Глава V

Мы стали обдумывать, что нам делать, но никак не могли прийти к соглашению. Мы с Джимом настаивали на том, чтобы поворотить назад и отправиться домой, а Том говорил, что с рассветом мы узнаем, где находимся: может быть, уже на столько не далеко от Англии, что лучше нам долететь до нея и воротиться домой на каком-нибудь корабле, и иметь право похвастаться тем, что мы совершили.

Около полуночи буря стихла, показался месяц и осветил океан. Нам стало легче и захотелось спать; мы растянулись на ларях, заснули и не просыпались до самого солнечного восхода. Море блистало, точно алмазы, погода была чудная и все на нас скоро просохло.

Мы перешли на корму, чтобы достать себе чего-нибудь на завтрак и заметили здесь, прежде всего, небольшую лампочку, тускло горевшую под колпаком у компаса. Том видимо смутился.

— Понимаете, что это значит? — сказал он. — Значит оно, что кому-нибудь надо быт тут на вахте и править рулем, как на всяком корабле, иначе нас понесет просто по ветру.

— Хорошо, — ответил я, — куда же нас несло с тех пор, как… гм… как произошло то?..

— Мы своротили с пути, — сказал он с некоторой тревогой, — своротили, в этом нет сомнения. Ветер дует теперь к юго-востоку… а давно ли это началось, нам неизвестно.

Он направил шар на восток и сказал, что будет держаться все этого курса. Мы принялись, между тем, за закуску. Профессор запасся всем, что только могло потребоваться: нельзя было снарядиться лучше в дорогу. Правда, что не было молока в вофе, но была вода и все прочее: чугунка для топки углем и со всеми к ней принадлежностями, потом трубки, сигары, спички; тоже водки и вина, что было уже не про нас; сверх того, множество чертежей и ландкарт, гармониум, меха, одеяла и пропасть разной дряни, вроде стеклянных бус и медных ювелирных украшений. Том говорил, что это последнее было верным знаком того, что профессор намеревался посетить дикарей. Нашли мы тоже деньги. Да, профессор снарядился в путь основательно.

После завтрака Том научил меня и Джима править лодкою и разделил нас на четырехчасовые вахты: мы должны были чередоваться без пропуска. Когда он отстоял свое дежурство и я сменил его, он вытащил листок и перо из профессорского запаса и принялся описывать тете Полли все наши похождения, пометив письмо: « С небосклона, близь Англии ». Докончив, он сложил письмо, запечатал его большущей красной облаткой, написал адрес, прибавив крупным почерком: « От Тома Соуера, аэронавта », и сказал, что у старого Ната Парсона душа в пятки уйдет, когда на почте получится такой пакет. Я заметил:

— Том Соуер, ведь это не небосклон, а воздушный шар.

— Кто же говорит, что небосклон?

— А ты написал в письме.

— Что же из этого? Разве оно значит, что я называю воздушный шар небосклоном?

— Я так понял. Что же такое, собственно, небосклон?

Было тотчас заметно, что он стал втупик. Он видимо старался выскрести, выдавить что-нибудь из своих мозгов, но ничего не выходило и он сказал:

— Я не знаю, да и никто не знает. Это, так себе, слово. Но слово очень хорошее. Немного других получше его! Я даже полагаю, что и вовсе нет таких.

— Замолол! — сказал я. — Тебя спрашивают: что оно значит? В этом суть.

— Я тебе сказал уже, что не знаю. Слово это употребляется в речи, потому что… ну, потому что оно красит ее. Маншеты пришивают к рубашке не за тем, чтобы человеку было теплее, как думаешь?

— Разумеется, не за тем.

— А все же пришивают?

— Пришивают.

— Ну, письмо, которое я написал, это рубашка, а небосклон — маншеты к ней.

Я ожидал, что это оскорбит Джима; так оно и вышло. Он возразил:

— Не годится так болтать, масса Том, даже и грешно. Вы сами знаете, что письмо не рубашка и не может быть на нем никаких маншет. Нет на нем такого места, где бы их пришить, а если и пришьете, они держаться не будут.

— О, замолчи ты, погоди толковать, пока не нападешь на такое, что тебе по уму!

— Надеюсь, масса Том, что вы не хотите сказать, будто я уже ничего не смыслю в рубашках? Мало я их перестирал у нас дома, что ли…

— Говорят тебе, что дело вовсе не в рубашках!..

— Какже так, масса Том? Не сами ли вы сказали, что письмо…

— Да ты взбесить меня хочешь? Замолчи! Я употребил это слово как метафору.

Это слово пришибло нас на минуту, потом Джим спросил, очень робко, потому что видел, до чего Том был сердит:

— Масса Том, а что это такое, метафора?

— Метафора… гм… это… так сказать, пояснение. — Он видел, что мы все же не понимаем, и стал толковать: — Если я говорю, например, что птицы одного пера живут в одной стае, это будет метафора, выражающая…

— Неправда это, масса Том. Никак не живут. Уже чего более сходства по перу, как не у синешейки и сои, а насидитесь же вы, если захотите ждать стаю, в которой обе эти птицы…

— О, избавь ты меня! Самая простая вещь не может пробиться сквозь твой толстый череп. Не приставай ко мне более!

Джим был готов замолчать. Он был ужасно доволен тем, что сбил Тома. Лишь только Том заговорил о птицах, я знал, что ему не сдобровать, потому что Джим знал насчет их более, чем мы с Томом вместе. Видите ли, он перебил их целые сотни, а это лучший способ изучать птиц. Так поступают все те, которые пишут о птицах и любят их так, что готовы бродить, претерпевая голод, изнемогая, перенося всякие лишения, только бы найти птицу и убить ее. Зовут их орнитологи, и я сам мог бы быть орнитологом, потому что люблю птиц и всяких животных. Я и вышел раз, чтобы научиться быть им, и увидел птичку: сидит она на высохшей ветке высокого дерева и поет, закинув головку назад и разинув ротик… Тут прежде чем я успел даже подумать, выпалил я, пение смолкло и птичка свалилась прямехонько с дерева, как подкошенная; я подбежал, поднял ее, она была уже мертвая, только еще тепленькая у меня на руке; головка у нея перекатывалась из стороны в сторону, точно на сломанной шейке, а глаза застилались белою пленкой и сбоку у темени виднелась капелька крови… Более я не рассмотрел ничего, потому что слезы мне помешали; и с тех пор не убивал я ни одного создания, без того, чтобы мне не стало больно при этом; так оно и продолжается.

Но этот «небосклон» не давал мне покоя; я хотел узнать, что же это такое, и начал снова расспрашивать. Том постарался объяснить мне все, как уметь. Он говорил: когда кто-нибудь произносит удачную речь, то газеты пишут, что «небосклон звучал от народных возгласов». «Газетчики выражаются так, — говорил Том, — но никто из них не разъясняет, что же собственно небосклон, и потому надо полагать, что под ним разумеется все, что снаружи и в вышине». Ну, это было довольно разумно и удовлетворяло меня, что я и высказал. Том был доволен этим и развеселился.

— Все, значит, улажено, — сказал он, — и старого поминать не будем. Я не знаю наверное, что такое небосклон, но мы заставим таки его позвучать, когда прибудем в Лондон: не забудь этого.

Он растолковал мне тоже, что «аэронавт» — это такой человек, который летает на воздушных шарах, и что гораздо лестнее прозываться «Том Соуер — аэронавт», чем «Том Соуер — путешественник», и что о нем станут знать в целом мире, если мы доведем дело до конца, — словом, он гроша не дал бы теперь за то, чтобы быть путешественником.

После полудня, мы приготовили все для спуска на землю, были очень довольны, гордились тоже не мало и все смотрели в подзорные трубки, как Колумб, открывавший Америку. Но мы не видели ничего, кроме океана. Прошел вечер и солнце закатилось, а земли все еще нет, как нет! Мы решительно не понимали, что это могло значить, но не теряли надежды на успех и все держали к востоку, только поднялись выше, чтобы не задеть как-нибудь за колокольни или горы в темноте.

Мне надо было стоять на вахте до полуночи; затем была очередь Джима, но Том находился тут же, потому что, как он говорил, капитаны на судах поступают всегда так, подходя к берегу; тут уже им не до правильной смены.

Лишь только забрезжило, Джим вскрикнул; мы вскочили, выглянули: под нами была земля, в этом не было сомнения! Земля кругом, насколько мог видеть глаз, и совсем ровная, и желтая. Мы и не знали, сколько времени мы над нею летим. Тут не было ни деревьев, ни холмов, ни скал, ни городов, и Том с Джимом принимали ее за море. Именно за море при мертвом штиле, но во всяком случае, если бы даже это было действительно море и при том бурное, то и тогда оно казалось бы совершенно гладким с той высоты, на которой мы находились, и среди ночной темноты.

Мы все были в крайнем волнении, схватились за подзорные трубки и принялись розыскивать Лондон; — но не было видно и порошинки от него, или хотя от какого-нибудь населенного места. Не было тоже нигде никакого признака реки ила озера. Том был сбит с толку совсем. Он говорил, что он представлял себе Англию совершенно иначе; думал, что она походит на Америку; такое у него сложилось понятие. Но теперь, прежде всего, надо было позавтракать, а потом спуститься, и расспросить о ближайшей дороге к Лондону. Мы поели наскоро, потому что очень уже нам не терпелось. По мере того, как мы опускались, в воздухе становилось теплее и мы скоро сбросили с себя меха, но тепло все усиливалось и показалось нам даже излишним: мы стали обливаться потом, а когда еще более приблизились к земле, то нас точно уже горчишниками облепило.

Мы остановились футах в тридцати от земли, — то есть, если можно назвать землею песок: тут не было решительно ничего, кроме чистейшого песка. Мы с Томом спустились по лестнице и побегали, чтобы размять себе ноги, что было очень приятно, — то есть, собственно, самое разминание, но песок жег нам ноги, точно горячие уголья. Скоро мы увидали, что кто-то показался вдали, и бросились к нему навстречу, но услышали в то же время крик Джима, взглянули на него, а он так и пляшет, делает знаки, орет. Мы не могли разобрать его слов, но все же перепугались и побежали назад к шару. Когда мы были уже недалеко от него, то разобрали, что Джим кричит, и у меня ноги так и подкосились:

— Скорее! Скорее! Спасайтесь! Там лев… я вижу его в трубу!.. Бегите, ребята! Прошу вас, улепетывайте как только можете!.. Он убежал из зверинца и не видно никого, кто бы гнался за ним!

Том так и мчался, но у меня ноги отнимались; я едва переводил дух, как это бывает во сне, когда за вами гонится привидение. Он поднялся по лесенке на несколько ступеней, обождал меня, а как только и я вскочил на нее, он крикнул Джиму подниматься вверх. Но Джим потерялся совсем и ответил, что позабыл, как это делается. Тогда Том стал лезть вверх по лесенке, приказывая и мне следовать за ним, но лев уже приближался, страшно рыча при каждом прыжке, а мои ноги так дрожали от этого, что я боялся вынуть одну из них из петли, чувствуя, что никак не удержусь на другой.

Но Том был уже в лодке и приподнял ее немного, а потом снова остановил, когда оконечность лестницы пришлась на десять или двенадцать футов от земли. А лев метался подо мною, рыча и подпрыгивая к лесенке, так что не доставал до нея разве только на четверть дюйма, как мне казалось. Было восхитительно находиться вне поля его действий… даже очень восхитительно… и я чувствовал большую отраду и благословлял свое положение с одной стороны; но, с другой, — я сознавал себя самым жалким, злополучнейшим существом, вися тут беспомощно, не имея силы взобраться. Такая смесь ощущений встречается очень редко у одного и того же лица… и рекомендовать ее тоже не годится.

Том спрашивал меня, какие меры лучше принять, но я сам того не знал. Тогда он спросил, в состоянии ли буду я продержаться, если он двинется далее, до безопасного места, обогнав льва. Я ответил, что продержусь, если он не поднимется выше, чем находится теперь; на большей высоте, голова у меня закружится и я свалюсь. Он сказал на это: «Так держись же крепче!» и мы двинулись.

— Не так скоро! — крикнул я. — У меня голова уже кружится!

Он пустился было со скоростью поезда-молнии. Теперь, умерив ход, мы неслись над песками довольно медленно, но все же так, что мне дурно становилось, потому что крайне неприятно, когда предметы скользят и мелькают у вас под ногами, а вы не слышите при этом ни звука.

Но скоро звуков набралось вдоволь. Лев нагонял нас, а его рычание привлекло и других. Они мчались к нам прыжками со всех сторон и, очень скоро, подо мною было уже дюжины две этих зверей. Они кидались на мою лесенку, ворча и огрызаясь между собою. Мы неслись так над песками, а эти спутники наши делали все зависевшее от них, чтобы запечатлеть это происшествие в нашей памяти. К ним присоединились еще, без всякого приглашения, несколько тигров и тогда уже начался под нами настоящий бунт.

Мы поняли ошибочность нашего плана: сохраняя данную скорость, мы не могли уйти от зверей, а я не мог тоже вечно удерживаться на лесенке. Поэтому Том стал размышлять и напал на новую мысль: следовало убить одного льва из того перечницы-револьвера и потом удрать, пока остальные звери будут драться над трупом. Он приостановил шар, убил льва, и мы пустились вперед, пользуясь начавшеюся свалкой, а когда отлетели на четверть мили, я вскарабкался в лодку с помощью Тома и Джима. Но вся орава нагоняла уже нас опять в это время. Однако, увидя, что мы поднялись уже так, что им нас не достать, они присели на задние ноги и только смотрели на нас с огорчением, совершенно как мог бы смотреть человек, — конечно, не по такому же точно поводу.