Глава XXVI

— Да, — сказал Бутлер после молчания, установившего смерть, — можно

было стучать громко или тихо — все равно. Пуля в лоб. Точно так, как вы

хотели.

Я подошел к трупу, обойдя его издали, чтобы не ступить в кровь,

подтекавшую к порогу из простреленной головы Геза.

Он лежал на спине, у стола, посредине комнаты, наискось к входу. На нем

был белый костюм. Согнутая правая нога отвалилась коленом к двери;

расставленные и тоже согнутые руки имели вид усилия приподняться. Один глаз

был наполовину открыт, другой, казалось, высматривает из-под неподвижных

ресниц. Растекавшаяся по лицу и полу кровь не двигалась, отражая, как лужа,

соседний стул; рана над переносицей слегка припухла. Гез умер не позже

получаса, может быть, час назад. Большая комната имела неубранный вид. На

полу блестели револьверные гильзы. Диван с валяющимися на нем газетами,

пустые бутылки по углам, стаканы и недопитая бутыль на столе, среди сигар,

галстуков и перчаток; у двери — темный старинный шкаф, в бок которому

упиралась железная койка с наспех наброшенным одеялом, — вот все, что я

успел рассмотреть, оглянувшись несколько раз. За головой Геза лежал

револьвер. В задней стене, за столом, было раскрытое окно.

Дверь, стукнувшись о шкаф, отскочила, начав медленно закрываться сама.

Бутлер, заметив это, распахнул ее настежь и укрепил.

— Мы не должны закрываться, — резонно заметил он. — Ну что же, следует

идти звать — объявить, что капитан Гез убит — убит или застрелился. Он

мертв.

Ни он, ни я не успели выйти. С двух сторон коридора раздался шум;

справа кто-то бежал, слева торопливо шли несколько человек. Бежавший справа,

дородный мужчина с двойным подбородком и угрюмым лицом, заглянул в дверь;

его лицо дико исказиллсь, и он пробежал мимо, махая рукой к себе; почти тотчас

он вернулся и вошел первым. Благоразумие требовало не проявлять суетливости,

поэтому я остался, как стоял, у стола. Бутлер, походив, сел; он был сурово

бледен и нервно потирал руки. Потом он встал снова.

Первым, как я упомянул, вбежал дородный человек. Он растерялся. Затем,

среди разом нахлынувшей толпы — человек пятнадцати, — появилась молодая

женщина или девушка в светлом полосатом костюме и шляпе с цветами. Она тесно

была окружена и внимательно, осторожно спокойна. Я заставил себя узнать

ее. Это была Биче Сениэль, сказавшая, едва вошла и заметила, что я тут: «Эти

люди мне неизвестны».

Я понял. Должно быть, это понял и Бутлер, видевший у Геза совершенно

схожий портрет, так как испуганно взглянул на меня. Итак, поразившись, мы

продолжали ее не знать. Она этого хотела, стало быть, имела к тому

причины. Пока, среди шума и восклицаний, которыми еще более ужасали себя все

эти ворвавшиеся и содрогнувшиеся люди, я спросил Биче взглядом. «Нет», -

сказали ее ясные, строго покойные глаза, и я понял, что мой вопрос просто

нелеп.

В то время как набившаяся толпа женщин и мужчин, часть которых стояла у

двери, хором восклицала вокруг трупа, Биче, отбросив с дивана газеты, села

и слегка, стесненно вздохнула. Она держалась прямо и замкнуто. Она

постукивала пальцами о ручку дивана, потом с выражением осторожно

переходящей грязную улицу взглянула на Геза и, поморщась, отвела взгляд.

— Мы задержали ее, когда она сходила по лестнице, — объявил высокий

человек в жилете, без шляпы, с худым, жадным лицом. Он толкнул красную от

страха жену. — Вот то же скажет жена. Эй, хозяин! Гарден! Мы оба задержали

ее на лестнице!

— А вы кто такой? — осведомился Гарден, оглядывая меня. Это был

дородный человек, вбежавший первым.

Женщина, встретившая нас в коридоре, все еще была со щеткой. Она

выступила и показала на Бутлера, потом на меня.

— Бутлер и тот джентльмен пришли только что, они еще спрашивали — дома

ли Гез? Ну, вот — только зайти сюда.

— Я помощник убитого, — сказал Бутлер. — Мы пришли вместе. Постучали,

вошли и увидели.

Теперь внимание всех было сосредоточено на Биче. Вошедшие объявили

Гардену, что пробегавший по двору мальчик заметил соскочившую из окна на

лестницу нарядную молодую даму. Эта лестница, которую я увидел, выглянув в

окно, вела под крышу дома, проходя наискось вверх стены, и на небольшом

расстоянии под окном имела площадку. Биче сделала движение сойти вниз, затем

поднялась наверх и остановилась за выступом фасада. Мальчик сказал об этом

вышедшей во двор женщине, та позвала мужа, работавшего в сарае, и когда они

оба направились к лестнице, послышался выстрел. Он раздался в доме, но где

— свидетели не могли знать. Биче уже шла внизу мимо стены, направляясь к

воротам. Ее остановили. Еще несколько людей выбежали на шум. Биче пыталась

уйти. Задержанная, она не хотела ничего говорить. Когда какой-то мужчина

вознамерился схватить ее за руку, она перестала сопротивляться и объявила,

что вышла от капитана Геза потому, что она была заперта в комнате. Затем все

поднялись в коридор и теперь не сомневались, что поймали убийцу.

Пока происходили эти объяснения, я был так оглушен, сбит и

противоречив в мыслях, что, хотя избегал подолгу смотреть на Биче, все же

еще раз спросил ее взглядом, незаметно для других, и тотчас ее взгляд мне

точно сказал: «Нет». Впрочем, довольно было видеть ее безыскусственную

чуждость происходящему. Я подивился этому возвышенному самообладанию в таком

месте и при подавляющих обстоятельствах. Все, что говорилось вокруг, она

выслушивала со вниманием, видимо, больше всего стараясь понять, как

произошла неожиданная трагедия. Я подметил некоторые взгляды, которые как бы

совестились останавливаться на ее лице, — так было оно не похоже на то, чтобы

ей быть здесь.

Среди общего волнения за стеной раздались шага; люди, стоявшие в

дверях, отступили, пропустив представителей власти. Вошел комиссар, высокий

человек в очках, с длинным деловым лицом; за ним врач и два полисмена.

— Кем был обнаружен труп? — спросил комиссар, оглядывая толпу.

Я, а затем Бутлер сообщили ему о своем мрачном визите.

— Вы останетесь. Кто хозяин?

— Я. — Гарден принес к столу стул, и комиссар сел.

Расставив колени и

опустив меж них сжатые руки, он некоторое время смотрел на Геза, в то время

как врач, подняв тяжелую руку и помяв пальцами кожу лба убитого,

констатировал смерть, последовавшую, по его мнению, не позднее получаса

назад.

Худой человек в жилете снова выступил вперед и, указывая на Биче

Сениэль, объяснил, как и почему она была задержана во дворе.

При появлении полиции Биче не изменила положения, лишь взглядом

напомнила мне, что я не знаю ее. Теперь она встала, ожидая вопросов.

Комиссар тоже встал, причем по выражению его лица было видно, что он

признает редкость такого случая в своей практике.

— Прошу вас сесть, — сказал комиссар. — Я обязан составить

предварительный протокол. Объявите ваше имя.

— Оно останется неизвестным, — ответила Биче, садясь на прежнее место.

Она подняла голову и, начав было краснеть, прикусила губу.

Комиссар сказал:

— Хозяин, удалите всех, останутся вы, дама и вот эти два джентльмена.

Неизвестная, объясните ваше поведение и присутствие в этом доме.

— Я ничего не объясню вам, — сказала Биче так решительно, хотя мягким

тоном, что комиссар с особым вниманием посмотрел на нее.

В это время все, кроме Биче, Гардена, меня и Бутлера, покинули комнату.

Дверь закрылась. За ней слышны были шепот и осторожные шаги любопытных.

— Вы отказываетесь отвечать на вопрос? — спросил комиссар с той дозой

официального сожаления к молодости и красоте главного лица сцены, какая была

отпущена ему характером его службы.

— Да. — Биче кивнула. — Я отказываюсь отвечать. Но я желаю сделать

заявление. Я считаю это необходимым. После того вы или прекратите допрос,

или он будет продолжаться у следователя.

— Я слушаю вас.

— Конечно, я непричастна к этому несчастью или преступлению. Ни здесь,

ни в городе нет ни одного человека, кто знал бы меня.

— Это — всё? — сказал комиссар, записывая ее слова. — Или, может быть,

подумав, вы пожелаете что-нибудь прибавить? Как вы видите, произошло

убийство или самоубийство, — мы пока что не знаем. Вас видели спрыгнувшей из

окна комнаты на площадку наружной лестницы. Поставьте себя на мое место в

смысле отношения к вашим действиям.

— Они подозрительны, — сказала девушка с видом человека, тщательно

обдумывающего каждое слово. — С этим ничего не поделаешь. Но у меня есть

свои соображения, есть причины, достаточные для того, чтобы скрыть имя и

промолчать о происшедшем со мной. Если не будет открыт убийца, я, конечно,

буду вынуждена дать свое — о! — очень несложное показание, но объявить, кто ́ я, теперь, со всем тем, что вынудило меня явиться сюда, мне нельзя. У меня

есть отец, восьмидесятилетний старик. У него уже был удар. Если он прочтет в

газетах мою фамилию, это может его убить.

— Вы боитесь огласки?

— Единственно. Кроме того, показание по существу связано с моим именем,

и, объявив, в чем было дело, я, таким образом, все равно что назову себя.

— Так, — сказал комиссар, поддаваясь ее рассудительному, ставшему

центром настроения всей сцены тону. — Но не кажется ли вам, что, отказываясь

дать объяснение, вы уничтожаете существенную часть дознания, которая,

конечно, отвечает вашему интересу?

— Не знаю. Может быть, даже нет. В этом-то и горе. Я должна ждать. С

меня довольно сознания непричастности, если уж я не могу иначе помочь себе.

— Однако, — возразил комиссар, — не ждете же вы, что виновный явится и

сам назовет себя?

— Это как раз единственное, на что я надеюсь пока. Откроет себя или

откроют его.

— У вас нет оружия?

— Я не ношу оружия.

— Начнем по порядку, — сказал комиссар, записывая, что услышал.