Глава XV. В которой расставляют ловушки на крупную добычу
Мэлон был связан честью не говорить о любви Энид Челленджеру, но взгляды могут говорить сами за себя, и поэтому их общение не было полностью прервано. Во всех других отношениях он строго соблюдал соглашение, хотя ситуация была трудной. Она была тем труднее, что он был постоянным посетителем Профессора, и теперь, когда раздражение от спора прошло, он стал очень желанным гостем. Единственной целью жизни Мэлона было добиться сочувственного внимания великого человека к тем психическим вопросам, которые так захватили его самого. Этой целью он занимался усердно, но и с большой осторожностью, так как он знал, что лава тонка и что взрыв всегда возможен. Один или два раза это происходило, и Мэлону приходилось на неделю или две отступать от темы, пока почва не казалась немного более твердой.
Мэлоун развил в себе замечательную хитрость в своих подходах. Одним из любимых его приёмов было консультироваться с Челленджером по какому-либо научному вопросу - о зоологическом значении Зондских проливов, например, или о насекомых Малайского архипелага, и вести разговор так, что в итоге Челленджер объяснял, что наши знания по этому вопросу принадлежат Альфреду Расселу Уоллесу. «О, правда! Уоллесу, спиритуалисту!» - говорил Мэлоун невинным голосом, после чего Челленджер сердито смотрел и менял тему.
Иногда Мэлоун ставил в ловушку Лоджа. «Я полагаю, вы считаете его высоко?»
«Первый ум Европы», - сказал Челленджер.
«Он ведь величайший авторитет по эфиру, не так ли?»
«Несомненно.»
«Конечно, я знаю его только по психическим работам.»
Челленджер замолкал, как моллюск. Затем Мэлоун ждал несколько дней и спокойно замечал: «Вы когда-нибудь встречались с Ломброзо?»
«Да, на конгрессе в Милане.»
«Я читал одну его книгу.»
«Криминология, полагаю?»
«Нет, она называлась ‚После смерти - что?'»
«Я о ней не слышал.»
«Она обсуждает психические вопросы.»
«А, человек с таким проницательным умом, как у Ломброзо, быстро бы разоблачил заблуждения этих шарлатанов.»
«Нет, эта книга написана, чтобы их поддержать.»
«Что ж, даже величайший ум имеет свои необъяснимые слабости». Именно с такой бесконечной терпеливостью и хитростью Мэлоун капля за каплей лил свои доводы, надеясь постепенно подточить оболочку предубеждений, но каких-либо явных результатов не наблюдалось. Следовало принять более решительные меры, и Мэлоун решил прибегнуть к прямой демонстрации. Но как, когда и где? Вот эти вопросы были решающими, и он решил посоветоваться с Алджерноном Мэйли. Одним весенним днем он вновь оказался в той гостиной, где когда-то катался по ковру в объятиях Сайласа Линдена. Там он обнаружил преподобного Чарльза Мейсона и Смита, героя дебатов в Зале королевы, глубоко погруженных в консультацию с Мэйли по вопросу, который может показаться нашим потомкам гораздо важнее тем, которые сейчас кажутся важными для общественности. Это было не меньше, чем вопрос о том, предназначено ли психическое движение в Британии принять унитарианский или тринитарный курс. Смит всегда был сторонником первого, как и старые лидеры движения, и нынешние организованные духовные церкви. С другой стороны, Чарльз Мейсон был преданным сыном Англиканской церкви и был представителем множества других, включая такие значительные имена, как Лодж и Барретт среди мирян, или Уилберфорс, Хауис и Чеймберс среди духовенства, которые прочно держались старых учений, признавая факт общения с духами. Мэйли стоял между двумя партиями и, подобно рьяному рефери на боксерском поединке, который разделяет двух бойцов, он всегда рисковал получить удар с каждой стороны. Мэлоун был более чем рад послушать, ведь теперь, когда он осознал, что будущее мира может быть связано с этим движением, каждая его фаза представляла для него огромный интерес. Мейсон, войдя, продолжал свою речь в своём серьёзном, но добродушном тоне.
«Народ ещё не готов к великим переменам. В этом нет необходимости. Нам лишь нужно добавить наше живое знание и непосредственное общение святых к великолепной литургии и традициям Церкви, и у вас появится движущая сила, которая оживит всю религию. Нельзя выдергивать что-либо с корнями просто так. Даже ранние христиане обнаружили, что не могут этого сделать, и поэтому они шли на всевозможные уступки религиям вокруг себя».
«И именно это их и погубило», сказал Смит. «Это был настоящий конец Церкви в её первоначальной силе и чистоте».
«Всё равно она просуществовала».
«Но с того времени, как злодей Константин положил на него руки, всё уже никогда не было прежним.»
«О, да ну!» - сказала Мэйли. «Вы не должны записывать первого христианского императора как злодея.»
Но Смит был прямым, бескомпромиссным, упрямым антагонистом. «Какое другое имя вы дадите человеку, который убил половину собственной семьи?»
«Ну, его личный характер здесь не в вопросе. Мы говорили об устройстве христианской Церкви.»
«Вы же не возражаете против моей откровенности, мистер Мейсон?»
Мейсон улыбнулся своей веселой улыбкой. «Пока вы признаете существование Нового Завета, мне все равно, что вы делаете. Если бы вы доказали, что наш Господь был мифом, как пытался сделать этот немец Древс, это нисколько бы меня не задело, если бы я мог указать на это тело возвышенного учения. Оно должно было откуда-то появиться, и я принимаю его и говорю: ‚Это моя вера.'»
«О, что ж, по этому поводу между нами не так уж много разногласий», - сказал Смит. «Если есть какое-то лучшее учение, я его не видел. Оно и так достаточно хорошее, чтобы его придерживаться. Но нам нужно убрать все излишества и напыщенности. Откуда они все взялись? Это были компромиссы с разными религиями, чтобы наш друг С. мог добиться единообразия в своей всемирной империи. Он сделал из этого лоскутное одеяло. Он взял египетский ритуал - облачения, митру, пастырский посох, монашескую прическу, обручальное кольцо - все египетское. Пасхальные обряды языческие и связаны с весенним равноденствием. Конфирмация - это митраизм. То же самое и с крещением, только вместо воды использовалась кровь. Что касается жертвенной трапезы…»
Мейсон закрыл уши пальцами. «Это какая-то ваша старая лекция, - рассмеялся он. - Арендуйте зал, но не навязывайте это в частном доме. Но если серьезно, Смит, все это не по сути. Если это правда, это никак не повлияет на мою позицию, а она такова: у нас есть большое количество доктрин, которые хорошо работают и к которым многие люди относятся с почтением, включая меня, вашего скромного слугу, и было бы неправильно и глупо их отвергать. Вы, конечно, должны согласиться.»
- Нет, не согласен, - ответил Смит, сжав упрямую челюсть. - Вы слишком думаете о чувствах своих благословенных прихожан. Но вы также должны думать о девяти людях из десяти, которые никогда не заходят в церковь. Их оттолкнуло то, что они, включая вашего смиренного слугу, считают неразумным и фантастическим. Как вы сможете привлечь их, если будете продолжать предлагать им то же самое, даже смешивая это с духовным учением? Если же вы обратитесь к этим агностикам или атеистам и скажете им: «Я полностью согласен, что все это нереально и окрашено долгой историей насилия и реакций. Но здесь у нас есть нечто чистое и новое. Придите и исследуйте это!» Таким образом я мог бы привлечь их обратно к вере в Бога и ко всем основам религии, не заставляя их насильно нарушать свой разум, принимая вашу теологию.
Мэйли теребил свою желтовато-коричневую бороду, слушая эти противоречивые советы. Зная этих двух мужчин, он понимал, что между ними на самом деле не так уж много, когда речь заходит о чем-то большем, чем просто слова, поскольку Смит почитал Христа как богоподобного человека, а Мейсон - как человекоподобного Бога, и результат был примерно один и тот же. В то же время он знал, что их более крайние последователи с обеих сторон действительно сильно разнятся, так что компромисс становился невозможным.
«Что я не могу понять, - сказал Мэлоун, - так это почему ты не задаешь эти вопросы своим духовным друзьям и не следуешь их решениям?»
«Это не так просто, как ты думаешь», - ответила Мэйли. «После смерти мы все сохраняем свои земные предрассудки, и мы все оказываемся в атмосфере, которая в той или иной степени их отражает. Поэтому каждый сначала отзовётся своим старым взглядам. Затем со временем дух расширяется, и в конце концов формируется универсальная вера, которая включает только братство человечества и отцовство Бога. Но это требует времени. Я слышала, как самые свирепые фанатики говорили сквозь завесу.»
- «И я тоже, кстати», - сказал Мэлоун, - «и прямо в этой самой комнате. Но что насчёт материалистов? По крайней мере, они не могут оставаться неизменными.»
«Я верю, что их разум влияет на их состояние, и что они порой остаются неподвижными веками, под влиянием своей собственной одержимости, что ничего не может произойти. А затем, наконец, они просыпаются, осознают потерю времени и, в конце концов, во многих случаях оказываются во главе процессии, так как они часто люди благородного характера и руководствуются высокими целями, хотя и ошибаются в своих взглядах.»
«Да, они часто среди соли земли», - с воодушевлением сказал священник.
«И они предлагают лучшие кадры для нашего движения», - сказал Смит. «Такая реакция возникает, когда они сами своими чувствами убеждаются, что действительно существует разумная сила за пределами их самих, что это вызывает у них такой энтузиазм, что делает их идеальными миссионерами. Вы, ребята, которые имеете религию и затем что-то к ней добавляете, даже не можете представить, что это значит для человека, у которого было полное духовное пустое место, и вдруг он находит что-то, чтобы его заполнить. Когда я встречаю какого-нибудь бедного искреннего парня, ощупывающего во тьме, мне просто хочется вложить это ему в руку.»
На этом этапе чай и миссис Майли появились вместе. Но разговор не ослабел. Одной из особенностей тех, кто исследует психические возможности, является то, что эта тема столь многогранна, а интерес к ней настолько велик, что когда они собираются вместе, они погружаются в самые увлекательные обмены мнениями и опытом. С некоторым трудом Мэлоуну удалось вернуть разговор к той теме, которая была особенной целью его визита. Он не мог найти более подходящей группы людей для получения совета, и все они одинаково желали, чтобы такой великий человек, как Челленджер, имел наилучшие доступные рекомендации.
Где это должно быть? В этом они были единодушны. Большой сеансовый зал Психического колледжа был самым изысканным, самым удобным, во всех отношениях лучше всего оборудованным в Лондоне. Когда это должно быть? Чем скорее, тем лучше. Каждый спиритуалист и каждый медиум, без сомнения, отложил бы любые дела, чтобы помочь в таком случае.
«Кем должен быть медиум? Ах! Вот в чем загвоздка. Конечно, круг Болсвера был бы идеален. Он был частным и неоплачиваемым, но Болсвер был человеком с быстрым темпераментом, и Челленджер наверняка будет очень оскорбителен и раздражителен. Встреча могла закончиться беспорядком и провалом. Такой риск не стоит принимать. Стоило ли брать его с собой в Париж? Но кто возьмет на себя ответственность выпустить такого быка в фарфоровый магазин доктора Мопюи?»
«Он, наверное, схватил бы Питекантаптуса за горло и поставил бы под угрозу каждую жизнь в комнате», - сказал Мэйли. «Нет, нет, это совершенно недопустимо.»
«Нет сомнений в том, что Бандерби - самый сильный физический медиум в Англии», - сказал Смит. «Но мы все знаем, какой у него характер. На него нельзя положиться.»
«Почему нет?» - спросил Мэлоун. «В чем суть его проблемы?»
Смит поднял руку к губам.
«Он пошел по пути, которым шли многие медиумы до него.»
«Но, конечно же,» - сказал Мэлоун, - «это сильный аргумент против нашего дела. Как может быть что-то хорошим, если оно приводит к такому результату?»
«Ты считаешь поэзию хорошей?»
«Ну, конечно, считаю!»
«Тем не менее По был пьяницей, Колридж - наркоманом, Байрон - развратником, а Верлен - выродком. Нужно отделять человека от его дела. Гению приходится платить выкуп за свой гений нестабильностью своего темперамента. Великий медиум ещё более чувствителен, чем гений. Многие прекрасны в своей жизни. Некоторые - нет. У них есть оправдание. Они занимаются чрезвычайно изнурительной профессией, и им нужны стимуляторы. Тогда они теряют контроль. Но их физическое медиумство продолжается всё равно.»
«Что напоминает мне одну историю о Бандерби», - сказал Мэйли. «Возможно, вы его не видели, Мэлоун». Он всегда забавный персонаж - маленький, круглый, прыгучий мужчина, который много лет не видел своих собственных пальцев ног. Когда пьян, он становится ещё смешнее. Несколько недель назад я получил срочное сообщение, что он находится в баре одного отеля и слишком пьян, чтобы добраться домой без помощи. Мы с другом отправились его спасать. Мы доставили его домой после некоторых неприятных приключений, и что же сделал этот человек? Он настаивал на проведении сеанса спиритизма. Мы пытались его удержать, но труба была на боковом столике, и он вдруг выключил свет. В тот же момент начались явления. Никогда они не были сильнее. Но их прервал Принцепс, его контроль, который схватил трубу и начал избивать его ею. 'Ты плут! Ты пьяный плут! Как ты смеешь! Как ты смеешь!' Труба была вся вмята от ударов. Бандерби выскочил из комнаты, пронзив её своими воплями, и мы удалились.
- Что ж, на этот раз это все-таки не посредник, во всяком случае, - сказал Мэйсон. - А насчёт профессора Челленджера - нельзя ставить на карту вероятность.
- А как насчёт Тома Линдена? - спросила миссис Мэйли.
Мэйли покачал головой.
- Том с момента своего заключения никогда уже не был прежним. Эти дураки не только преследуют наших драгоценных медиумов, но и губят их способности. Это как положить бритву во влажное место и ожидать, что она сохранит остроту.
- Что! Он потерял свои способности?
«Ну, я бы не стал заходить так далеко. Но они уже не так хороши, как раньше. Он видит замаскированного полицейского в каждом сидящем, и это его отвлекает. Тем не менее, он надёжен, насколько это возможно. Да, в целом нам лучше взять Тома.»
«А сидящие?»
«Думаю, профессор Челленджер захочет привести одного или двух своих друзей.»
«Они будут создавать ужасный блок вибраций. Нам нужно иметь некоторых наших симпатичных людей, чтобы компенсировать это. Есть Делисия Фриман. Она придет. Я сам бы пришёл. А ты придёшь, Мейсон?»
«Конечно, придёшь.»
«А ты, Смит?»
«Нет, нет! Мне нужно заниматься своей газетой, три службы, два похорон, одна свадьба и пять собраний на следующей неделе.»
«Что ж, мы легко можем достать ещё одного или двух. Восемь - любимое число Линдена. Так что теперь, Мэлоун, тебе остаётся только получить согласие великого человека и назначить дату.»
«И подтверждение духов,» сказал Мэйсон серьёзно. «Нам нужно посоветоваться с нашими партнёрами.»
«Конечно, мы должны, падре. Это правильная нота для начала. Ну что ж, Мэлоун, это решено, и нам остаётся только ждать события.»
Как оказалось, в тот вечер Мэлоуна ожидало совершенно иное событие, и он наткнулся на один из тех пропастей, которые неожиданно открываются на жизненном пути. Когда он в рамках своей обычной рутины дошёл до офиса _Газеты_, ему сообщили комиссионером, что мистер Бомон хочет его видеть. Непосредственным начальником Мэлоуна был старый шотландский субредактор мистер МакАрдл, и было крайне редко, чтобы главный редактор бросал взгляд вниз с той вершины, с которой он обозревал царства мира, или проявлял какое-либо признание своим скромным коллегам на склонах под ним. Великий человек, выбритый, процветающий и способный, сидел в своём дворцовом кабинете среди богатого ассортимента старой дубовой мебели и кожи красного цвета печатного воска. Он продолжал своё письмо, когда вошёл Мэлоун, и поднял свои проницательные серые глаза только через несколько минут.
«Ах, мистер Мэлоун, добрый вечер! Я хотела вас увидеть уже некоторое время. Не хотите ли присесть? Дело касается этих статей о психических явлениях, которые вы писали. Вы начали их с тоном здорового скептицизма, сдержанного юмором, что было очень приемлемо и для меня, и для нашей публики. Однако, к сожаленью, я должна заметить, что ваше мнение изменилось по мере того, как вы продолжали, и теперь вы заняли позицию, в которой, похоже, вы действительно оправдываете некоторые из этих практик. Это, разумеется, не является политикой _Gazette_, и мы бы прекратили публикацию статей, если бы не объявили серию материалов, написанных беспристрастным исследователем. Нам пришлось продолжать, но тон должен измениться.»
«Что вы хотите, чтобы я сделал, сэр?»
«Ты должен снова видеть в этом смешное. Именно это любит наша публика. Осмеивай всё. Позвони старшей тётке и заставь её говорить забавно. Ты понимаешь, о чём я?»
- Боюсь, сэр, для меня это перестало быть смешным. Наоборот, я воспринимаю это всё более и более серьёзно.
Бомонт качнул своим торжественным головою.
«К сожалению, также поступают и наши подписчики». На столе перед ним лежала небольшая стопка писем, и он взял одно.
«Посмотрите на это. 'Я всегда считал вашу газету благочестивым изданием, и хотел бы напомнить вам, что такие практики, которые, как кажется, одобряет ваш корреспондент, прямо запрещены как в Левите, так и в Второзаконии. Я бы разделял ваш грех, если бы продолжал быть подписчиком.'»
«Глубоко предвзятый дурак!» - пробормотал Мэлоун.
«Возможно, так оно и есть, но пенни закоснелого упрямца стоит ровно столько же, сколько и любой другой пенни. Вот еще одно письмо: 'Конечно, в эту эпоху свободомыслия и просвещения вы не поддерживаете движение, которое пытается вернуть нас к отжившей идее ангельских и дьявольских разумов вне нас самих. Если это так, я вынужден попросить вас отменить мою подписку.'»
«Было бы забавно, сэр, запереть этих различных претензентов в одной комнате и дать им самим разобраться между собой.»
«Возможно, мистер Мэлоун, но то, что я должен учитывать, это тираж _Gazette_.»
«Разве вы не думаете, сэр, что, возможно, недооцениваете интеллект публики, и что за этими экстремистами различного рода скрывается огромное количество людей, которые были впечатлены высказываниями стольких великих и честных свидетелей? Разве не наш долг держать этих людей в курсе настоящих фактов, не высмеивая их?»
Мистер Бомонт пожал плечами.
«Медиумы должны вести свою собственную борьбу. Это не пропагандистская газета, и мы не претендуем на то, чтобы вести публику в вопросах религиозных убеждений.»
«Нет, нет, я имел в виду лишь сами факты. Посмотрите, насколько систематически они остаются в неведении. Когда, например, вам приходилось читать хоть одну разумную статью об эффлоральной материи в какой-либо лондонской газете? Кто бы подумал, что это столь важное вещество было исследовано и описано и подтверждено учёными с бесчисленным количеством фотографий в подтверждение их слов?»
«Ну, ну», - сказал Бомон с нетерпением. - «Боюсь, что я слишком занят, чтобы спорить на эту тему. Суть этой беседы в том, что я получил письмо от мистера Корнелиуса с указанием, что нам немедленно следует пойти другим путём.»
Мистер Корнелий был владельцем _Gazette_, став им не благодаря каким-либо личным заслугам, а потому что его отец оставил ему несколько миллионов, часть которых он потратил на эту покупку. Сам он в офисе появлялся редко, но время от времени в газете появлялся абзац о том, что его яхта зашла в Ментон, и что его видели за столами в Монте-Карло, или что его ожидают в Лестершире на сезон. Он был человеком без силы ума или характера, хотя время от времени оказывал влияние на дела общества через манифест, напечатанный крупным шрифтом на его первой полосе. Не будучи распущенным, он вел свободный образ жизни, постоянно окруженный роскошью, что ставило его всегда на грани порока и иногда за её пределами. Горячая кровь Малона прилила к его голове, когда он подумал об этом пустом, этой насекомой, вставшей между человечеством и посланием наставления и утешения, нисходящего свыше. И всё же эти неуклюжие, детские пальцы действительно могли повернуть кран и перекрыть божественный поток, сколько бы он ни прорывался в других местах.
«Так что это окончательно, мистер Мэлоун», - сказал Бомонт с видом человека, завершающего спор.
«Совершенно окончательно!» - сказал Мэлоун. «Так окончательно, что это означает конец моей связи с вашей газетой. У меня контракт на шесть месяцев. Когда он закончится, я уйду!»
«Делайте, как хотите, мистер Мэлоун». Мистер Бомонт продолжал писать.
Мэлоун, всё ещё с румянцем после сражения на лице, пошёл в комнату МакАрдла и рассказал ему о случившемся. Старый шотландский субредактор был очень обеспокоен.
«Эх, дружище, это твоя ирландская кровь. Капля шотландского виски - это хорошо, будь то в твоих жилах или на дне бокала. Вернись, человек, и скажи, что передумал!»
«Я нет! Как можно думать о таком человеке, как Корнелиус, с его пузом и красным лицом, и - ну, ты же все знаешь о его личной жизни - как можно, чтобы такой человек диктовал людям, во что им верить, и просил меня насмехаться над священной вещью на этой земле!»
«Чувак, тебя разорят!»
«Что ж, лучшие люди, чем я, разорялись из-за этого дела. Но я найду другую работу.»
«Не если Корнелиус сможет тебя остановить. Если у тебя будет имя непокорного пса, для тебя нет места на Флит-стрит.»
«Чёрт возьми, какая жалость!» - воскликнул Мэлоун. «То, как с этим обошлись, - позор для журналистики. Дело не только в Британии. В Америке хуже. Кажется, у нас самые низкие, самые бессердечные люди, когда-либо работавшие в прессе - и при этом хорошие, добрые ребята, но исключительно материальные. И это лидеры народа! Ужасно!»
МакАрдл положил отеческую руку на плечо молодого человека.
«Ну, ну, парень, мы принимаем мир таким, какой он есть. Мы его не создали и не несём за него ответственности. Дай времени! Дай времени! Мы все так спешим. Иди домой, подумай, вспомни о своей карьере, о той молодой даме твоей, а потом возвращайся и ешь старый пирог, который всем нам приходится есть, если мы хотим сохранить свои места в этом мире.»