Глава IX

Не зная еще, как взяться за это, я подошел к судну и увидел, что Браун

прав: на палубе виднелись матросы. Но это не был отборный, красивый народ

хорошо поставленных корабельных хозяйств. По-видимому, Гез взял первых

попавшихся под руку.

Справясь, я разыскал Геза в капитанской каюте. Он сидел за столом с

Бутлером, проверяя бумаги и отсчитывая на счетах.

— Очень рад вас видеть, — сказал Гез после того, как я поздоровался и

уселся. (Бутлер слегка улыбнулся, и мне показалось, что его улыбка относится

к Гезу.) — Вы были у Брауна?

Я отдал ему письмо. Он распечатал, прочел, взглянул на меня, на

Бутлера, который смотрел в сторону, и откашлялся.

— Следовательно, вы устроились, — сказал Гез, улыбаясь и засовывая

письмо в жилетный карман. — Я искренно рад за вас. Мне неприятно вспоминать

ночной разговор, так как я боюсь, не поняли ли вы меня превратно. Я считаю

большой честью знакомство с вами. Но мои правила действительно против

присутствия пассажиров на грузовом судне. Это надо понимать в порядке

дисциплины, и ни в каком более. Впрочем, я уверен, что у нас с вами

установятся хорошие отношения. Я вижу, вы любите море. Море! Когда

произнесешь это слово, кажется, что вышел гулять, посматривая на горизонт.

Море... — Он задумался, потом продолжал: — Если Браун так сильно желает, я

искренне уступаю и перехожу в другой галс. Завтра чуть свет мы снимаемся.

Первый заход в Дагон. Оттуда повезем груз в Гель-Гью. Когда вам будет угодно

перебраться на судно?

Я сказал, что мое желание — перевезти вещи немедленно.

Почти

приятельский тон Геза, его нежное отношение к морю, вчерашняя брань и

сегодняшняя учтивость заставили меня думать, что, по всей видимости, я имею

дело с человеком неуравновешенным, импульсивным, однако умеющим обуздать

себя. Итак, я захотел узнать размер платы, а также, если есть время,

взглянуть на свою каюту.

— Вычтите из итога и накиньте комиссионные, — сказал, вставая, Гез

Бутлеру.

Затем он провел меня по коридору и, открыв дверь, стал на пороге,

сделав рукой широкий, приглашающий жест.

— Это одна из лучших кают, — сказал Гез, входя за мной. — Вот

умывальник, шкаф для книг и несколько еще мелких шкафчиков и полок для

разных вещей. Стол — общий, а впрочем, по вашему желанию, слуга доставит

сюда все, что вы пожелаете. Матросами я не могу похвастаться. Я взял их на

один рейс. Но слуга попался хороший, славный такой мулат. Он служил у меня

раньше, на «Эригоне».

Я был — смешно сказать — тронут: так теперешнее обращение капитана

звучало не похоже на его дрянной, искусственно флегматичный, а потом зверский тон сегодняшней ночи. Неоспоримо хозяйские права Геза начали меня

смущать; вздумай он категорически заявить их, я, по всей вероятности, счел

бы нужным извиниться за свое вторжение, замаскированное мнимыми правами

Брауна. Но отступить, то есть отказаться от плавания, я теперь не мог. Я

надеялся, что Гез передумает сам, желая извлечь выгоду. К великому моему

удовольствию, он заговорил о плате — одном из наилучших регуляторов всех

запутанных положений.

— Относительно денег я решил так, — сказал Гез, выходя из каюты, — вы

уплачиваете за стол, помещение и проезд двести фунтов. Впрочем, если это для

вас дорого, мы можем потолковать впоследствии.

Мне показалось, что из глаза в глаз Геза, когда он умолк, перелетела

острая искра удовольствия назвать такую сумасшедшую цифру. Взбешенный, я

пристально всмотрелся в него, но не выдал ничем своего удивления. Я быстро

сообразил, что это мой козырь. Уплатив Гезу двести фунтов, я мог более не

считать себя обязанным ему ввиду того, как обдуманно он оценил свою

уступчивость.

— Хорошо, — сказал я, — я нахожу сумму незатруднительной. Она

справедлива.

— Так, — ответил Гез тоном испорченного вдруг настроения. Возникла

натянутость, но он тотчас ее замял, начав жаловаться на уменьшение фрахтов;

потом, как бы спохватясь, попрощался. — Накануне отплытия всегда много

хлопот. Итак, это дело решенное.

Мы расстались, и я отправился к себе, где немедленно позвонил Филатру.

Он был рад услышать, что дело слажено, и мы условились встретиться в четыре

часа дня на «Бегущей по волнам», куда я рассчитывал приехать значительно

раньше. После этого мое время прошло в сборах. Я позавтракал и уложил вещи,

устав от мыслей, за которые ни один дельный человек не дал бы ломаного

гроша; затем велел вынести багаж и приехал к кораблю в то время, когда Гез

сходил на набережную. Его сопровождали Бутлер и второй помощник — Синкрайт,

молодой человек с хитрым, неприятным лицом. Увидев меня, Бутлер вежливо

поклонился, а Гез, небрежно кивнув, отвернулся, взял под руку Синкрайта и

стал говорить с ним. Он оглянулся на меня, затем все трое скрылись в арке

Трехмильного проезда.

На корабле меня, по-видимому, ждали. Из дверей кухни выглянула голова в

колпаке, скрылась, и немедленно явился расторопный мулат, который взял мои

вещи, поместив их в приготовленную каюту.

Пока он разбирал багаж, а я, сев в кресло, делал ему указания, мы

понемногу разговорились. Слугу звали Гораций, что развеселило меня, как

уместное напоминание о Шекспире в одном из наиболее часто цитируемых его

текстов. Гораций подтвердил указанное Брауном направление рейса, как сам

слышал это, но в его болтовне я не отметил ничего странного или особенного

по отношению к кораблю. Особенное было только во мне. «Бегущая по волнам»

шла без груза в Дагон, где предстояло грузить ее тремястами ящиками железных

изделий. Наивно и представительно красуясь здоровенной грудью, обтянутой

кокосовой сеткой, выпячивая ее, как петух, и скаля на каждом слове крепкие

зубы, Гораций, наконец, проговорился. Эта интимность возникла вследствие

золотой монеты и разрешения докурить потухшую сигару. Его сообщение

встревожило меня больше, чем предсказания шторма.

— Я должен вам сказать, господин, — проговорил Гораций, потирая ладони,

— что будет очень, очень весело. Вы не будете скучать, если правда то, что я

подслушал. В Дагоне капитан хочет посадить девиц, дам — прекрасных синьор.

Это его знакомые. Уже приготовлены две каюты. Там уже поставлены духи,

хорошее мыло, одеколон, зеркала; постлано тонкое белье. А также закуплено

много вина. Вино будет всем — и мне и матросам.

— Недурно, — сказал я, начиная понимать, какого рода дам намерен

пригласить Гез в Дагоне. — Надеюсь, они не его родственницы?

В выразительном лице Горация перемигнулось все, от подбородка до

вывернутых белков глаз. Он щелкнул языком, покачал головой, увел ее в плечи

и стал хохотать.

— Я не приму участия в вашем веселье, — сказал я. — Но Гез может,

конечно, развлекаться, как ему нравится.

С этим я отослал мулата и запер дверь, размышляя о слышанном.

Зная свойство слуг всячески раздувать сплетню, а также в ожидании

наживы присочинять небылицы, которыми надеются угодить, я ограничился тем,

что принял пока к сведению веселые планы Геза, и так как вскоре после того

был подан обед в каюту (капитан отправился обедать в гостиницу), я съел его,

очень довольный одиночеством и кушаньями. Я докуривал сигару, когда Гораций

постучал в дверь, впустив изнемогающего от зноя Филатра. Доктор положил на

койку коробку и сверток. Он взял мою руку левой рукой и сверху дружески

прикрыл правой.

— Что же это? — сказал он. — Я поверил по-настоящему, только когда

увидел на корме ваши слова и теперь вас. Я окончательно убедился. Но

трудно сказать, в чем сущность моего убеждения. В этой коробке лежат карты

для пасьянсов и шоколад, более ничего. Я знаю, что вы любите пасьянсы, как

сами говорили об этом: «Пирамида» и «Красное-черное».

Я был тронут. По молчаливому взаимному соглашению мы больше не говорили

о впечатлении случая с «Бегущей по волнам», как бы опасаясь повредить его

странно наметившееся хрупкое очертание. Разговор был о Гезе. После моего свидания с Брауном Филатр говорил с ним по телефону, получив более полную

характеристику капитана.

— По-видимому, ему нельзя верить, — сказал Филатр. — Он вас,

разумеется, возненавидел, но деньги ему тоже нужны! Так что хотя ругать вас

он остережется, но я боюсь, что его ненависть вы почувствуете. Браун

настаивал, чтобы я вас предупредил. Ссоры Геза многочисленны и ужасны. Он

легко приходит в бешенство, редко бывает трезв, а к чужим деньгам относится

как к своим. Знайте также, что, насколько я мог понять из намеков Брауна,

«Бегущая по волнам» присвоена Гезом одним из тех наглых способов, в

отношении которых закон терзается, но молчит. Как вы относитесь ко всему

этому?

— У меня два строя мыслей теперь, — ответил я. — Их можно сравнить с

положением человека, которому вручена шкатулка с условием: отомкнуть ее по

приезде на место. Мысли о том, что может быть в шкатулке, — это один строй.

А второй — обычное чувство путешественника, озабоченного вдобавок душевным

скрипом отношений к тем, с кем придется жить.

Филатр пробыл у меня около часа. Вскоре разговор перешел к интригам,

которые велись в госпитале против него, и обещаниям моим написать Филатру о

том, что будет со мной, но в этих обыкновенных речах неотступно

присутствовали слова: «Бегущая по волнам», хотя мы и не произносили их. Наш

внутренний разговор был другой. След утреннего признания Филатра еще мелькал

в его возбуждении. Я думал о неизвестном. И сквозь слова каждый понимал

другого в его тайном полнее, чем это возможно в заразительном, увлекающем

признании.

Я проводил его и вышел с ним на набережную. Расставаясь, Филатр сказал:

— Будьте с легкой душой и хорошим ветром!

Но по ощущению его крепкой,

горячей руки и взгляду я услышал больше, как раз то, что хотел слышать. Надеюсь, что он также услышал невысказанное пожелание мое в моем

ответе:

— Что бы ни случилось, я всегда буду помнить о вас.

Когда Филатр

скрылся, я поднялся на палубу и сел в тени кормового тента. Взглянув на звук

шагов, я увидел Синкрайта, остановившегося неподалеку и сделавшего

нерешительное движение подойти. Ничего не имея против разговора с ним, я

повернулся, давая понять улыбкой, что угадал его намерение. Тогда он

подошел, и лишь теперь я заметил, что Синкрайт сильно навеселе, сам

чувствует это, но хочет держаться твердо. Он представился, пробормотал о

погоде и, думая, может быть, что для меня самое важное — обрести чувство

устойчивости, заговорил о Гезе.

— Я слышал, — сказал он, присматриваясь ко мне, — что вы не поладили с

капитаном. Верно, поладить с ним трудно, но, если уж вы с ним поладили,

этот человек сделает всё. Я всей душой на его стороне; скажу прямо: это —

моряк. Может быть, вы слышали о нем плохие вещи; смею вас уверить — всё

клевета. Он вспыльчив и самолюбив — о, очень горяч! Замечательный человек!

Стоит вам пожелать — и Гез составит партию в карты хоть с самим чертом.

Велик в работе и маху не даст в баре: три ночи может не спать. У нас есть

также библиотека. Хотите, я покажу ее вам? Капитан много читает. Он и сам

покупает книги. Да, это образованный человек. С ним стоит поговорить.

Я согласился посмотреть библиотеку и пошел с Синкрайтом. Остановясь у

одной двери, Синкрайт вынул ключи и открыл ее. Это была большая каюта,

обтянутая узорным китайским шелком. В углу стоял мраморный умывальник с

серебряным зеркалом и туалетным прибором. На столе черного дерева,

замечательной работы, были бронзовые изделия, морские карты, бинокль, часы в

хрустальном столбе; на стенах — атмосферические приборы. Хороший ковер и

койка с тонким бельем, с шелковым одеяло, — все отмечало любовь к красивым

вещам, а также понимание их тонкого действия. Из полуоткрытого стенного

углубления с дверцей виднелась аккуратно уложенная стопа книг; несколько

книг валялось на небольшом диване. Ящик с книгами стоял между стеной и

койкой.

Я осматривался с недоумением, так как это помещение не могло быть

библиотекой. Действительно, Синкрайт тотчас сказал:

— Каково живет капитан? Это его каюта. Я ее показал затем, что здесь во

всем самый тонкий вкус. Вот сколько книг! Он очень много читает. Видите, все

это книги, и самые разные.

Не сдержав досады, я ответил ему, что мои правила против залезания в

чужое жилье без ведома и согласия хозяина.

— Это вы виноваты, — прибавил я. — Я не знал, куда иду. Разве это

библиотека?

Синкрайт озадаченно помолчал: так, видимо, изумили его мои слова.

— Хорошо, — сказал он угасшим тоном. — Вы сделали мне замечание. Оно,

допустим, правильное замечание, однако у меня вторые ключи от всех

помещений, и... — Не зная, что еще сказать, он закончил: — Я думаю, это

пустяки. Да, это пустяки, — уверенно повторил Синкрайт. — Мы здесь все —

свои люди.

— Пройдем в библиотеку, — предложил я, не желая останавливаться на его

запутанных объяснениях.

Синкрайт запер каюту и провел меня за салон, где открыл дверь

помещения, окруженного по стенам рядами полок. Я определил на глаз

количество томов тысячи в три. Вдоль полок, поперек корешков книг, были

укреплены сдвижные медные полосы, чтобы книги не выпадали во время качки.

Кроме дубового стола с письменным прибором и складного стула, здесь были

ящики, набитые журналами и брошюрами.

Синкрайт объяснил, что библиотека устроена прежним владельцем судна, но

за год, что служит Синкрайт, Гез закупил еще томов триста.

— Браун не ездит с вами? — спросил я. — Или он временно передал корабль

Гезу?

На мою хитрость, цель которой была заставить Синкрайта разговориться,

штурман ответил уклончиво, так что, оставив эту тему, я занялся книгами. За

моим плечом Синкрайт восклицал: «Смотрите, совсем новая книга, и уже листы

разрезаны!» или: «Впору университету такая библиотека». Вместе с тем завел

он разговор обо мне, но я, сообразив, что люди этого сорта каждое излишне

сказанное слово обращают для своих целей, ограничился внешним положением

дела, пожаловавшись для разнообразия на переутомление.

Я люблю книги, люблю держать их в руках, пробегая заглавия, которые

звучат как голос за таинственным входом или наивно открывают содержание

текста. Я нашел книги на испанском, английском, французском и немецком

языках и даже на русском. Содержание их было различное: история, математика,

философия, редкие издания с описаниями старинных путешествий, морских битв,

книги по мореходству и справочники, но более всего — романы, где рядом с

Теккереем и Мопассаном пестрели бесстыдные обложки парижской альковной

макулатуры.

Между тем смеркалось. Я взял несколько книг и пошел к себе. Расставшись

с Синкрайтом, провел в своей отличной каюте часа два, рассматривая карты —

подарок Филатра. Я улыбнулся, взглянув на крап: одна колода была с

миниатюрой корабля, плывущего на всех парусах в резком ветре, крап другой

колоды был великолепный натюрморт — золотой кубок, полный до краев алым

вином, среди бархата и цветов. Филатр думал, какие колоды купить, ставя себя

на мое место. Немедленно я разложил трудный пасьянс, и, хотя он вышел, я

подозреваю, что только по невольной в чем-то ошибке.

В половине восьмого Гораций возвестил, что капитан просит меня к столу

— ужинать.

Когда я вошел, Гез, Бутлер, Синкрайт уже были за столом в общем салоне.