Глава XXVIII

К тому времени чувства мои были уже оглушены и захвачены так сильно,

что даже объявление ареста явилось развитием одной и той же неприятности. Но

неожиданное признание Бутлера хватило по оцепеневшим нервам, как новое

преступление, совершенное на глазах всех. Биче Сениэль рассматривала убийцу

расширенными глазами и, взведя брови, следила с пристальностью глубокого

облегчения за каждым его движением. Комиссар перешел из одного состояния в

другое — из состояния запутанности к состоянию иметь здесь, против себя,

подлинного преступника, которого считал туповатым свидетелем, — с апломбом

чиновника, приписывающего каждый, даже невольный успех влиянию своих личных

качеств.

— Этого надо было ожидать, — сказал он так значительно, что, должно

быть, сам поверил своим словам. — Элиас Бутлер, сознавшийся при свидетелях,

садитесь и изложите, как было совершено преступление.

— Я решил, — начал Бутлер, когда сам несколько освоился с перенесением

тяжести сцены, целиком обрушенной на него и бесповоротно очертившей тюрьму,

— я решил рассказать всё, так как иначе не будет понятен случай с убийством

Геза. Это — случай: я не хотел его убивать. Я молчал потому, что надеялся —

для барышни — на благополучный исход ее задержания. Оказалось иначе. Я увидел,

как сплелось подозрение вокруг невинного человека. Объяснения она не дала —

следовательно, ее надо арестовать. Так, это правильно. Но я не мог остаться

подлецом. Надо было сказать. Я слышал, что она выразила надежду на совесть

самого преступника. Эти слова я обдумывал, пока вы допрашивали других, и не

нашел никакого другого выхода, чем этот, — встать и сказать: Геза застрелил

я.

— Благодарю вас, — сказала Биче с участием, — вы честный человек, и я,

если понадобится, помогу вам.

— Должно быть, понадобится, — ответил Бутлер, подавленно улыбаясь. -

Ну-с, надо говорить всё. Итак, мы прибыли в Гель-Гью с контрабандой из

Дагона. Четыреста ящиков нарезных болтов. Желаете посмотреть?

Он вытащил предмет, который тайно отобрал от меня, и передал его

комиссару, отвинтив гайку.

— Заказные формы, — сказал комиссар, осмотрев начинку болта. — Кто же

изобрел такую уловку?

— Должен заявить, — пояснил Бутлер, — что все дело вел Гез. Это его

связи, и я участвовал в операции лишь деньгами. Мои отложенные за десять лет

триста пятьдесят фунтов пошли как пай. Я должен был верить Гезу на слово.

Гез обещал купить дешево, продать дорого. Мне приходилось, по нашим

расчетам, приблизительно тысяча двести фунтов. Стоило рискнуть. Знали обо

всем лишь я, Гез и Синкрайт. Женщины, которые плыли с нами сюда, не имели

отношения к этой погрузке и ничего не подозревали. Гез был против Гарвея,

так как, по крайней мнительности, опасался всего. Не очень был доволен,

откровенно сказать, и я, потому что как-никак чувствуешь себя спокойнее,

если нет посторонних. После того как произошел скандал, о котором вы уже

знаете, и, несмотря на мои уговоры, человека бросили в шлюпку миль за

пятьдесят от Дагона, а вмешаться как следует — значило потерять всё, потому

что Гез, взбесившись, способен на открытый грабеж, я за остальные дни

плавания начал подозревать капитана в намерении увильнуть от честной

расплаты. Он жаловался, что опиум обошелся вдвое дороже, чем он рассчитывал,

что он узнал в Дагоне о понижении цен, так что прибыль может оказаться

значительно меньше. Таким образом капитан подготовил почву и очень этим меня тревожил.

Синкрайту было просто обещано пятьдесят фунтов, и он был спокоен, зная,

должно быть, что всё пронюхает и добьется своего в большем размере, чем

надеется Гез. Я ничего не говорил, ожидая, что ́ будет в Гель-Гью. Еще висела

эта история с Гарвеем, которую мы думали миновать, пробыв здесь не более

двух дней, а потом уйти в Сан-Губерт или еще дальше, где и отстояться, пока

не замрет дело. Впрочем, важно было прежде всего продать опий.

Гез утверждал, что переговоры с агентом по продаже ему партии железных

болтов будут происходить в моем присутствии, но, когда мы прибыли, он

устроил, конечно, всё самостоятельно. Он исчез вскоре после того, как мы

отшвартовались, и явился веселый, только стараясь казаться озабоченным. Он

показал деньги.

«Вот все, что удалось получить, — так он заявил мне. — Всего

три тысячи пятьсот. Цена товара упала, наши приказчики предложили ждать

улучшения условий сбыта или согласиться на три тысячи пятьсот фунтов за

тысячу сто килограммов».

Мне приходилось, по расчету моих и его денег, — причем он уверял, что

болты стоили ему по три гинеи за сотню, — непроверенные остатки. Я выделился,

таким образом, из расчета пятьсот за триста пятьдесят, и между нами

произошла сцена. Однако доказать ничего было нельзя, поэтому я вчера же

направился к одному сведущему по этим делам человеку, имя которого называть

не буду, и я узнал от него, что наша партия меньше, как за пять тысяч, не

может быть продана, что цена держится крепко.

Обдумав, как уличить Геза, мы отправились в один склад, где мой

знакомый усадил меня за перегородку, сзади конторы, чтобы я слышал разговор.

Человек, которого я не видел, так как он был отделен от меня перегородкой, в

ответ на мнимое предложение моего знакомого сразу же предложил ему четыре с

половиной фунта за килограмм, а когда тот начал торговаться, накинул пять

и даже пять с четвертью. С меня было довольно. Угостив человека за услугу, я

отправился на корабль и, как Гез уже переселился сюда, в гостиницу,

намереваясь широко пожить, пошел к нему, но его не застал. Был я еще

вечером — раз, два, три раза, и безуспешно. Наконец сегодня утром, около

десяти часов, я поднялся по лестнице со двора и, никого не встретив,

постучал к Гезу. Ответа я не получил, а тронув за ручку двери, увидел, что

она не заперта, и вошел. Может быть, Гез в это время ходил вниз жаловаться

на Пегги.

Так или иначе, но я был здесь один в комнате, с неприятным стеснением,

не зная — оставаться ждать или выйти разыскивать капитана. Вдруг я услышал

шаги Геза, который сказал кому-то: «Она должна явиться немедленно».

Так как я напряженно думал несколько дней о продаже, то подумал,

что слова Геза относятся к одной пожилой даме, с которой он вел эти дела.

Не могло представиться лучшего случая узнать все. Сообразив свои выгоды, я быстро проник в шкаф, который стоит у двери, и прикрыл его изнутри, решаясь на всё.

Я дополнил свой план, уже стоя в шкафу. План был очень прост: услышать, что

говорит Гез с дамой-агентом, и, разузнав точные цифры, если они будут

произнесены, явиться в благоприятный момент. Ничего другого не оставалось.

Гез вошел, хлопнув дверью. Он метался по комнате, бормоча: «Я вам покажу! Вы

меня мало знаете, подлецы».

Некоторое время было тихо. Гез, как я видел его в щель, стоял

задумчиво, напевая, потом вздохнул и сказал: «Проклятая жизнь!»

Тогда кто-то постучал в дверь, и, быстро кинувшись ее открыть, он

закричал: «Как?! Может ли быть?! Входите же скорее и докажите мне, что я не

сплю!»

Я говорю о барышне, которая сидит здесь. Она отказалась войти и

сообщила, что приехала уговориться о месте для переговоров. Каких — не имею

права сказать...

Бутлер замолчал, предоставляя комиссару обойти это положение вопросом о

том, что произошло дальше, или обратиться за разъяснением к Бичи, которая

заявила:

— Мне нет больше причины скрывать свое имя. Меня зовут Биче Сениэль. Я

пришла к Гезу условиться, где встретиться с ним относительно выкупа корабля

«Бегущая по волнам». Это судно принадлежит моему отцу. Подробности я

расскажу после.

— Я вижу уже, — ответил комиссар с некоторой поспешностью, позволяющей

сделать благоприятное для девушки заключение, — что вы будете допрошены как

свидетельница.

Бутлер продолжал:

— Она отказалась войти, и я слышал, как Гез говорил в коридоре, получая

такие же тихие ответы. Не знаю, сколько прошло времени. Я был разозлен тем,

что напрасно засел в шкаф, но выйти не мог, пока не будет никого в коридоре

и комнате. Даже если бы Гез запер помещение на ключ, наружная лестница,

которая находится под самым окном, оставалась в моем распоряжении. Это меня

несколько успокаивало.

Пока я соображал так, Гез возвратился с дамой, и разговор возобновился.

Барышня сама расскажет, что произошло между ними. Я чувствовал себя так

гнусно, что забыл о деньгах. Два раза я хотел ринуться из шкафа, чтобы

прекратить безобразие. Гез бросился к двери и запер ее на ключ. Когда

барышня вскочила на окно и спрыгнула вниз, на ту лестницу, что я видел в

свою щель, Гез сказал: «О мука! Лучше умереть!» Подлая мысль двинула меня

открыто выйти из шкафа. Я рассчитывал на его смущение и расстройство. Я

решился на шантаж и не боялся нападения, так как со мной был мой револьвер.

Гез был убит быстрее, чем я вышел из шкафа. Увидев меня, должно быть

взволнованного и бледного, он сначала отбежал в угол, потом кинулся на меня,

как отраженный от стены мяч. Никаких объяснений он не спрашивал. Слезы текли

по его лицу. Он крикнул: «Убью, как собаку!» — и схватил со стола револьвер.

Тут бы мне и конец. Вся его дикая радость немедленной расправы передалась

мне. Я закричал, как он, и увидел его лоб. Не знаю, кажется мне это или я

где-то слышал действительно, я вспомнил странные слова: «Он получит пулю в

лоб...» — и мою руку без прицела, вместе с движением и выстрелом, повело

куда надо, как магнитом. Выстрела я не слышал. Гез уронил револьвер,

согнулся и стал качать головой. Потом он ухватился за стол, пополз вниз и

растянулся. Некоторое время я не мог двинуться с места, но надо было уйти. Я

открыл дверь и на носках пробежал к лестнице, все время ожидая, что буду

схвачен за руку или окликнут. Но я опять, как когда пришел, решительно

никого не встретил и вскоре был на улице. С минуту я то уходил прочь, то

поворачивал обратно, начав сомневаться, было ли то, что было. В душе и

голове гул был такой, как если бы я лежал среди рельсов под мчавшимся поездом.

Все звуки кричали, все было страшно и ослепительно. Тут я увидел Гарвея и

очень обрадовался, но не мог радоваться по-настоящему. Мысли появлялись

очень быстро и с силой. Так я, например, узнав, что Гарвей идет к Гезу,

немедленно, с совершенным убеждением порешил, что если есть на меня

какие-нибудь неведомые мне подозрения, лучше всего будет войти теперь же с

Гарвеем. Я думал, что барышня уже далеко. Ничего подобного, такого, чем

обернулось все это несчастье, мне не пришло даже в голову. Одно стояло в

уме: «Я вошел и увидел, и я так же поражен, как и все». Пока я здесь сидел,

я внутренне отошел, а потому не мог больше молчать.

На этих словах показание Бутлера отзвучало и смолкло. Он то вставал, то

садился.

— Дайте вашу руку, Бутлер, — сказала Биче. Она взяла его руку,

протянутую медленно и тяжело, и крепко встряхнула ее. — Вы тоже не виноваты,

а если бы и были виноваты, не виновны теперь. — Она обратилась к комиссару:

— Должна говорить я.

— Желаете дать показания наедине?

— Только так.

— Элиас Бутлер, вы арестованы. Томас Гарвей — вы свободны и обязаны

явиться свидетелем по вызову суда.

Полисмены, присутствие которых только теперь стало заметно, увели

Бутлера. Я вышел, оставив Биче и условившись с ней, что буду ожидать ее в

экипаже. Пройдя сквозь коридор, такой пустой утром и так полный теперь

набившейся изо всех щелей квартала толпой, разогнать которую не могли

никакие усилия, я вышел через буфет на улицу. Неподалеку стоял кеб. Я нанял

его и стал ожидать Биче, дополняя воображением немногие слова Бутлера — те,

что развертывались теперь в показание, тяжелое для женщины и в особенности

для девушки. Но уже зная ее немного, я не мог представить, чтобы это

показание было дано иначе, чем те движения женских рук, которые мы видим с

улицы, когда они раскрывают окно в утренний сад.