Глава XXIX

Мне пришлось ждать почти час. Непрестанно оглядываясь или выходя из

экипажа на тротуар, я был занят лишь одной навязчивой мыслью: «Ее еще нет».

Ожидание утомило меня более, чем что-либо другое в этой мрачной истории.

Наконец я увидел Биче. Она поспешно шла и, заметив меня, обрадованно

кивнула. Я помог ей усесться и спросил, желает ли Биче ехать домой одна.

— Да и нет. Хотя я утомлена, но по дороге мы поговорим. Я вас не

приглашаю теперь, так как очень устала.

Она была бледна и досадовала. Прошло несколько минут молчаливой езды,

пока Биче заговорила о Гезе.

— Он запер дверь. Произошла сцена, которую я постараюсь забыть. Я не

испугалась, но была так зла, что сама могла бы убить его, если бы у меня

было оружие. Он обхватил меня и, кажется, пытался поцеловать. Когда я

вырвалась и подбежала к окну, я увидела, что могу избавиться от него. Под

окном проходила лестница, и я спрыгнула на площадку. Как хорошо, что вы тоже

пришли туда!

— Увы, я не мог ничем вам помочь!

— Достаточно, что вы там были. К тому же вы старались если не обвинить

себя, то внушить подозрение. Я вам очень благодарна, Гарвей. Вечером вы

придете к нам? Я назначу теперь же, когда встретиться. Я предлагаю в семь. Я

хочу вас видеть и говорить с вами. Что вы скажете о корабле?

— «Бегущая по волнам», — ответил я, — едва ли может быть передана вам в

ближайшее время, так как, вероятно, произойдет допрос остальной команды,

Синкрайта и судно не будет выпущено из порта, пока права Сениэлей не

установит портовый суд, а для этого необходимо снестись с Брауном.

— Я не понимаю, — сказала Биче, задумавшись, — каким образом получилось

такое грозное и грязное противоречие. С любовью был построен этот корабль.

Он возник из внимания и заботы. Он был чист. Едва ли можно будет забыть о

его падении, о тех историях, какие произошли на нем, закончившись гибелью

троих людей: Геза, Бутлера и Синкрайта, которого, конечно, арестуют.

— Вы были очень испуганы?

— Нет. Но тяжело видеть мертвого человека, который лишь несколько минут

назад говорил, как в бреду, и, вероятно, искренне. Мы почти приехали, так как

за этим поворотом, налево, тот дом, где я живу.

Я остановил экипаж у старых каменных ворот с фасадом внутри двора и

простился. Девушка быстро пошла внутрь; я смотрел ей вслед. Она обернулась

и, остановясь, пристально посмотрела на меня издали, но без улыбки. Потом,

сделав неопределенное усталое движение, исчезла среди деревьев, и я поехал в

гостиницу.

Было уже два часа. Меня встретил Кук, который при дневном свете

выглядел теперь вялым. Цвет его лица далеко уступал розовому сиянию

прошедшей ночи. Он был или озабочен, или в неудовольствии по неизвестной

причине. Кук сообщил, что привезли мои вещи. Действительно, они лежали

здесь в полном порядке, с письмом, засунутым в щель чемодана. Я распечатал

конверт, оказавшийся запиской от Дэзи. Девушка извещала, что «Нырок» уходит

в обратный путь послезавтра, что она надеется попрощаться со мной,

благодарит за книги и просит еще раз извинить за вчерашнюю выходку. «Но это

было смешно, — стояло в конце. — Вы, значит, видели еще одно такое же

платье, как у меня. Я хотела быть скромной, но не могу. Я очень любопытна.

Мне нужно вам очень много сказать».

Как я ни был полон Биче, мое отношение к ней погрузилось в дым тревоги

и нравственного бедствия, испытанного сегодня, разогнать которое могло

только дальнейшее нормальное течение жизни, а потому эта милая и простая

записка Дэзи была как ее улыбка. Я словно услышал еще раз звучный, горячий

голос, меняющийся в выражении при каждом колебании настроения. Я решил

отправиться на «Нырок» завтра утром. Тем временем состояние Кука начало меня

беспокоить, так как он мрачно молчал и грыз ногти — привычка, которую

ненавижу. Встретившись глазами, мы довольно долго осматривали друг друга,

пока Кук, наконец, не вышел из тягостного момента глубоким вздохом и кратким

упоминанием о черте. Соболезнуя, я получил ответ, что у него припадок

неврастении.

— Как я вам себя рекомендовал — это все верно, — говорил Кук, бешено

разламывая спичечную коробку, — то есть что я сплетник, сплетник по убеждению, по

призванию, наконец, по эстетическому уклону. Но я также и неврастеник. За

завтраком был разговор об орехах. У одного человека червь погубил урожай.

Что, если бы это случилось со мной? Мои сады! Мои замечательные орехи! Не

могу представить в белом сердце ореха — червя, несущего пыль, горечь,

пустоту. Мне стало грустно, и я должен отправиться домой, чтобы посмотреть,

хороши ли мои орехи. Мне не дает покоя мысль, что их, может быть, грызут

черви.

Я высказал надежду, что это пройдет у него к вечеру, когда среди толп,

музыки, затей и цветов загремит карнавальное торжество, но Кук отнесся

философически.

— Я смотрю мрачно, — сказал он, шагая по комнате, засунув руки за спину

и смотря в пол. — Мне рисуется такая картина. В мраке расположены сильно

озаренные круги, а между ними — черная тень. На свет из тени мчатся веселые

простаки. Эти круги — ловушки. Там расставлены стулья, зажжены лампы, играет

музыка и много хорошеньких женщин. Томный вальс вежливо просит вас обнять

гибкую талию. Талия за талией, рука за рукой наполняют круг звучным и

упоительным вихрем. Огненные надписи вспыхивают под ногами танцующих. Они

гласят: «Любовь навсегда!», «Ты муж, я жена!», «Люблю и страдаю и верю в

невозможное счастье!», «Жизнь так хороша!», «Отдадимся веселью, а завтра —

рука об руку, до гроба, вместе с тобой!» Пока это происходит, в тени едва

можно различить силуэты тех же простаков, то есть их двойники. Прошло,

скажем, десять лет. Я слышу там зевоту и брань, могильную плиту будней,

попреки и свару, тайные низменные расчеты, хлопоты о детишках, бьющих,

валяясь на полу, ногами в тщетном протесте против такой участи, которую

предчувствуют они, наблюдая кислую мнительность когда-то обожавших друг

друга родителей. Жена думает о другом: он только что прошел мимо окна.

«Когда-то я был свободен, — думает муж, — и я очень любил танцевать

вальс»... Кстати, — ввернул Кук, несколько отходя и втягивая воздух

ноздрями, как прибежавшая на болото собака, — вы не слышали ничего о Флоре

Салье? Маленькая актриса, приехавшая из Сан-Риоля? О, я вам расскажу! Ее

содержит Чемпс, владелец бюро похоронных процессий. Оригинал Чемпс завоевал

сердце Салье тем, что преподнес ей восхитительный бархатный гробик,

наполненный ювелирными побрякушками. Его жена разузнала. И вот...

Видя, что Кук действительно сплетник, я уклонился от выслушивания

подробностей этой истории просто тем, что взял шляпу и вышел, сославшись на

неотложные дела, но он, выйдя со мной в коридор, кричал вслед окрепшим

голосом:

— Когда вернетесь, я расскажу! Тут есть еще одна история, которая...

Желаю успеха!

Я ушел под впечатлением этого громкого свиста, выражавшего окончательное

исчезновение неврастении. Моей целью было увидеть Дэзи, не откладывая это на

завтра, но, сознаюсь, я пошел теперь только потому, что не хотел и не мог

после утренней картины в портовой гостинице внимать болтовне Кука.