Глава XXXIV
Я проснулся один, в десять часов утра. Кука не было. Его постель стояла
нетронутой. Следовательно, он не ночевал, и, так как был только рад
случайному одиночеству, я более не тревожил себя мыслями о его судьбе.
Когда я оделся и освежил голову потоками ледяной воды, слуга доложил,
что меня внизу ожидает дама. Он также передал карточку, на которой я прочел:
«Густав Бреннер, корреспондент «Рифа». Догадываясь, что могу видеть Биче
Сениэль, я поспешно сошел вниз. Довольно мне было увидеть вуаль, чтобы
нравственная и нервная ломота, благодаря которой я проснулся с
неопределенной тревогой, исчезла, сменяясь мгновенно чувством такой сильной
радости, что я подошел к Биче с искренним, невольным возгласом:
— Слава богу, что это вы, Биче, а не другой кто-нибудь, кого я не знаю.
Она, внимательно всматриваясь, улыбнулась и подняла вуаль.
— Как вы бледны! — сказала, помолчав, девушка. — Да, я уезжаю; сегодня
или завтра, еще неизвестно. Я пришла так рано потому, что... это необходимо.
Мы разговаривали, стоя в небольшой гостиной, где была дверь в сад,
обнесенный глухой стеной. Кроме Биче, с кресла поднялся, едва я вошел,
длинный молодой человек с красным тощим лицом, в пенсне и с портфелем. Мне
было тяжело говорить с ним, так как, не глядя на Биче, я видел лишь ее одну,
и даже одна потерянная минута была страданием. Но Густав Бреннер имел право
надоесть, раскланяться и уйти. Извиняясь перед девушкой, которая отошла к
двери и стала смотреть в сад, я спросил Бреннера, чем могу быть ему полезен.
Он посвятил меня в столь мне хорошо известное дело смерти капитана Геза
и выразил желание получить для газеты интересующие его сведения о моем
сложном участии.
Не было другого выхода отделаться от него. Я сказал:
— К сожалению, я не тот, которого вы ищете. Вы — жертва случайного
совпадения имен: тот Томас Гарвей, который вам нужен, сегодня не ночевал. Он
записан здесь под фамилией Ариногел Кук, и, так как он мне сам в том
признался, я не вижу надобности скрывать это.
Благодаря тяжести, лежавшей у меня на сердце, потому что слова Биче об
ее отъезде были только что произнесены, я сохранил совершенное спокойствие.
Бреннер насторожился; даже его уши шевельнулись от неожиданности.
— Одно слово... прошу вас... очень вас прошу, — поспешно проговорил он,
видя, что я намереваюсь уйти. — Ариногел Кук?.. Томас Гарвей... его
рассказ... может быть вам известно...
— Вы должны меня извинить, — сказал я твердо, — но я очень занят.
Единственное, что я могу указать, — это место, где вы должны найти мнимого
Кука. Он — у стола, который занимает добровольная стража «Бегущей». На нем
розовая маска и желтое домино.
Биче слушала разговор. Она, повернув голову, смотрела на меня с
изумлением и одобрением. Бреннер схватил мою руку, отвесил глубокий,
сломавший его длинное тело поклон и, поворотясь, кинулся аршинными шагами
уловлять Кука.
Я подошел к Биче.
— Не будет ли вам лучше в саду? — сказал я. — Я вижу в том углу тень.
Мы прошли и сели; от входа нас заслоняли розовые кусты.
— Биче, — сказал я, — вы очень, очень серьезны. Что произошло? Что
мучает вас?
Она взглянула застенчиво, как бы издалека, закусив губу, и тотчас
перевела застенчивость в так хорошо знакомое мне, открытое упорное
выражение.
— Простите мое неумение дипломатически окружать вопрос, — произнесла
девушка. — Вчера... — Гарвей! Скажите мне, что вы пошутили!
— Как бы я мог? И как бы я смел?
— Не оскорбляйтесь. Я буду откровенна, Гарвей, так же, как были
откровенны вы в театре. Вы сказали тогда не много и... много. Я — женщина, и
я вас очень хорошо понимаю. Но оставим пока это. Вы мне рассказали о Фрези
Грант, и я бы вам поверила, но не так, как, может быть, хотели бы вы. Я
поверила в это, как в недействительность, выраженную вашей душой, как
верят в рисунок Калло, Фрагонара, Бердслэя; я не была с вами тогда.
Клянусь, никогда так много не говорила я о себе и с таким чувством странной
досады! Но если бы я поверила, я была бы, вероятно, очень несчастна.
— Биче, вы не правы.
— Непоправимо права. Гарвей, мне девятнадцать лет. Вся жизнь для меня
чудесна. Я даже еще не знаю ее как следует. Уже начал двоиться мир
благодаря вам: два желтых платья, две «Бегущие по волнам» и... два человека в
одном! — Она рассмеялась, но неспокоен был ее смех. — Да, я очень
рассудительна, — прибавила Биче задумавшись, — а это, должно быть, нехорошо.
Я в отчаянии от этого!
— Биче, — сказал я, ничуть не обманываясь блеском ее глаз, но говоря
только слова, так как ничем не мог передать ей самого себя. — Биче, все
открыто для всех.
— Для меня — закрыто. Я слепая. Я вижу тень на песке, розы и вас, но я
слепа в том смысле, какой вас делает для меня почти неживым. Но я шутила. У
каждого человека свой мир. Гарвей, этого не было?!
— Биче, это было, — сказал я. — Простите меня.
Она взглянула с легким, задумчивым утомлением, затем, вздохнув, встала.
— Когда-нибудь мы встретимся, быть может, и поговорим еще раз. Не так
это просто. Вы слышали, что произошло ночью?
Я не сразу понял, о чем спрашивает она. Встав сам, я знал без
дальнейших объяснений, что вижу Биче последний раз, последний раз говорю с
нею, — моя тревога вчера и сегодня была верным предчувствием. Я вспомнил, что
надо ответить.
— Да, я был там, — сказал я, уже готовясь рассказать ей о своем
поступке, но испытал такое же мозговое отвращение к бесцельным словам, какое
было в Лиссе, при разговоре со служащим гостиницы «Дувр», тем более что я
поставил бы и Биче в необходимость затянуть конченный разговор. Следовало
сохранить внешность недоразумения, зашедшего дальше, чем полагали. — Итак, вы едете?
— Я еду сегодня. — Она протянула руку. — Прощайте, Гарвей, — сказала
Биче, пристально смотря мне в глаза. — Благодарю вас от всей души. Не надо,
я выйду одна.
— Как все распалось, — сказал я. — Вы напрасно провели столько дней в
пути. Достигнуть цели и отказаться от нее, — не всякая женщина могла бы
поступить так. Прощайте, Биче! Я буду говорить с вами еще долго после того,
как вы уйдете.
В ее лице тронулись какие-то оставшиеся непроизнесенными слова, и она
вышла. Некоторое время я стоял, бесчувственный к окружающему, затем увидел,
что стою так же неподвижно — не имея сил, ни желания снова начать жить — у
себя в номере. Я не помнил, как поднялся сюда. Постояв, я лег, стараясь
победить страдание какой-нибудь отвлекающей мыслью, но мог только до
бесконечности представлять исчезнувшее лицо Биче.
— Если так, — сказал я в отчаянии, — если, сам не зная того, я
стремился к одному горю — о Фрези Грант, нет человеческих сил терпеть!
Избавь меня от страдания!
Надеясь, что мне будет легче, если я уеду из Гель-Гью, я сел вечером в
шестичасовой поезд, так и не увидев более Кука, который, как стало известно
впоследствии из газет, был застрелен при нападении на дом Граса Парана. Его двойственность, его мрачный сарказм и смерть за статую Фрези Грант, за некий
свой, тщательно охраняемый угол души, — долго волновали меня как пример
малого знания нашего о людях.
Я приехал в Лисс в десять часов вечера, тотчас направясь к Филатру. Но
мне не удалось поговорить с ним. Хотя все окна его дома были ярко освещены,
а дверь открыта, как будто здесь что-то произошло, меня никто не встретил
при входе. Изумленный, я дошел до приемной, наткнувшись на слугу, имевшего
растерянный и праздничный вид.
— Ах, — шепотом сказал он, — едва ли доктор может... Я даже не знаю, где
он. Они бродят по всему дому — он и его жена. Тут у нас такое произошло!
Только что перед вашим приходом...
Поняв, что произошло, я запретил докладывать о себе и, повернув
обратно, увидел через раскрытую дверь молодую женщину, сидевшую довольно
далеко от меня на низеньком кресле. Доктор стоял, держа ее руки в своих,
спиной ко мне. Виноватая и простивший были совершенно поглощены друг другом.
Я и слуга тихо, как воры, прошли один за другим на носках к выходу, который
теперь был тщательно заперт. Едва ступив на тротуар, я с стеснением подумал,
что Филатру все эти дни будет не до друзей. К тому же его положение
требовало, чтобы он первый захотел теперь видеть меня у себя.
Я удалился с особым настроением, вызванным случайно замеченной сценой,
которая, среди вечерней тишины, напоминала мне внезапный порыв Дэзи:
единственное, чем я был равен в эту ночь Фалатру, нашедшему свое
несбывшееся. Я услышал, как она говорит, шепча: «Да, что же мне теперь
делать?»
Другой голос, звонкий и ясный, сказал мягко, подсказывая ответ:
«Гарвей, — этого не было?»
— Было, — ответил я опять, как тогда. — Это было, Биче, простите меня.