Глава XXVII

Пока происходил разговор, я, слушая его, обдумывал, как отвести это,

несмотря на отрицающие преступление внешность и манеру Биче, яркое и

сильное подозрение, полное противоречий. Я сидел между окном и столом,

задумчиво вертя в руках нарезной болт с глухой гайкой. Я механически взял

его с маленького стола у стены и, нажимая гайку, заметил, что она

свинчивается. Бутлер сидел рядом. Рассеянный интерес к такому странному

устройству глухого конца на болте заставил меня снять гайку. Тогда я увидел,

что болт этот высверлен и набит до краев плотной темной массой, напоминающей

засохшую краску. Я не успел ковырнуть странную начинку, как, быстро

подвинувшись ко мне, Бутлер провел левую руку за моей спиной к этой вещи,

которую я продолжал осматривать, и, дав мне понять взглядом, что болт

следует скрыть, взял его у меня, проворно сунув в карман. При этом он

кивнул. Никто не заметил его движений. Но я успел почувствовать легкий запах

опиума, который тотчас рассеялся. Этого было довольно, чтобы я испытал

обманный толчок мыслей, как бы бросивших вдруг свет на события утра, и

второй, вслед за этим, более вразумительный, то есть сознание, что желание

Бутлера скрыть тайный провоз яда ничего не объясняет в смысле убийства и

ничем не спасает Биче. Мало того, по молчанию Бутлера относительно ее имени

— а как я уже говорил, портрет в каюте Геза не оставлял ему сомнений — я

думал, что хотя и не понимаю ничего, но будет лучше, если болт исчезнет.

Оставив Биче в покое, комиссар занялся револьвером, который лежал на

полу, когда мы вошли. В нем было семь гнезд, их пули оказались на месте.

— Можете вы сказать, чей это револьвер? — спросил Бутлера комиссар.

— Это его револьвер, капитана, — ответил моряк. — Гез никогда не

расставался с револьвером.

— Точно ли это его револьвер?

— Это его револьвер, — сказал Бутлер. — Он мне знаком, как кофейник —

повару.

Доктор осматривал рану.

Пуля прошла сквозь голову и застряла в стене.

Не было труда вытащить ее из штукатурки, что комиссар сделал гвоздем. Она

была помята, меньшего калибра и большей длины, чем пуля в револьвере Геза;

кроме того, никелирована.

— Риверс-бульдог, — сказал комиссар, подбрасывая ее на ладони. Он

опустил пулю в карман портфеля. — Убитый не воспользовался своим кольтом.

Обыск в вещах не дал никаких указаний. Из карманов Геза полицейские

вытащили платок, портсигар, часы, несколько писем и толстую пачку

ассигнаций, завернутых в газету. Пересчитав деньги, комиссар объявил

значительную сумму — пять тысяч фунтов.

— Он не был ограблен, — сказал я, взволнованный этим обстоятельством,

так как разрастающаяся сложность события оборачивалась все более в худшую

сторону для Биче.

Комиссар посмотрел на меня, как в окно. Он ничего не сказал, но был

крепко озадачен. После этого начался допрос хозяина, Гардена.

Рассказав, что Гез останавливается у него четвертый раз, платил хорошо,

щедро давал прислуге, иногда не ночевал дома и был, в общем, беспокойным

гостем, Гарден получил предложение перейти к делу по существу.

— В девять часов моя служанка Пегги пришла в буфет и сказала, что не

пойдет на звонки Геза, так как он вчера обошелся с ней грубо. Вскоре

спустился капитан, изругал меня, Пегги и выпил виски. Не желая с ним

связываться, я обещал, что Пегги будет ему служить. Он успокоился и пошел

наверх. Я был занят расчетом с поставщиком и часов около десяти услышал

выстрелы, не помню сколько. Гез угрожал, уходя, что звонить больше он не

намерен — будет стрелять. Не знаю, что было у него с Пегги, пошла она к

нему или нет. Вскоре снова пришла Пегги и стала рыдать. Я спросил, что

случилось. Оказалось, что к Гезу явилась дама, что ей страшно не идти и

страшно идти, если Гез позвонит. Я выпытал все же у нее, что она идти не намерена,

и, сами знаете, пригрозил. Тут меня еще рассердили механики со «Спринга»:

они стали спрашивать, сколько трупов набирается к вечеру в моей гостинице. Я

пошел сам и увидел капитана Геза стоящим на галерее с этой барышней. Я ожидал

криков, но он повернулся и долго смотрел на меня с улыбкой. Я понял, что он

меня просто не видит. Я стал говорить о стрельбе и пенять ему. Он сказал: «Какого черта вы

здесь?» Я спросил, что он хочет. Гез сказал: «Пока ничего». И они оба прошли

сюда. Поставщик ждал; я вернулся к нему. Затем прошло, должно быть, около

получаса, как снова раздался выстрел. Меня это начало беспокоить, потому что

Гез был теперь не один. Я побежал наверх и, представьте, увидел, что жильцы

соседнего дома (у нас общий двор) спешат мне навстречу, а среди них эта

неизвестная барышня. Дверь Геза была раскрыта настежь. Там стояли двое:

Бутлер — я знаю Бутлера — и с ним вот они. Я заглянул, увидел, что Гез

лежит на полу, потом вошел вместе с другими.

— Позовите женщину, Пегги, — сказал комиссар.

Не надо было далеко

ходить за ней, так как она вертелась у комнаты. Когда Гарден открыл дверь,

Пегги поспешила вытереть передником нос и решительно подошла к столу.

— Расскажите, что вам известно, — предложил комиссар после обыкновенных

вопросов: как зовут и сколько лет.

— Он умер, я не хочу говорить худого, — торжественно произнесла Пегги,

кладя руку под грудь. — Но только вчера я была так обижена, как никогда. С

этого все началось.

— Что началось?

— Я не то говорю. Он пришел вчера поздно... Да, Гез. Комнату он, уходя,

запер, а ключ взял с собой, почему я не могла прибрать. Я еще не спала, я

слышала, как он стучит наверху: идет, значит, домой. Я поднялась приготовить

ему постель и стала делать тут, там, ну, что требуется. Он стоял все время

спиной ко мне, пьяный, а руку держал в кармане за пазухой. Он все

поглядывал, когда я уйду, и вдруг закричал: «Ступай прочь отсюда!» Я

возразила, конечно... — Пегги с достоинством поджала губы, так что я представил

ее лицо в момент окрика, — я возразила насчет моих обязанностей. «А это ты

видела?» — закричал он. То есть видела ли я стул. Потому что он стал махать

стулом над моей головой. Что мне было делать? Он мужчина и, конечно, сильнее

меня. Я плюнула и ушла. Вот он утром звонит...

— Когда это было?

— Часов в восемь. Я бы и минуты заметила, знай кто-нибудь, что так

будет. Я уже решила, что не пойду. Пусть лучше меня прогонят. Я свое дело

знаю. Меня обвинять нечего и нечего.

— Вы невинны, Пегги, — сказал комиссар. — Что же было после звонка?

— Еще звонок. Но как все верхние ушли рано, то я знала, кто такой меня

требует.

Биче, внимательно слушавшая рассказ горячего женского

сердца, улыбнулась. Я был рад видеть это доказательство ее нервной силы.

Пегги продолжала:

—...стал звонить на разные манеры, и все под чужой звонок: сам же он

звонит коротко — раз, два. Пустил трель, потом начал позвякивать добродушно и

— снова своим, коротким. Я ушла в буфет, куда он вскоре пришел и выпил, но

меня не заметил. Крепко выругался. Как его тут не стало, хозяин начал

выговаривать мне: «Ступайте к нему, Пегги: он грозит изрешетить потолок», —

палить то есть начнет. Меня, знаете, этим не испугаешь. У нас и не то

бывает. Господин комиссар помнит, как в прошлом году мексиканцы заложили

дверь баррикадой и бились: на шестерых — три...

— Вы храбрая женщина, Пегги, — перебил комиссар, — но это дело

прошедшее. Говорите об этом.

— Да, я не трус, это все скажут. Если мою жизнь рассказать — будет

роман. Так вот, начало стучать там, у Геза. Значит, всаживает в потолок

пули. И вот, взгляните...

Действительно, поперечная толстая балка потолка имела такой вид, как

если бы в нее дали залп. Комиссар сосчитал дырки и сверил с числом найденных

на полу патронов; эти числа сошлись. Пегги продолжала.

— Я пошла к нему, пошла не от страха — пошла я единственно от жалости.

Человек, так сказать, не помнит себя. В то время я была на дворе, а потому

поднялась с лестницы от ворот. Как я поднялась, слышу — меня окликнули. Вот

эта барышня — извините, не знаю, как вас зовут. И сразу она мне понравилась.

После всех неприятностей вижу человеческое лицо. «У вас остановился капитан

Вильям Гез? — так она меня спросила. — В каком номере он живет?» Значит,

опять он, не выйти ему у меня из головы и тем более от такого лица. Даже

странно было мне слушать. Что ж! Каждый ходит куда хочет. На одной веревке

висит разное белье. Я ее провела, стукнула в дверь и отошла. Гез вышел.

Вдруг стал он бледен, даже задрожал весь, потом покраснел и сказал: «Это вы!

Это вы! Здесь!» Я стояла. Он повернулся ко мне, и я пошла прочь. Ноги

тронулись сами, и все быстрее. Я думала: только бы не услышать при

посторонних, как он заорет свои проклятия! Однако на лестнице я

остановилась — может быть, позовет подать или принести что-нибудь, но этого

не случилось. Я услышала, что они, Гез и барышня, пошли в галерею, где

начали говорить, но что — не знаю. Только слышно: «Гугу, гугу, гугу».

Ну-с, утром без дела не сидишь. Каждый ходит куда хочет. Я побыла внизу, а

этак через полчаса принесли письма маклеру из первого номера, и я пошла

снова наверх кинуть их ему под дверь. Постояла, послушала: всё тихо. Гез не

звонит. Вдруг — бац! Это у него выстрел. Вот он какой был выстрел! Но мне

тогда стало только смешно. Надо звонить по-человечески. Ведь видел, что я

постучала — значит, приду и так. Тем более это при посторонних. Пришла нижняя

и сказала, что надо подмести буфет: ей некогда. Ну-с, так сказать, Лиззи

всегда внизу, около хозяина: она — туда, она — сюда, и, значит, мне надо

идти. Вот тут, как я поднялась за щеткой, вошли наверх Бутлер с джентльменом,

и опять насчет Геза. «Дома ли он?» В сердцах я наговорила лишнее и прошу

меня извинить, если не так сказала, только показала на дверь, а сама скорее

ушла, потому что, думаю, если ты меня позвонишь, так знай же, что я не

вертелась у двери, как собака, а была по своим делам. Только уж работать в

буфете не пришлось, потому что навстречу бежала толпа. Вели эту барышню.

Вначале я думала, что она сама всех их ведет. Гарден тоже прибежал сам не

свой. Вот когда вошли, я и увидела... Гез готов.

Записав ее остальные, ничего не прибавившие к уже сказанному различные

мелкие показания, комиссар отпустил Пегги, которая вышла, пятясь и кланяясь.

Наступила моя очередь, и я твердо решил, сколько будет возможно, отвлечь

подозрение на себя, как это ни было трудно при обстоятельствах,

сопровождавших задержание Биче Сениэль. Сознаюсь, я ничем, конечно, не

рисковал, так как пришел с Бутлером, на глазах прислуги, когда Гез уже был в

поверженном состоянии. Но я надеялся обратить подозрение комиссара в новую

сторону, по кругу пережитого мною приключения, и рассказал откровенно, как

поступил со мной Гез в море. О моем скрытом, о том, что имело значение лишь

для меня, комиссар узнал столько же, сколько Браун и Гез, то есть ничего.

Связанный теперь обещанием, которое дал Синкрайту, я умолчал об его активном

участии. Бутлер подтвердил мое показание. Я умолчал также о некоторых вещах,

например, о фотографии Биче в каюте Геза и запутанном положении корабля в

руках капитана, с целью сосредоточить все происшествия на себе. Я говорил,

тщательно обдумывая слова, так что заметное напряжение Биче при моем

рассказе, вызванное вполне понятными опасениями, осталось напрасным. Когда я

кончил, прямо заявив, что шел к Гезу с целью требовать удовлетворения, она,

видимо, поняла, как я боюсь за нее, и в тени ее ресниц блеснуло выражение

признательности.

Хотя флегматичен был комиссар, давно привыкший к допросам и трупам, мое

сообщение о себе в связи с Гезом сильно поразило его. Он не однажды

переспросил меня о существенных обстоятельствах, проверяя то, другое

сопутствующими показаниями Бутлера. Бутлер, слыша, что я рассказываю,

умалчивая о появлении неизвестной женщины, сам обошел этот вопрос, очевидно

понимая, что у меня есть основательные причины молчать. Он стал очень

нервен, и комиссару иногда приходилось направлять его ответы или вытаскивать

их клещами дважды повторенных вопросов. Хотя и я не понимал его тревоги, так

как оговорил роль Бутлера благоприятным для него упониманием о, в сущности,

пассивной, даже отчасти сдерживающей роли старшего помощника, он, быть

может, встревожился как виновный в недонесении. Так или иначе, Бутлер стал

говорить мало и неохотно. Он потускнел, съежился. Лишь один раз в его лице

появилось неведомое живое участие, какое бывает при внезапном

воспоминании. Но оно исчезло, ничем не выразив себя.

По ставшему чрезвычайно серьезным лицу комиссара и по количеству

исписанных им страниц я начал понимать, что мы все трое не минуем ареста. Я

сам поступил бы так же на месте полиции. Опасение это немедленно

подтвердилось.

— Объявляю, — сказал комиссар, встав, — впредь до выяснения дела

арестованными: неизвестную молодую женщину, отказавшуюся назвать себя,

Томаса Гарвея и Элиаса Бутлера.

В этот момент раздался странный голос. Я не сразу его узнал: таким

чужим, изменившимся голосом заговорил Бутлер. Он встал, тяжело, шумно

вздохнул и с неловкой улыбкой, сразу побледнев, произнес:

— Одного Бутлера. Элиаса Бутлера.

— Что это значит? — спросил комиссар.

— Я убил Геза.