Глава VI

Я был слаб до того, что желал только, как бы мне прилечь поскорее, и потому шагнул прямо к моему ларю и растянулся на нем; но набраться вновь сил в такой печи, в какой мы находились, было немыслимо; Том отдал приказ подниматься и Джим пустил шар вверх. И, скажу вам, пришлось шару-то поработать, потому что прибавилось грузу, именно блох. Том вспомнил, при этом, что у Лэри был ягненочек, но у того блохи были белые, как снег, а наши тут совсем смуглые, — из тех, что вечно голодны и не разборчивы: не найдут христианина, так и пирог поедят. Везде, где песок, там и эта птичка; и чем больше песка, тем больше и стая; а здесь был все только один песок; можно себе представить последствия. Я никогда не видывал подобного нашествия!

Мы поднялись на целую милю, чтобы добраться до какой-нибудь прохлады, и еще на милю, чтобы избавиться от этих животных. Но лишь только они стали зябнуть, так и стали прыгать за борть. Тогда мы опять спустились на милю и попали в такой слой воздуха, в котором слегка продувало и было очень приятно, как раз впору; я тут скоро совершенно оправился. Том сидел молча и призадумавшись; вдруг, он вскочил и воскликнул:

— Готов прозакладывать вам тысячу против одного, что я теперь знаю, где мы находимся! Мы в Великой Сахаре, это верно, как дважды два!

Он был до того взволнован, что не мог устоять на одном месте. Но я-то не волновался и только спросил:

— А где же будет эта Великая Сахара? В Англии или в Шотландии?

— Ни там, ни там; она в Африке.

Джим выпучил глаза и стал смотреть вниз с большим любопытством, потому что порода его оттуда; но я верил Тому только на половину. Не мог я иначе, понимаете, потому что было слишком ужасно признать, что мы залетели так далеко.

Но Том был очень занят своим открытием, как он это называл, и говорил, что песок и лев указывали ясно на Великую Степь, но что он мог бы определить, даже ранее чем мы завидели землю, что мы уже где-то над сушею, если бы обратил внимание на одну вещь. Мы спросили, на какую же именно, и он нам ответил:

— Вот, на эти часы. Это хронометры. Во всех морских путешествиях говорится о них. Один из этих хронометров показывает время по Гринвичу, другой по Сент-Льюису, как мои часы. Когда мы отправились из Сент-Льюиса, было четыре часа по этому хронометру и по моим часам, и было десять вечера по Гринвичу. Хорошо. В это время года, солнце садится около семи, а я заметил вчера, когда оно заходило, что, по Гринвичу, было половина шестого вечера и половина двенадцатого утра по моим часам и по тому, другому хронометру. Вы видите, что, в отношении восхода и захода солнца, разница между моими часами по Сент-Льюису и Гринвичем была на шесть часов; но теперь, мы так подвинулись на восток, что солнце заходит лишь на полтора часа ранее, и менее того даже, чем по Гринвичскому счислению, а мои часы отстают от Гринвича на четыре с половиною часа, или немного более того; это значит, что мы касались долготы, на которой лежит Ирландия, и давно бы достигли ее, если бы держались верного курса, а тут-то мы и оплошали. Нас отнесло, — да, сэр, отнесло к юго-востоку, и я убежден, что мы находимся теперь в Африке. Взгляните на эту карту. Вы видите, каким плечом выдается Африка к западу. Рассудите о быстроте нашего полета и вы поймете, что мы были бы уже давно в Англии, если бы летели прямо к востоку. Наблюдайте за полднем, вы оба; стойте и когда увидите, что не отбрасываете тени от себя, то заметите, что и гринвичские часы указывают ровно полдень. Да, сэр, я знаю, что мы в Африке; и вот так штука!

Джим смотрел вниз чрез подзорную трубку. Он покачал головой и сказал:

— Масса Том, в чем-нибудь тут ошибка. Я не видал еще ни одного негра.

— Это ничего не значит; они не живут в пустыне. Но что это там?.. Дай-ка мне трубку.

Он долго смотрел и объявил, что видит какую-то черную полосу, протянутую на песке, но не может угадать, что это такое.

— Да это отлично, — заметил я, — вот тебе случай узнать наверняка, где мы находимся, потому что это самое, без сомнения, одна из тех линий на карте, что ты называешь меридианами долготы; мы спустимся, посмотрим, какой на ней нумер, и тогда…

— Ах, что ты городишь, Гек Финн! Не видывал я еще такого болвана. Неужели ты воображаешь, что меридианы протянуты по земле?

— Они нарисованы на карте, Том Соуер, ты это прекрасно знаешь, а тут один и на лицо, как ты сам видишь.

— Разумеется, они на карте, но это не значит, что они и на земле.

— Это ты в точности знаешь, Том?

— Еще бы!

— Так карта врет и тут. Не встречал я еще таких надувал, как эта карта!

Он вспыхнул, я стал тоже не давать ему спуску, Джим сунулся и с своим мнением, так что, через минуту, мы перешли бы и к другим доказательствам, если бы Том не уронил свою трубку и не стал хлопать в ладоши, как сумасшедший, крича:

— Верблюды!.. Верблюды!

Я схватил другую трубку, Джим тоже, и стали смотреть, но я был разочарован и сказал:

— Верблюды! Ах, ты, простофиля!.. Это пауки.

— Пауки в пустыне, сельдище ты! Пауки, которые шествуют вереницей!.. Ты никогда не размышляешь, Гек Финн; впрочем, с тебя нечего взять; тебе нечем размышлять. Не знаешь ты разве, что мы на целую милю высоты над землею, а эта поло Исправлена опечатка: сс с ка копошащихся там существ в двух или трех милях еще отсюда? Пауки! Вот сказал! Пауки величиною с корову? Не желаешь ли пойти подоить одного из них?.. Нет, это верблюды. Идет караван, вот это что, и он растянулся на целую милю.

— Если так, то опустимся и взглянем на него. Я твоим словам не поверю, пока сам не увижу и не пойму.

— Ладно, — сказал он и скомандовал: — Вниз!

Когда мы спустились до жаркого слоя воздуха, то могли уже разглядеть, что это были, в самом деле, верблюды, которые шли один за другим, нескончаемой вереницей, и навьюченные мешками; а с ними шло несколько сот человек, все в длинных белых одеждах, а на головах у них были наверчены как бы шали с бахромами и кистями назади. У некоторых из этих людей были длинные ружья, у других нет, и одни ехали верхом, другие были пешие. А погода была… хоть сжарься. И как медленно они подвигались! Мы разом спустились и застоповали в сотне ярдов над ними.

Все они завопили, кто попадал ничком, кто стал стрелять в нас, остальные разбежались во все стороны; верблюды тоже за ними.

Увидав, что мы наделали такую тревогу, мы поднялись опять на милю, в прохладный слой, и стали наблюдать оттуда, что будет. Прошло с час времени, пока они опять собрались, устроились в ряд и двинулись с места; но мы могли видеть в подзорные трубки, что они не обращали внимания ни на что, кроме нас. Мы следили за ними нашими подзорными трубками и приметили тут большой песчаный бугор, и за ним, как будто, кучку людей; а на самой вершине этого бугра точно бы лежал человек, который приподнимал голову по временам, наблюдая не то за караваном, не то за нами, мы не могли этого разобрать. Когда караван приблизился, этот человек сполз с бугра и подбежал к кучке людей и лошадей, прятавшихся там, — мы уже могли теперь различать все хорошо, — и тотчас все эти люди вскочили в седло и понеслись, с быстротою пожара, иные из них с ружьями, другие с пиками, но все крича во все горло.

Они налетели, как вихрь, на караван и, через минуту, обе стороны столкнулись, смешались и началась такая пальба, что в век не услышишь, а воздух до того застлался дымом, что можно было следить за боем только урывками. Всех сражавшихся было человек шестьсот, и страшно было смотреть на эту схватку. Скоро они разделились на отдельные кучки и пошла уже тут рукопашная; видно было, как они схватывались, разбегались и нацеливались друг в друга; а когда дым рассеевался поболее, то открывалось пространство, усеянное валявшимися убитыми или ранеными людьми и верблюдами. Много верблюдов носилось тоже из стороны в сторону.

Наконец, разбойники увидали, что им не одолеть; их атаман подал сигнал и те из них, что были еще целы, стали отступать и поскакали назад по равнине, причем находившийся сзади прочих подхватил одного ребенка и помчался прочь, посадив его перед собой на седло. Какая-то женщина бросилась вслед за ним с плачем и воплем, отделяясь совершенно от своего каравана, но это ей не помогло, и мы видели, что она упала на землю и закрыла себе лицо руками. Тогда Том взялся за руль и мы понеслись за дикарем, налетели на него со свистом и вышибли его из седла, вместе с ребенком. Хищнику-то досталось порядком, но ребенок нисколько не ушибся, а только лежал, мотая ручками и ножками в воздухе, как жучок, который упал на спинку и не может поворотиться. Дикарь отправился, пошатываясь, ловить своего коня и не мог отгадать, что такое с ним приключилось, потому что мы были уже в трех или четырех сотнях ярд от земли в это время.

Мы ожидали, что женщина встанет теперь и пойдет за своим ребенком, но этого не было. В наши подзорные трубки было видно, что она все сидит, опустив голову на колени. Было ясно, что она вовсе не заметила происшедшого и полагала, что ее малютка увезен похитителем. Она была в полумиле от своих спутников, поэтому мы рассчитали, что можем спуститься к ребенку, лежавшему в четверти мили впереди от нея, и передать его ей, прежде чем караван подойдет к нам на столько, что ему можно будет напасть на нас; притом же, мы понимали, что этим людям и без нас не мало хлопот с своими ранеными, по крайней мере, на первое время. Во всяком случае, нам следовало рискнуть, и мы рискнули. Мы спустились, остановились и Джим слез по лесенке, поднял ребенка, премиленького малютку, который был удивительно весел, несмотря на то, что так недавно еще был в пылу сражения, а теперь только что сброшен с лошади. После этого мы подлетели к матери, остановились у нея за спиной, но неподалеку, и Джим спустился на землю. Он подкрался к бедной матери, но когда он был уже совсем близь нея, малютка залепетал что-то по-своему, она услышала, поворотилась, вскрикнула радостно, бросилась к ребенку, схватила его, начала ласкать, потом опустила его, стала обнимать Джима, сорвала с себя золотую цепь, надела ее Джиму на шею, снова начала осыпать его ласками, подкидывала ребенка вверх, прижимала его к своей груди, плача и славословя в одно и то же время; но Джим поторопился назад к лесенке, влез по ней и мы мигом поднялись опять к небу, между тем как женщина глядела на нас в изумлении, закинув голову на спину, а ребенок обвивал ее шею своими рученками. И она простояла так до тех пор, пока мы не скрылись от нея в небесном пространстве.