Глава XIII. В которой профессор Челленджер выходит на битву

Профессор Челленджер был в плохом настроении, и когда это случалось, его домочадцы сразу это замечали. Эффекты его гнева не ограничивались только окружающими, ведь большинство тех ужасных писем, которые время от времени появлялись в прессе, бичуя и изнуряя какого-либо несчастного противника, были как вспышки грома от оскорбленного Юпитера, сидящего в мрачной власти на своем троне в кабинете на вершине квартиры Виктории. Слуги едва ли смели войти в комнату, где, хмурясь и свирепо глядя, человек с гривой и бородой поднимал голову от бумаг, как лев от кости. Только Энид могла осмелиться на это в такое время, и даже она иногда ощущала то сдавливание в сердце, которое может испытывать самый смелый укротитель, когда открывает ворота клетки. Она не была в безопасности от остроты его языка, но, по крайней мере, ей не грозило физическое насилие, которое вполне могло случиться с другими.

Иногда эти бешеные припадки известного профессора возникали по материальным причинам. «Печёночные, сэр, печёночные!» - объяснял он в оправдание после какого-нибудь раздражённого нападения. Но в этот конкретный раз у него была очень определённая причина недовольства. Это был спиритуализм!

Он, казалось, никогда не мог избавиться от проклятого суеверия - явления, которое противоречило всей работе и философии его жизни. Он пытался высмеять его, насмеяться над ним, игнорировать с пренебрежением, но чертова вещь вновь настойчиво навязывалась. В понедельник он писал о нём в своей работе, чтобы окончательно от него избавиться, а к субботе снова был в этом по уши. И всё это было так абсурдно! Ему казалось, что его разум отвлекается от великих насущных материальных проблем Вселенной, только чтобы растрачивать себя на сказки Гримма или на призраков сенсационного романиста.

Потом всё стало хуже. Сначала Мэлоун, который в своей простодушной манере был фигурой-образцом, олицетворяющей нормального здравомыслящего человека, каким-то образом был одурманен этими людьми и примкнул к их пагубным воззрениям. Потом Энид, его овечка, его единственная настоящая связь с человечеством, тоже была развращена. Она согласилась с выводами Мэлоуна. Она даже самостоятельно нашла немало доказательств. Напрасно он сам расследовал одно дело и доказал вне всякого сомнения, что медиум - это хитрый злодей, который приносит сообщения от умершего мужа вдовы, чтобы завладеть женщиной. Дело было ясное, и Энид это признала. Но ни она, ни Мэлоун не хотели делать общих выводов. «В каждой сфере жизни есть негодяи», - говорили они. «Мы должны судить о каждом движении по лучшим, а не по худшим.

Все это было достаточно плохо, но впереди было еще хуже. Его публично унизили спиритуалисты - и сделал это человек, который сам признавал, что не имел никакого образования и в любом другом предмете в мире сидел бы как ребенок у ног профессора. И тем не менее в публичных дебатах... но эту историю нужно рассказать.

Да будет известно, что Челленджер, сильно презирая всякое сопротивление и не имея никакого представления о реальной силе дела, на которое ему предстояло ответить, в роковой момент действительно заявил, что сойдет с Олимпа и встретится в дебатах с любым представителем, которого выберет другая сторона. «Я хорошо осознаю, - писал он, - что проявляя такое снисхождение, я, как и любой другой ученый равного уровня, рискую придать этим абсурдным и гротескным отклонениям человеческого мозга достоинство, которого они иначе претендовать не могли бы, но мы должны исполнять наш долг перед общественностью, и мы должны время от времени отвлекаться от нашей серьезной работы и уделять минуту, чтобы смести те эфемерные паутины, которые могли бы собраться и стать неприятными, если их не разгонит метла Науки». Так, в весьма самоуверенной манере, Голиаф вышел навстречу своему крошечному противнику, бывшему помощнику типографа, а теперь редактору того, что Челленджер назвал бы малоизвестным изданием, посвященным вопросам духа.

Подробности дебатов являются достоянием общественности, и нет необходимости рассказывать в подробностях о том болезненном событии. Будет вспомнено, что великий человек науки спустился в Королевский зал в сопровождении множества сторонников рационализма, которые желали увидеть полное уничтожение провидцев. Большое количество этих бедных заблудших существ также присутствовало, надеясь против надежды, что их защитник не будет полностью принесён в жертву на алтарь оскорблённой науки. Между ними обе фракции заполнили зал и смотрели друг на друга с такой же враждебностью, какой синие и зелёные проявляли тысячу лет назад в Ипподроме Константинополя. Там, слева от платформы, стояли сплочённые ряды твёрдых и непреклонных рационалистов, которые смотрят на викторианских агностиков как на доверчивых и укрепляют свою веру периодическим чтением _Literary Gazette_ и _Freethinker_.

Там тоже был доктор. Джозеф Баумер, знаменитый лектор по абсурдностям религии, вместе с мистером. Эдвард Моулд, который так красноречиво настаивал на праве человека на окончательное разложение тела и исчезновение души. С другой стороны жёлтая борода Мэйли пылала, как орфламен. Его жена сидела с одной стороны от него, а Мервин, журналист, - с другой, в то время как плотные ряды серьезных мужчин и женщин из Духовного союза на Куин-сквер, из Психического колледжа, из Бюро Стеда и из отдаленных церквей собрались, чтобы поддержать своего чемпиона в его безнадежной задаче. Доброжелательные лица Болсовера, лавочника, с его друзьями из Хаммерсмит, Тербейн, медиум железной дороги, преподобный Чарлз Мейсон с его аскетичными чертами, Том Линден, теперь счастливо освобожденный из плена, миссис. Линден, круг Крю, доктор Эткинсон, лорд Рокстон, Мэлоун и многие другие знакомые лица можно было разглядеть среди этой плотной толпы людей. Между двумя партиями, торжественными, невозмутимыми и полными, сидел судья Гаверсон из Королевской коллегии, который согласился председательствовать. Было интересным и наводящим на размышления фактом, что в этой критической дискуссии, на которой ставился вопрос самой сути или жизненно важного центра настоящей религии, организованные церкви оставались совершенно в стороне и нейтральны. Сонные и полуосознанные, они не могли понять, что живой интеллект нации на самом деле проводил инквизицию над их телами, чтобы определить, обречены ли они на исчезновение, к которому они быстро двигались, или же возрождение в других формах входит в число возможностей будущего.

Спереди, с одной стороны, за спиной своих широкобровых учеников, сидел профессор Челленджер, величественный и угрожающий, его ассирийская борода выступала в самой агрессивной форме, на губах играла полуулыбка, а веки дерзко опускались над нетерпимыми серыми глазами. На соответствующем месте с другой стороны располагался неприметный и скромный человек, над скромной головой которого шляпа Челленджера спустилась бы до плеч. Он был бледен и обеспокоен, время от времени взглядывая через стол с извиняющейся и умоляющей манерой на своего левиафаноподобного противника. И всё же те, кто хорошо знал Джеймса Смита, были меньше всего встревожены, поскольку знали, что за его обычной и демократичной внешностью скрывается знание предмета, как практическое, так и теоретическое, которым обладало очень мало живущих людей. Мудрецы Общества психических исследований - всего лишь дети в области психического знания по сравнению с такими практикующими спиритуалистами, как Джеймс Смит - людьми, чьи целые жизни проведены в различных формах общения с невидимым. Такие люди часто теряют контакт с миром, в котором они живут, и бесполезны для его повседневных нужд, но редакторская работа в живой газете и управление широко распространённым разбросанным сообществом удерживали Смитта твёрдо на земле, в то время как его отличные природные способности, не испорченные бесполезным образованием, позволяли ему сосредоточиться на одной области знания, которая сама по себе даёт достаточно пространства для величайшего человеческого интеллекта. Как мало бы Челленджер ни мог это оценить, на самом деле противостояние было между блестящим дискурсивным любителем и сосредоточенным высоко специализированным профессионалом.

Все признавали, что первые тридцать минут выступления Челленджера были великолепным примером красноречия и аргументации. Его глубокий органный голос - такой голос, который может издать только человек с пятьдесятдюймовой грудной клеткой - поднимался и опускался в совершенной ритмике, которая очаровывала его аудиторию. Он был рожден, чтобы влиять на любое собрание - очевидный лидер человечества. Он был одновременно описательным, остроумным и убедительным. Он изображал естественное развитие анимизма среди дикарей, сутулиться под открытым небом, не способных объяснить удары дождя или громыхание грома, и видевших за этими явлениями природы доброжелательный или злоумышленный разум, которые наука теперь классифицировала и объяснила.

Следовательно, на ложных предпосылках выстраивалась вера в духов или невидимых существ вне нас самих, которая по какому-то любопытному атавизму снова проявлялась в наше время среди наименее образованных слоёв человечества. Наука имела долг противостоять ретроградным тенденциям такого рода, и именно чувство этого долга неохотно привело его из уединённости его кабинета на публичную трибуну. Он быстро обрисовал движение, как его описывали его недоброжелатели. Это была крайне неприятная история, когда он её рассказывал - история трескающихся косточек пальцев ног, светящейся краски, призрачных фигур в муслине, отвратительной жалкой торговли между костями умерших с одной стороны и вдовьими слезами с другой. Эти люди были гиенами человеческого рода, которые наживались на могилах. (Аплодисменты со стороны рационалистов и иронический смех со стороны спиритуалистов.) Они были не все мошенники. («Спасибо, профессор!» - от громогласного оппонента.) Но другие были дураками (смех). Было ли преувеличением назвать человека дураком за то, что он верил, будто его бабушка может выбивать абсурдные сообщения с помощью ножки обеденного стола? Спускаются ли какие-либо дикари до такой гротескной суеверности? Эти люди забрали достоинство у смерти и внесли свою собственную вульгарность в спокойное забвение могилы. Это было отвратительное дело. Ему было жаль, что приходилось говорить так резко, но только нож или прижигание могли справиться с подобным раковым образованием. Разве человеку нужно утруждать себя гротескными размышлениями о природе жизни после смерти? У нас было достаточно дел в этом мире. Жизнь была прекрасной вещью. Мужчина, который ценил её настоящие обязанности и красоты, имел бы достаточно занятий, не вмешиваясь в псевдонауки, корни которых уходили в мошенничество, уже сотни раз разоблаченное, и тем не менее находившее свежие толпы глупых поклонников, чья безумная доверчивость и иррациональные предубеждения делали их нечувствительными ко всем аргументам.

Таков самый откровенный и грубый пересказ этого мощного вступительного аргумента. Материалисты ревели аплодисментами; спиритуалисты выглядели сердитыми и смущёнными, в то время как их представитель встал, бледный, но решительный, чтобы ответить на тяжёлую атаку.

Его голос и внешний вид не имели тех качеств, которые делали Челленджера притягательным, но он был отчетливо слышен и излагал свои мысли точно, как мастер, хорошо знакомый со своими инструментами. Он был настолько вежлив и извинялся с самого начала, что создавал впечатление, что его запугали. Он чувствовал, что почти дерзко для того, кто имеет столь мало преимуществ в образовании, пытаться на мгновение переплетать мыслительные мечи с таким известным противником, которого он давно почитал. Однако ему казалось, что в длинном списке достижений Профессора - достижений, сделавших его домашним именем во всем мире - отсутствует одно, и, к несчастью, именно это одно он соблазнился обсудить. Он слушал эту речь с восхищением, насколько это касалось её красноречия, но с удивлением, и он почти мог бы сказать с презрением, когда анализировал утверждения, содержащиеся в ней. Было ясно, что профессор подготовил своё выступление, читая всю антиспиритуалистическую литературу, до которой он мог дотянуться - крайне испорченный источник информации - при этом пренебрегая работами тех, кто говорил из опыта и убеждения.

Вся эта болтовня о треске суставов и других мошеннических трюках была средне-викторианской по своей невежественности, а что касается бабушки, говорящей сквозь ножку стола, он, выступающий, не мог признать это справедливым описанием спиритуалистических явлений. Такие сравнения напоминали шутки о танцующих лягушках, которые мешали признанию ранних электрических экспериментов Вольты. Они не были достойны профессора Челленджера. Он, несомненно, должен быть в курсе, что мошеннический медиум был худшим врагом спиритуализма, что его осуждали поименно в психических журналах, когда его обнаруживали, и что такие разоблачения обычно производились самими спиритуалистами, которые говорили о «человеческих гиенах» с таким же негодованием, как его противник. Не осуждают банки потому, что подделывальщики время от времени используют их для нечестных целей. Это было пустой тратой времени такой избранной аудитории опускаться до такого уровня аргументации. Если бы профессор Челленджер отрицал религиозные последствия спиритуализма, одновременно признавая явления, с ним было бы труднее спорить, но отрицающим всё он поставил себя в совершенно невозможное положение. Несомненно, профессор Челленджер читал недавнюю работу профессора Рише, знаменитого физиолога. Эта работа охватывала тридцать лет. Рише проверил все явления.

Возможно, профессор Челленджер мог бы сообщить аудитории, какой личный опыт он сам имел, который давал ему право говорить о Рише, Ломброзо или Круксе так, как будто они были суеверными дикарями. Возможно, его оппонент проводил эксперименты в частном порядке, о которых мир ничего не знал. В таком случае он должен сообщить о них миру. До тех пор было бы некорректно и на самом деле неприлично насмехаться над людьми, далеко не уступающими ему в научной репутации, которые на самом деле проводили такие эксперименты и представили их публике.

Что касается самодостаточности этого мира, успешный профессор с эупептическим телом мог бы придерживаться такой точки зрения, но если оказаться с раком желудка в лондонской мансарде, можно засомневаться в доктрине о том, что нет необходимости стремиться к какому-либо состоянию бытия, кроме того, в котором мы находимся.

Это было добросовестное старание, иллюстрированное фактами, датами и цифрами. Хотя оно и не достигло высот красноречия, в нём было многое, что требовало ответа. И возникла печальная истина: Челленджер не был в состоянии ответить. Он изучил собственное дело, но пренебрёг делом своего оппонента, слишком легко принимая простые и притворные предположения некомпетентных авторов, которые рассматривали вопрос, не исследовав его сами. Вместо того чтобы отвечать, Челленджер потерял самообладание. Лев начал рычать. Он вздымал свою тёмную гриву и глаза его сияли, а глубокий голос отдавался эхом по залу. Кто были эти люди, которые укрывались за несколькими почтенными, но заблуждающимися именами? На каком основании они могли ожидать от серьёзных учёных приостановить свои работы, чтобы тратить время на изучение их диких предположений? Некоторые вещи были очевидны сами по себе и не требовали доказательств. Бремя доказательства лежало на тех, кто делает утверждения. Если этот джентльмен, имя которого мне незнакомо, утверждает, что он может вызвать духов, пусть он вызовет одного сейчас перед здравомыслящей и непредвзятой аудиторией. Если он говорит, что получает сообщения, пусть он предоставляет нам новости раньше, чем это сделают обычные агентства. («Это часто делалось!» - от спиритуалистов.) «Вы так говорите, но я отрицаю это. Я слишком привык к вашим диким утверждениям, чтобы воспринимать их всерьёз.» (Шум и судья Гаверсон встаёт.) Если он утверждает, что обладает более высокой интуицией, пусть он решит дело убийства на Пекхэм-Рай. Если он находится в контакте с ангельскими существами, пусть он даст нам философию, которая выше того, что смертный ум может развить. Эта ложная демонстрация науки, эта маскировка невежества, эта болтовня о эктоплазме и других мифических продуктах психической фантазии была лишь мраком, незаконнорожденным порождением суеверия и тьмы. Где бы ни исследовался этот вопрос, всюду встречалась коррупция и психическая гниль. Каждый медиум был преднамеренным самозванцем. («Вы лжёте!» - женский голос с окрестностей лип.) Голоса мёртвых не произнесли ничего, кроме детской болтовни. Приюты были полны сторонников культа и были бы еще полнее, если бы каждый получил свое по заслугам.

Это была яростная, но неэффективная речь. Очевидно, великий человек был взволнован. Он понял, что имеется вопрос, с которым нужно справиться, и что у него нет материала, чтобы с этим справиться. Поэтому он укрылся за гневными словами и общими утверждениями, которые можно безопасно делать только тогда, когда нет противника, способного воспользоваться ими. Духовисты казались скорее развеселёнными, чем рассерженными. Материалисты неловко ерзали на своих местах. Затем Джеймс Смит поднялся для своего последнего выступления. Он имел озорную улыбку. Внушение тихой угрозы исходило от всей его позы.

Он должен требовать, сказал он, более научного подхода от своего выдающегося оппонента. Было удивительным фактом, что многие ученые, когда их страсти и предрассудки возбуждались, проявляли смешное пренебрежение всеми собственными принципами. Среди этих принципов не было более строгого, чем тот, что предмет должен быть исследован, прежде чем его осудят. В последние годы мы видели на примере таких вопросов, как беспроводная связь или аппараты тяжелее воздуха, что могут происходить самые невероятные вещи. Очень опасно говорить _a priori_, что что-то невозможно. И все же именно в эту ошибку впал профессор Челленджер. Он использовал славу, которую заслуженно приобрел в темах, которые он освоил, чтобы дискредитировать предмет, который он не освоил. Тот факт, что человек был выдающимся физиологом и физиком, сам по себе не делал его авторитетом в психической науке.

Было совершенно ясно, что профессор Челленджер не читал стандартные работы по теме, по которой он выдавал себя за авторитет. Может ли он сказать аудитории, как зовут медиума Шренка-Нотцинга? Он сделал паузу в ожидании ответа. Может ли он тогда назвать имя медиума доктора Крофорда? Нет? Может ли он сказать им, кто был объектом экспериментов профессора Цоллнера в Лейпциге? Что, всё ещё молчите! Но это были основные моменты обсуждения. Он колебался, чтобы не переходить на личности, но крепкий язык профессора требовал соответствующей откровенности с его стороны. Сознаёт ли профессор, что этот эфтилизм, который он высмеивал, недавно был исследован двадцатью немецкими профессорами - их имена здесь для справки - и что все подтвердили его существование? Как же профессор Челленджер мог отрицать то, что утверждали эти господа? Будет ли он утверждать, что они тоже преступники или глупцы? Факт был в том, что профессор пришёл в этот зал совершенно не знакомым с фактами и теперь узнавал их впервые. Он явно не имел никакого понимания того, что у Психической науки существуют какие-либо законы, иначе он не стал бы формулировать такие детские просьбы, как тот факт, что аспект эктоплазмы должен проявляться при полном свете на этой платформе, когда каждый студент знал, что эктоплазма растворима при свете. Что касается убийства на Пекхем-Рай, никогда не утверждалось, что ангельский мир является приложением Скотланд-Ярда. Это было просто бросание пыли в глаза публике для человека вроде профессора Челленджера ----

Именно в этот момент произошёл взрыв. Челленджер ёрзал в своём кресле. Челленджер дергал свою бороду. Челленджер свирепо уставился на оратора. А потом внезапно он вскочил к столу председателя, словно раненый лев. Этот джентльмен лежал полусонный, сжимающий свои толстые руки на внушительном животе, но при этом внезапном появлении он вздрогнул так, что чуть не полетел в оркестр.

«Садитесь, сэр! Садитесь!» - закричал он.

«Я отказываюсь садиться,» - заревел Челленджер. - «Сэр, я обращаюсь к вам как к председателю! Я здесь для того, чтобы меня оскорбляли? Эти заседания невыносимы. Я больше не буду это терпеть. Если затронута моя личная честь, я имею право взять дело в свои руки.»

Как и многие мужчины, которые игнорируют мнения других, Челленджер был чрезвычайно чувствителен, когда кто-либо позволял себе вольности с его мнением. Каждое последующее острое высказывание его оппонента было как колючий бандарильо в бока буйного быка. Теперь, в немом гневе, он тряс своей огромной волосатой рукой над головой председателя в направлении своего противника, чья насмешливая улыбка побуждала его к еще более яростным ударам, которыми он толкал полного президента по платформе. Собрание в одно мгновение превратилось в хаос. Половина рационалистов была возмущена, в то время как другая половина кричала «Позор! Позор!» в знак сочувствия своему чемпиону. Духовисты начали насмешливо кричать, а некоторые бросились вперед, чтобы защитить своего чемпиона от физической атаки.

«Нам нужно вытащить старика,» сказал лорд Рокстон Малону. «Если мы этого не сделаем, его обвинят в непредумышленном убийстве. Я имею в виду, он не отвечает за свои действия - ударит кого-то, и его посадят за это.»

Платформа превратилась в бурлящую толпу, в то время как аудитория была лишь немного лучше. Сквозь толпу Мэлоун и Рокстон проталкивались локтями, пока не достигли стороны Челленджера, и отчасти с помощью умелого толкания, отчасти умелого убеждения им удалось вывести его из здания, продолжавшего оглашать свои жалобы. Было проведено поверхностное голосование председателю, и встреча распалась в беспорядке и хаосе. «Весь этот эпизод, - отметил _The Times_ на следующее утро, - был прискорбным и наглядно иллюстрирует опасность публичных дебатов, когда рассматриваемые темы настолько способны разжечь предубеждения у ораторов или аудитории. Такие выражения, как «Микроцефальный идиот!» или «Выживание обезьян!» в адрес оппонента со стороны всемирно известного профессора, показывают, насколько далеко такие спорщики могут зайти.»

Таким образом, после долгого отклонения мы вернулись к факту, что профессор Челленджер пребывал в ужасном настроении, сидя с вышеупомянутым экземпляром _The Times_ в руках и с тяжелым нахмуренным взглядом на лбу. И все же именно в этот момент недальновидный Мэлоун решил задать ему самый сокровенный вопрос, который один человек может задать другому.

Но, возможно, будет нечестно по отношению к дипломатичности нашего друга говорить, что он «выбрал» этот момент. На самом деле он пришел, чтобы убедиться сам, что человек, к которому он испытывал глубокое уважение и привязанность, несмотря на его странности, не пострадал от событий прошлого ночного времени. В этом вопросе его быстро успокоили.

«Невыносимо!» - прогремел Профессор, в тоне таком же неизменном, как будто он говорил так всю ночь. «Вы же сами там были, Мэлоун. Несмотря на ваше необъяснимое и заблуждающееся сочувствие к нелепым взглядам этих людей, вы должны признать, что всё поведение на заседании было невыносимым, и что мой праведный протест был более чем оправдан. Возможно, когда я бросил стол председателя в Президента Психического Колледжа, я переступил границы приличия, но провокация была чрезмерной. Вы помните, что этот человек по имени Смит или Браун - его имя не имеет особого значения - осмелился обвинить меня в невежестве и в том, что я бросаю пыль в глаза аудитории.»

"Совершенно верно," - сказал Мэлоун, успокаивающе. «Не волнуйтесь, Профессор. Вы и сами получили пару довольно жестких ударов.»

Мрачные черты Вызова отвисли, и он с радостью потёр руки.

«Да, да, мне кажется, что некоторые из моих ударов достигли цели. Думаю, их не забудут. Когда я сказал, что психбольницы будут полны, если каждый из них получит по заслугам, я видел, как они морщились. Все они, как я помню, завизжали, словно гончие щенки. Именно их абсурдное требование, чтобы я читал их безумную литературу, вызвало у меня небольшое раздражение. Но я надеюсь, мой мальчик, что ты заглянул сегодня утром, чтобы сказать мне, что то, что я сказал прошлой ночью, оказало некоторое влияние на твой собственный разум и что ты пересмотрел эти взгляды, которые, признаюсь, представляют собой значительное испытание для нашей дружбы.»

Мэлоун нырнул, как настоящий мужчина.

«У меня был другой замысел, когда я пришёл сюда», - сказал он. - «Вы должны понимать, что в последнее время я часто оказывался рядом с вашей дочерью Энид. Для меня, сэр, она стала единственной женщиной в мире, и я никогда не буду счастлив, пока она не станет моей женой. Я не богат, но мне предложили хорошую должность заместителя редактора, и я вполне могу позволить себе жениться. Вы знаете меня уже некоторое время, и я надеюсь, что у вас нет против меня никаких предубеждений. Поэтому я надеюсь, что могу рассчитывать на ваше одобрение того, что я собираюсь сделать».

Соперник погладил свою бороду, и его веки опасно опустились на глаза.

«Мои восприятия, - сказал он, - не настолько затуманены, чтобы я не заметил отношений, которые установились между моей дочерью и вами. Однако этот вопрос переплелся с другим, о котором мы говорили. Боюсь, вы оба впитали эту ядовитую ошибку, которую я все больше и больше склонен посвятить жизнь тому, чтобы искоренить. Даже с точки зрения евгеники я не мог бы дать своего согласия на союз, построенный на таком основании. Поэтому я должен попросить вас о четкой уверенности в том, что ваши взгляды стали более здравыми. Я задам тот же вопрос ей.»

И вот Мэлоун вдруг обнаружил, что также записан в ряды благородной армии мучеников. Это была трудная дилемма, но он столкнулся с ней как настоящий мужчина.

«Я уверен, сэр, что вы не будете думать обо мне лучше, если я позволю своим взглядам на истину, будь они верными или ошибочными, колебаться под влиянием материальных обстоятельств. Я не могу изменить свои мнения даже ради того, чтобы завоевать Энид. Я уверен, что она заняла бы ту же позицию».

«Разве вы не думали, что я был прав прошлой ночью?»

«Я думал, что ваше выступление было очень красноречивым».

«Разве я не убедил вас?»

«Нет, в лице доказательств моих собственных чувств».

«Любой фокусник мог бы обмануть ваши чувства».

«Боюсь, сэр, что мое мнение по этому вопросу окончательно».

«Тогда и мое мнение тоже окончательно», - ревел Челленджер с внезапной вспышкой ярости. «Вы покинете этот дом, сэр, и вернетесь, когда восстановите рассудок».

«Минуточку!» - сказал Мэлоун. «Прошу вас, сэр, не торопитесь. Я слишком ценю вашу дружбу, чтобы рисковать её потерей, если это каким-либо образом можно избежать. Возможно, если бы я имел ваше руководство, я лучше понял бы те вещи, которые меня озадачивают. Если мне удастся это устроить, вы не возражаете лично присутствовать на одной из этих демонстраций, чтобы ваши собственные натренированные наблюдательные способности смогли пролить свет на то, что меня озадачивает?»

Соревнующийся был невероятно восприимчив к лести. Теперь он красовался и щеголял, как какая-то большая птица.

«Если, мой дорогой Мэлоун, я могу помочь вам избавиться от этого пятна - как нам его назвать? - _microbus spiritualensis_ - я к вашим услугам. Я буду рад уделить немного своего свободного времени, чтобы разоблачить те показные заблуждения, в которые вы так легко поверили. Я не сказал бы, что у вас совсем нет ума, но ваша добродушная натура может быть легко использована. Предупреждаю вас, что я буду дотошным следователем и применю в расследовании те лабораторные методы, в которых, как известно, я мастер.»

«Вот чего я и желаю.»

«Тогда вы подготовите случай, а я буду там. Но в то же время вы должны ясно понимать, что я настаиваю на обещании, что эта связь с моей дочерью ни к чему большему не приведет.»

Мэлоун колебался.

«Я даю свое обещание на шесть месяцев», - наконец сказал он.

«А что вы будете делать в конце этого времени?»

«Я решу, когда придет время», - дипломатично ответил Мэлоун и таким образом вышел из опасной ситуации с большей честью, чем когда-то казалось возможным.

Случилось так, что когда он вышел на лестничную площадку, Энед, которая занималась своими утренними покупками, появилась в лифте. Легкая ирландская совесть Мэлоуна позволяла ему думать, что шесть месяцев не обязательно должны начинаться сразу, поэтому он убедил Энед спуститься с ним в лифте. Это был один из тех лифтов, которые приводит в движение тот, кто ими пользуется, и в этот раз так получилось, что, каким-то образом, понятным только Мэлоуну, лифт застрял между этажами, и несмотря на несколько нетерпеливых звонков, оставался застрявшим хорошую четверть часа. Когда механизм снова заработал, и когда Энед наконец смогла добраться до дома, а Мэлоун - до улицы, влюбленные приготовились ждать шесть месяцев, питая все надежды на успешный исход их эксперимента.