Глава I. В которой наши специальные корреспонденты приступают к делу
Великого профессора Челленджера в литературе использовали -- очень неправильно и несовершенно. Один смелый автор помещал его в невозможные и романтические ситуации, чтобы посмотреть, как он на них отреагирует. Он отреагировал в пределах иска о клевете, неудачной попытки запрета книги, бунта на Слоун-стрит, двух личных нападений и потери своей должности лектора по физиологии в Лондонской школе субтропической гигиены. В остальном дело прошло более мирно, чем можно было ожидать.
Но он терял часть своего огня. Эти огромные плечи были немного согнуты. Лопатообразная ассирийская борода показывала пряди седины среди черных волос, глаза были чуть менее агрессивны, улыбка менее самодовольна, голос по-прежнему чудовищный, но реже готов был заглушить всех оппонентов. И все же он был опасен, и все вокруг это болезненно осознавали. Вулкан не был потухшим, и постоянные гулки угрожали новым взрывом. Жизнь еще многому его должна была научить, но он стал немного менее нетерпимым в учении.
У него была определённая дата перемен, которые произошли в нём. Это была смерть его жены. Эта маленькая птичка-женщина устроила своё гнездо в сердце большого мужчины. В нём было вся нежность и рыцарство, которые сильный может испытывать к слабому. Отдавая всё, она завоёвывала всё, как это умеет делать женщина с добрым характером и тактичная. И когда она внезапно умерла от злостной пневмонии после гриппа, мужчина пошатнулся и пал. Он поднялся снова, улыбаясь горестно, как поражённый боксер, и был готов продолжать многие раунды с Судьбой. Но он уже не был тем же человеком, и если бы не помощь и товарищество его дочери Энид, он мог бы никогда не оправиться после удара. Именно она, с хитрой ловкостью, заманивала его в каждую тему, которая могла бы возбудить его боевой нрав и разозлить его ум, пока он снова не жил настоящим, а не прошлым. Лишь когда она видела его смятенным в спорах, жестоким к журналистам и в целом оскорбительным для окружающих, она почувствовала, что он действительно находится на пути к выздоровлению.
Энид Челленджер была замечательной девушкой и должна иметь отдельный абзац. С чёрными волосами отца, голубыми глазами и свежим цветом матери, она выглядела поразительно, если не красиво. Она была тихой, но очень сильной. С самого детства ей приходилось либо принимать свою сторону против отца, либо согласиться быть раздавленной и стать простым автоматом, управляемым его сильными пальцами. Она была достаточно сильна, чтобы держаться нежно, эластично, что подстраивалось под его настроение и возвращалось, когда они проходили. В последнее время она ощущала постоянное давление, слишком давящее, и облегчала его, пытаясь построить собственную карьеру. Она иногда выполняла случайные подработки для лондонской прессы, и делала их настолько хорошо, что её имя начало становиться известным на Флит-стрит. В том, чтобы найти эту возможность, ей сильно помог старый друг её отца - и, возможно, читателя - мистер. Эдвард Мэлон из _Daily Gazette_.
Мэлоун все еще оставался тем же спортивным ирландцем, который когда-то получил свой международный кап по регби, но жизнь тоже его смягчила и сделала более сдержанным и задумчивым человеком. Он многое пережил, когда его футбольные бутсы наконец-то были убраны навсегда. Его мышцы могли ослабнуть, а суставы застыть, но ум стал глубже и активнее. Мальчик умер, и родился мужчина. Внешне он изменился мало, но усы стали гуще, спина немного согнулась, и на лбу начали проступать линии размышлений. Послевоенные условия и новые мировые проблемы оставили свой след. В остальном он сделал себе имя в журналистике и даже в некоторой степени в литературе. Он все еще был холостяком, хотя некоторые считали, что его положение это ненадежно, и что маленькие белые пальчики мисс Энид Челленджер могут разорвать его. Конечно, они были очень хорошими друзьями.
Был воскресный вечер в октябре, и огни только начинали мерцать сквозь туман, который окутывал Лондон с самого раннего утра. Квартира профессора Челленджера в Виктория Вест Гарденс находилась на третьем этаже, а туман густо осел на окнах, пока низкий гул редкого воскресного транспорта поднимался с невидимой дороги внизу, которая была обозначена лишь отдельными пятнами тусклого света. Профессор Челленджер сидел, вытянув свои толстые кривые ноги к камину, а руки глубоко засунув в карманы брюк. Его одежда имела некоторую эксцентричность гения, так как он носил свободную сорочку с открытым воротником, большой узелок бордового шелкового галстука и черный бархатный смокинг, который вместе с его длинной бородой придавал ему вид пожилого и богемного художника. С одной стороны от него, готовая к прогулке, в мисочковой шляпе, короткой черной юбочке и со всеми остальными модными приспособлениями, с помощью которых женщины умудряются искажать красоты природы, сидела его дочь, в то время как Мэлоун, держась за шляпу, ждал у окна.
«Думаю, нам пора идти, Энид. Почти семь», - сказал он.
Они писали совместные статьи о религиозных конфессиях Лондона, и каждое воскресенье вечером они вместе выходили, чтобы познакомиться с какой-нибудь новой и получить материал для номера газеты на следующей неделе.
«До восьми еще рано, Тэд. У нас полно времени.»
-Садитесь, сэр! Садитесь! - прогремел Челленджер, дёргая за бороду, как было у него по привычке, если его настроение начинало портиться. - Ничто меня так не раздражает, как когда кто-то стоит за моей спиной. Рудимент атавизма и страх кинжала, но всё же упорствующий. Вот именно. Ради всего святого, снимите шляпу! У вас постоянное выражение лица, будто вы ловите поезд.
-Такова журналистская жизнь, - сказал Мэлоун. - Если мы не успеем на вечный поезд, нас оставят. Даже Энвид начинает это понимать. Но, как вы говорите, времени всё же достаточно.
-Как далеко вы продвинулись? - спросил Челленджер.
Энвид посоветовался со своим маленьким деловым блокнотом репортёра.
«Мы сделали семь. Были Вестминстерское аббатство для Церкви в её самой живописной форме, и Святой Агаты для высокой церкви, и Тюдор Плейс для низкой. Потом была Вестминстерская катедраль для католиков, Эндэлл-стрит для пресвитериан и Глостер-сквер для унитариан. Но сегодня вечером мы пытаемся ввести некоторое разнообразие. Мы занимаемся спиритуалистами.»
Челленджер фыркнул, словно сердитый бизон.
«На следующей неделе, полагаю, сумасшедшие дома, - сказал он. - Ты не хочешь мне сказать, Мэлон, что у этих призрачных людей есть свои собственные церкви?»
«Я это выяснял, - сказал Мэлон. - Я всегда проверяю холодные факты и цифры, прежде чем взяться за дело. У них более четырёхсот зарегистрированных церквей в Великобритании.»
Фырканье Челленджера теперь звучало как целое стадо бизонов.
«Мне кажется, что у человеческого рода абсолютно нет предела глупости и доверчивости. _Homo sapiens! Homo idioticus!_ К кому они молятся - призракам?»
«Ну, именно это мы и хотим выяснить. Нам следует вытянуть из них какую-нибудь информацию. Не надо говорить, что я полностью разделяю ваше мнение, но я в последнее время кое-что видел про Аткинсона из госпиталя Святой Марии. Он, знаете ли, подающий надежду хирург.»
«Я о нём слышал - церебро-спинальный.»
«Это он. Он рассудителен и считается авторитетом в области психических исследований, как называют новую науку, которая занимается этими вопросами.»
«Наука, действительно!»
«Ну, так они её называют. Кажется, он серьёзно относится к этим людям. Я обращаюсь к нему за справкой, когда мне нужен источник, ведь у него вся литература под рукой. 'Пионеры человеческого рода' - так он это описывает.»
-Ведя их в Бедлам, - прорычал Челленджер. - И литературу! Какую литературу они имеют?
-Ну, это было еще одно удивление. У Эткинсона есть пятьсот томов, но он жалуется, что его психическая библиотека очень несовершенна. Видите ли, там есть французский, немецкий, итальянский, а также наш родной.
-Ну, слава Богу, что всё безумие не ограничивается бедной старой Англией. Заразная ерунда!
-Вы хоть немного изучали это, отец? - спросила Энид.
-Изучать это! Я, со всеми своими интересами и без времени даже на половину из них! Энид, ты слишком нелепа.
-Прости, отец. Вы говорили с такой уверенностью, что я подумала, будто вы что-то об этом знаете.
Огромная голова Челленджера повернулась, и его львиный взгляд остановился на его дочери.
«Ты действительно считаешь, что логический мозг, мозг первого порядка, должен читать и учиться, прежде чем сможет обнаружить явную нелепость? Должен ли я изучать математику, чтобы опровергнуть человека, который говорит мне, что дважды два - пять? Должен ли я снова изучать физику и вновь открывать свои _Principia_, потому что какой-то мошенник или дурак настаивает, что стол может подняться в воздух вопреки закону тяготения? Нужно ли пятьсот томов, чтобы сообщить нам то, что доказано в любом полицейском суде, когда мошенник разоблачен? Энид, мне стыдно за тебя!»
Его дочь весело засмеялась.
«Ну, папа, тебе больше не нужно на меня рычать. Я сдаюсь. На самом деле, у меня такое же чувство, как у тебя.»
«Тем не менее,» сказал Мэлоун, «их поддерживают некоторые хорошие люди. Я не вижу, чтобы ты могла смеяться над Лоджем, Круксом и другими.»
«Не будь абсурдным, Мэлоун. У любого великого ума есть его слабая сторона. Это своего рода реакция против всей здравой мысли. Ты внезапно натыкаешься на жилу чистой чепухи. Вот в чем дело с этими товарищами. Нет, Энид, я не читал их доводов и не собираюсь, к тому же; некоторые вещи за пределами дозволенного. Если мы вновь откроем все старые вопросы, как мы тогда сможем продвинуться в новых? Этот вопрос решается здравым смыслом, законами Англии и всеобщим согласием каждого здравомыслящего европейца.»
«Так вот и все!» - сказала Энид.
«Однако, - продолжил он, - я могу признать, что иногда бывают оправдания для недоразумений по этому вопросу.» Он понизил голос, и его великие серые глаза печально устремились в пустоту. «Я знаю случаи, когда самый холодный интеллект - даже мой собственный интеллект - мог на мгновение поколебаться.»
Мэлоун учуял материал для статьи.
«Да, сэр?»
Челленджер колебался. Казалось, он борется с самим собой. Он хотел говорить, но речь давалась с трудом. Затем, с резким, нетерпеливым жестом, он начал свой рассказ:
«Я никогда тебе не рассказывал, Энид. Это было слишком... слишком личное. Возможно, слишком абсурдное. Мне было стыдно, что я был так потрясен. Но это показывает, как даже самый уравновешенный человек может быть захвачен врасплох.»
«Да, сэр?»
«Это было после смерти моей жены. Ты ее знал, Мэлоун. Можешь догадаться, что это значило для меня. Это была ночь после кремации... ужасная, Мэлоун, ужасная! Я видел, как дорогой маленький труп скользнул вниз, вниз - а потом вспыхнул огонь и дверь хлопнула.» Его большое тело дрожало, и он провел своей большой, волосатой рукой по глазам.
«Я не знаю, почему я вам это рассказываю; разговор как будто к этому вел. Возможно, это предупреждение для вас. В ту ночь - ночь после кремации - я сидел в коридоре. Она была там», - он кивнул в сторону Энид. «Она уснула в кресле, бедная девочка. Вы знаете дом в Ротерфилде, Мэлоун. Это было в большом зале. Я сидел у камина, комната вся была окутана тенью, и мой ум тоже был окутан тенью. Мне следовало отправить её в кровать, но она лежала в кресле, и я не хотел её будить. Возможно, было уже около часа ночи - я помню, как луна светила сквозь витраж. Я сидел и размышлял. И вдруг послышался шум».
«Да, сэр?»
«Сначала звук был тихим - просто тикание. Потом он стал громче и отчетливее - это был явный стук-тук-тук. А теперь происходит странное совпадение, такого рода вещь, из которой рождаются легенды, когда доверчивые люди принимаются их создавать. Ты должна знать, что у моей жены был особый способ стучать в дверь. На самом деле это была маленькая мелодия, которую она играла пальцами. Я выучил ее, чтобы мы оба могли понимать, когда стучит другой. И вот, казалось мне - разумеется, мое сознание было напряженным и нестабильным - что удары сложились в хорошо знакомый ритм ее стука. Я не мог определить место. Можешь представить, с каким нетерпением я пытался. Он был надо мной, где-то на дереве. Я потерял ощущение времени. Думаю, это повторялось как минимум дюжину раз.»
«О, папа, ты никогда не говорил мне этого!»
«Нет, но я тебя разбудил. Я просил тебя посидеть со мной немного тихо.»
«Да, я это помню.»
«Ну, мы сидели, но ничего не произошло. Ни звука больше. Конечно, это было самообманом. Какое-то насекомое в лесу; плющ на внешней стене. Мой собственный мозг создал ритм. Так мы делаем из себя дураков и детей. Но это дало мне прозрение. Я увидел, как даже умный человек может быть обманут собственными эмоциями.»
«Но откуда вы знаете, сэр, что это была _не_ ваша жена?»
«Абсурд, Мэлоун! Абсурд, говорю я! Я говорю тебе, я видел её в пламени. Что же там осталось?»
«Её душа, её дух.»
Челленджер печально покачал головой.
«Когда дорогое тело растворилось в своих элементах - когда его газы ушли в воздух, а остатки твердых частей осели в серую пыль - это был конец. Больше ничего не было. Она сыграла свою роль, сыграла ее красиво, благородно. Все сделано. Смерть заканчивает все, Мэлоун. Эта болтовня о душе - анимизм дикарей. Это суеверие, миф. Как физиолог, я возьмусь вызывать преступление или добродетель через контроль сосудов или стимуляцию мозга. Я превращу Джекила в Хайда с помощью хирургической операции. Другой может сделать это с помощью психологического внушения. Алкоголь справится с этим. Лекарства справятся с этим. Абсурд, Мэлоун, абсурд! Как дерево падает, так оно и лежит. Нет никакого следующего утра... ночь - вечная ночь... и долгий отдых для усталого работника.»
«Что ж, это печальная философия.»
«Лучше печальная, чем ложная.»
«Возможно, и так. Есть что-то мужественное и сильное в том, чтобы противостоять худшему. Я не буду возражать. Мой разум с вами.»
«Но мои инстинкты против!» - воскликнула Энид. «Нет, нет, я никогда не смогу в это поверить.» Она обвила руками его большую бычью шею. «Не говори мне, папа, что ты, со всем своим сложным разумом и удивительной личностью, - это просто вещь, у которой нет жизни после смерти, как у сломанного часов!»
«Четыре ведра воды и мешок соли, - сказал Челленджер, улыбаясь, отпуская руку дочери. - Вот твой папа, девочка моя, и тебе лучше примириться с этим. Хорошо, сейчас без двадцати восемь. Вернись, если сможешь, Мэлоун, и расскажи мне о своих приключениях среди безумных.»