Глава XXXII

Отъезжая с Биче и Ботвелем, я был стеснен, отлично понимая, что ́ стесняет меня. Я был неясен Биче, ее отчетливому представлению о людях и

положениях. Я вышел из карнавала в действие жизни, как бы просто открыв

тайную дверь, сам храня в тени свою душевную линию, какая, переплетясь с

явной линией, образовала узлы.

В экипаже я сидел рядом с Биче, имея перед собой Ботвеля, который, по

многим приметам, был для Биче добрым приятелем, как это случается между

молодыми людьми разного пола, связанными родством, обоюдной симпатией и

похожими вкусами. Мы начали разговаривать, но скоро должны были оставить

это, так как, едва выехав, уже оказались в действии законов игры — того

самого карнавального перевоплощения, в каком я кружился вчера. Экипаж

двигался с великим трудом, осыпанный цветным бумажным снегом, который почти

весь приходился на долю Биче, так же как и серпантин, медленно опускающийся

с балконов шуршащими лентами. Публика дурачилась, приплясывая, хохоча и

крича. Свет был резок и бесноват, как в кругу пожара. Импровизированные

оркестры с кастрюлями, тазами и бумажными трубами, издававшими дикий рев,

шатались по перекресткам. Еще не было процессий и кортежей; задавала тон

самая ликующая часть населения — мальчишки и подростки всех цветов кожи и

компании на балконах, откуда нас старательно удили серпантином.

Выбравшись на набережную, Ботвель приказал вознице ехать к тому месту,

где стояла «Бегущая по волнам», но, попав туда, мы узнали от вахтенного с

баркаса, что судно уведено на рейд, почему наняли шлюпку. Нам пришлось

обогнуть несколько пароходов, оглашаемых музыкой и освещенных иллюминацией.

Мы стали уходить от полосы берегового света, погрузясь в сумерки и затем в

тьму, где, заметив неподвижный мачтовый огонь, один из лодочников сказал:

— Это она.

— Рады ли вы? — спросил я, наклоняясь к Биче.

— Едва ли. — Биче всматривалась. — У меня нет чувства приближения к той

самой «Бегущей по волнам», о которой мне рассказывал отец, что ее выстроили

на дне моря, пользуясь рыбой пилой и рыбой-молотком, два поплевывающих на

руки молодца-гиганта: «Замысел» и «Секрет».

— Это пройдет, — заметил Ботвель. — Надо только приехать и осмотреться.

Ступить на палубу ногой, топнуть. Вот и все.

— Она как бы больна, — сказала Биче. — Недуг формальностей.. и довольно

жалкое прошлое.

— Сбилась с пути, — подтвердил Ботвель, вызвав смех.

— Говорят, нашли труп, — сказал лодочник, присматриваясь к нам. Он,

видимо, слышал обо всем этом деле. — У нас разное говорили...

— Вы ошибаетесь, — возразила Биче, — этого не могло быть.

Шлюпка стукнулась о борт. На корабле было тихо.

— Эй, на «Бегущей»! — закричал, вставая, Ботвель.

Над водой склонилась

неясная фигура. Это был агент, который, после недолгих переговоров,

приправленных интересующими его намеками благодарности, позвал матроса и

спустил трап.

Тотчас прибежал еще один человек; за ним третий. Это были Гораций и

повар. Мулат шумно приветствовал меня. Повар принес фонарь. При слабом,

неверном свете фонаря мы поднялись на палубу.

— Наконец-то! — сказала Биче тоном удовольствия, когда прошла от борта

вперед и обернулась. — В каком же положении экипаж?

Гораций объяснил, но так бестолково и суетливо, что мы, не дослушав,

все перешли в салон. Электричество, вспыхнув в лампах, осветило углы и

предметы, на которые я смотрел несколько дней назад. Я заметил, что прибрано

и подметено плохо; видимо, еще не улеглось потрясение, вызванное

катастрофой.

На корабле остались Гораций, повар, агент, выжидающий случая проследить

ходы контрабандной торговли, и один матрос; все остальные были арестованы

или получили расчет из денег, найденных при Гезе. Я не особо вникал в это,

так как смотрел на Биче, стараясь уловить ее чувства.

Она еще не садилась. Пока Ботвель разговаривал с поваром и агентом,

Биче обошла салон, рассматривая обстановку с таким вниманием, как если бы

первый раз была здесь. Однажды ее взгляд расширился и затих, и, проследив

его направление, я увидел, что она смотрит на сломанную женскую гребенку,

лежавшую на буфете.

— Ну, так расскажите еще, — сказала Биче, видя, как я внимателен к

этому ее взгляду на предмет незначительный и красноречивый. — Где вы

помещались? Где была ваша каюта? Не первая ли от трапа? Да? Тогда пройдемте

в нее.

Открыв дверь в эту каюту, я объяснил Биче положение действовавших лиц и

как я попался, обманутый мнимым раскаянием Геза.

— Начинаю представлять, — сказала Биче. — Очень все это печально. Очень

грустно! Но я не намереваюсь долго быть здесь. Взойдемте наверх.

— То чувство не проходит?

— Нет. Я хожу, как по чужому дому, случайно оказавшемуся похожим. Разве

не образовался привкус, невидимый след, с которым я так долго еще должна

иметь дело внутри себя? О, я так хотела бы, чтобы этого ничего не было!

— Вы оскорблены?

— Да, это настоящее слово. Я оскорблена. Итак, взойдемте наверх.

Мы вышли. Я ждал, куда она поведет меня, с волнением — и не ошибся:

Биче остановилась у трапа.

— Вот отсюда, — сказала она, показывая рукой вниз, за борт. — И... один!

Я, кажется, никогда не почувствую, не представлю со всей силой переживания,

как это могло быть. Один!

— Как — один?! — сказал я, забывшись.

Вдруг вся кровь хлынула к сердцу.

Я вспомнил, что сказала мне Фрези Грант. Но было уже поздно. Биче смотрела

на меня с тягостным, суровым неудовольствием. Момент молчания предал меня. Я

не сумел ни поправиться, ни твердостью взгляда отвести тайную мысль Биче, и

это передалось ей.

— Гарвей, — сказала она с нежной, и прямой силой, впервые зазвучавшей в

ее веселом, беспечном голосе. — Гарвей, скажите мне правду!