Глава X

Том говорил, что произошло это вот так:

По степи тащился пешком, в страшно знойный день, один дервиш. Он прошел уже тысячу миль, был голоден, одинок, измучен, но повстречал, именно около той местности, в которой мы находились теперь, одного человека, гнавшого сотню верблюдов, и попросил у него милостыни. Но владелец верблюдов извинился перед ним своей бедностью. Тогда дервиш спросил:

— Эти верблюды твои?

— Да, мои.

— У тебя долги?

— У меня? Никаких.

— Я полагаю, что человек, у которого сотня верблюдов, а долгов нет, может назваться богатым, и не только просто богатым, а даже очень богатым. Правду я говорю?

Владелец верблюдов должен был сознаться, что оно так. Тогда дервиш сказал:

— Господь дал тебе богатство, мне дал в удел нищету. У Него свои цели и они всегда благие… да будет благословенно имя Его. Но Он же повелевает богачу помогать бедному, а ты отверг меня, брата своего, и Господь этого не забудет; ты поплатишься за свой отказ.

Верблюдовожатый смутился, но он был страшно жаден до денег и не любил расставаться ни с одним центом, поэтому он начал жаловаться, объяснять, что времена были трудные.

Он говорил, что хотя взял подряд на доставку большого груза в Бальсору, за что и получил хорошую плату, но назад ему пришлось возвращаться порожнем, и потому барыш от всей сделки был очень не велик. Дервиш тронулся тогда далее в путь, говоря:

— Ну, что делать, твои рассчеты… Только я тебе скажу, что промахнулся ты на этот раз, потерял случай.

Понятно, что верблюдовожатому захотелось узнать, какой такой случай он пропустил? Могло быть, что дело шло о возможности зашибить деньгу… Он побежал за дервишем и стал так слезно и настойчиво просить его сжалиться и сообщить, про какой случай он говорил, что дервиш согласился, наконец, и сказал:

— Видишь ты этот холм в далеке? В нем скрываются все сокровища мира и я искал человека с особенно доброй душою и благородными чувствами, потому что, если бы мне удалось повстречать такого, я смазал бы ему глаза одним бальзамом, с помощью которого он увидал бы эти сокровища и мог бы взять их себе.

Того даже в жар бросило. Он стал плакать, просить, мучился, валялся в ногах у дервиша, уверял, что он именно такой хороший человек и что он может представить тысячу людей, которые засвидетельствуют, что никто и никогда не описывал его еще так верно, как он сам теперь.

— Ну, хорошо, — сказал дервиш, — если мы навьючим твою сотню верблюдов, отдашь ты мне половину их?

Верблюдовожатый был почти вне себя от радости и ответил:

— Вот это дело!

Они ударили по рукам. Дервиш вынул коробочку с бальзамом, натер им правый глаз вожатого, холм разверся перед ними, они вошли и им представились бесчисленные груды золота и драгоценных каменьев; все это сверкало, как будто все звезды небесные свалились сюда.

Оба они принялись за дело, навьючили верблюдов насколько те могли только стащить, и затем каждый пошел в свою сторону с своей полусотней животных. Но не прошло долгого времени, а верблюдовожатый воротился, догнал дервиша и сказал ему:

— Послушай, тебе не с кем делиться и ты получил более, чем тебе требуется. Будь же добр, отдай мне еще десять верблюдов.

— Хорошо, — ответил дервиш, — не стану спорить; то, что ты говоришь, похоже на дело.

Он выполнил просьбу вожатого, они расстались и дервиш снова отправился в путь с своими сорока верблюдами. Но скоро тот нагнал его снова, с криками и воплем рыдая и выпрашивая еще десяток верблюдов; он говорил, что тридцати животных, навьюченных сокровищами, слишком достаточно для дервиша, потому что, как известно, дервиши живут очень скромно, своего хозяйства не ведут, а продовольствуются где придется и платят за то по своему усмотрению.

Но и этим не кончилось. Этот бесстыжий пес возвращался еще несколько раз, до тех пор, пока не выклянчил обратно всех верблюдов, завладел всею их сотнею. Тут он уже успокоился, выразил свою благодарность, говорил, что не забудет дервиша во всю свою жизнь, потому что ни от кого не видывал он такого добра, такой щедрости. Они пожали руки друг другу на прощанье, расстались и пустились снова в путь.

Но, можете себе представить, не прошло и десяти минут, как верблюдовожатому уже снова засвербило, — был он самая подлая гадина в целых семи графствах, — и он прибежал уже снова. В этот раз он просил дервиша помазать ему бальзамом и другой глаз.

— Это зачем? — спросил дервиш.

— О, ты понимаешь! — ответил вожатый.

— Что я понимаю? — спросил опять дервиш.

— Ну, меня не одурачишь! — возразил тот. — Ты хочешь утаить от меня кое-что… сам знаешь это. Если бы ты смазал мне оба глаза, я увидал бы там еще большую груду ценностей, не так ли? Ну, прошу тебя, помажь мне глаз.

Дервиш ответил:

— Я не утаил ничего от тебя. И я не скрываю, что случится, если я помажу тебе и другой глаз: ты ничего более не увидишь, останешься совершенно слепым на всю свою остальную жизнь.

Но этот глупец не хотел ему верить. Он просил и просил, плакал и выл, так что, наконец, дервиш открыл свою коробку и сказал ему, что пусть сам он берет себе бальзама, если хочет. Вожатый намазал себе глаза и тотчас же сталь слепым, как крот.

Тогда дервиш засмеялся, осыпал его насмешками, всячески надругался над ним и сказать:

— Теперь, прощай! Слепому ни к чему драгоценные украшения.

И он удалился со всею сотней верблюдов, предоставив слепцу скитаться нищим, беспомощным и бесприютным в пустыне на весь остаток его дней.

Джим сказал, что это было тому уроком.

— Да, — заметил Том, — уроком, подобным многим из получаемых человеком. Но они ни к чему не ведут, потому что одно и тоже никогда не повторяется… и повториться не может. Когда Ген Сковиль свалился с трубы и искалечил себе спину навеки, все говорили, что это послужит ему уроком. Каким же? Как мог он воспользоваться им? Ведь он был уже не в состоянии более лазить по трубам и не было у него еще другой спины, чтобы ее изломать.

— Все-таки, масса Том, собственный опыт к чему-нибудь да ведет. Даже в Писании сказано, что ребенок, обжегшись, огня боится.

— Я не спорю, что иной случай пойдет впрок, если он повторится в том же самом виде. Таких случаев не мало и они поучают человека, это говорил всегда и мой дядя Абнер, но на один такой случай найдется сорок миллионов других, — то есть, таких, которые не повторяются, — и от них нет уже никакой пользы; они также мало поучительны, как натуральная оспа. Когда она приключится, то не пособишь уже тем, что пожалеешь о том, что не предохранил себя от нея прививкою; а обращаться к прививке потом уже незачем, потому что натуральная оспа не повторяется. Но, с другой стороны, дядя Абнер говорил, что человек, схвативший быка за хвост, знает потом в шестьдесят или семьдесят раз более того, который не производил такого опыта, и что тот, кто вздумает относить домой кошку, тоже держа ее за хвост, приобретет тоже познания, которые ему пригодятся, и не потухнут, не станут казаться ему сомнительными никогда. Но могу тебя уверить, Джим, что дядя Абнер страшно нападал на людей, которые стараются извлечь урок из всякого случая, каков бы он ни был…

Но Джим спал. Тому стало стыдно, как будто, потому что, сами знаете, человеку делается всегда не по себе, когда он высказывает отборные вещи и думает, что другой слушает его с восхищением, а тот, вместо этого, спит. Разумеется, Джиму не следовало засыпать, потому что это невежливо, но чем изысканнее речь, тем вернее нагоняет она сон, так что, если разобрать дело хорошенько, нельзя винить только кого-нибудь одного: обе стороны бывают виноваты.

Джим начал храпеть: сначала тихонько, слегка подвывая, потом с протяжным свистом, потом еще посильнее, издал с полдюжины страшных звуков вроде последних струй воды, прорывающихся сквозь проводы в ванну, повторил это еще с большею силою, как-то фыркая и мыча, точно корова, подавившаяся до смерти. Когда человек доходит до такой степени, то уже достиг высшей точки и может разбудить всякого спящого в соседнем доме, даже если тот принял сильную дозу лауданума; но он не может разбудить себя самого, хотя страшные звуки производятся всего в каких-нибудь трех дюймах от его собственных ушей. Это самая удивительная вещь в мире, кажется мне, потому что чиркните только спичкой, чтобы зажечь свечу, и этот ничтожный шорох заставит его открыть глаза. Мне очень хотелось бы знать причину этого, но, кажется, ее так и не доискаться. Так и теперь, Джим распространял тревогу по всей степи; звери сбегались из-за нескольких миль, чтобы узнать, что тут происходит; между тем, сам Джим, находившийся ближе всех к источнику шума, был единственным существом, которого шум этот не беспокоил. Мы окликали его, кричали над ним во все горло, но это не вело ни к чему, а лишь только раздался самый легкий, крохотный звук из числа непривычных, это разбудило его. Да, я много раздумывал об этом, также как и Том, но мы так и не могли найти той причины, по которой храпящий не слышит своего собственного храпа.

Джим сказал, что он вовсе не спал: он только зажмурил глаза, чтобы лучше слышать.

Том заметил ему, что никто и не обвиняет его.

Это заставило его, повидимому, пожалеть о том, что он вздумал сказать что-нибудь, и он постарался отклонить разговор в другую сторону, начав ругать всячески верблюдовожатого, — как то делают всегда люди, которые попались и желают свалить внимание на другого. Он осуждал этого человека, как только умел, и мне приходилось с ним соглашаться, потом расхваливал дервиша до-нельзя, и я должен был ему поддакивать тоже. Но Том сказал:

— Я смотрю иначе. Вы называете этого дервиша таким щедрым, добрым, бескорыстным; я этого не вижу. Он не искал другого, подобного ему, бедного дервиша, не так ли? Нет, он такого не искал. Если он был бескорыстен, то почему он не удовольствовался пригоршней драгоценностей и не ушел с этим? Нет, он искал человека с сотней верблюдов: он хотел уйти, забрав возможно больше сокровищ.

— Но, масса Том, он хотел поделиться честно, поровну. Он потребовал только полсотни верблюдов.

— Потому что он знал, что ему удастся завладеть и всеми.

— Масса Том, он предупреждал того человека, что он ослепнет.

— Да, потому что он знал его характер. Он искал именно подобного человека; такого, который не доверяет ничьему слову, ничьей честности, потому что сам бесчестен. Я знаю, что есть много людей, похожих на этого дервиша. Они надувают других направо и налево, но умеют налаживать это так, что те полагают, что сами захотели полезть в петлю. Они придерживаются букв закона и нет возможности их уличить. Они не смажут вас бальзамом, но одурачут вас так, что вы сами им намажетесь, стало быть, сами ослепите себя. по-моему, и дервиш, и вожатый, стоили друг друга: один был ловкий, хитрый, себе на уме мошенник, другой — тупой, грубый, невежественный, — но оба они мошенника, пара как раз.

— Масса Том, а водится теперь еще на свете такой бальзам?

— Да, дядя Абнер говорит, что есть. Он говорит, что его завели в Нью-Иорке и смазывают им глаза деревенскому люду, причем народ видит все железные дороги в свете, идет и заполучает их, а когда ему вотрут бальзам и в другой глаз, то пожелают дураку счастливо оставаться и исчезают вместе с теми железными дорогами… Но вот и холм. Опускайтесь!

Мы пристали к земле, но вышло оно не так занимательно, как я предполагал, потому что мы не нашли того входа, через который пробрались за сокровищами те двое. Но все же было очень любопытно видеть уже хотя самый холм, в котором происходили такие чудеса. Джим говорил, что он не взял бы и трех долларов за то, чтобы отказаться от этого; я был такого же мнения.

Мы с Джимом очень дивились тому, как мог Том, очутясь в незнакомой и такой громадной стране, как эта, направиться так прямо и отыскать подобную незначительную кучку земли, отличив ее сразу среди миллиона других, совершенно с нею схожих, и это без всякого другого руководства, кроме его собственных познаний и природной сметливости. Мы много рассуждали об этом, но не могли угадать, как он тут изловчился. Правду сказать, я другой такой головы и не встречал. Ему не доставало только лет, чтобы завоевать себе такую же славу, как капитан Кид или Уашингтон. И я скажу, что даже этим двум, при всех их дарованиях, было бы мудрено отыскать этот холмик, между тем как это было плевое дело для Тома Соуера: он перелетел через Сахару и отличил это возвышение также легко, как вы отличили бы негра среди кучки ангелов.

Мы нашли тут же, по близости, небольшое соленое озеро, наскребли соли с его берегов и пересыпали ею наши львиную и тигровую шкуры, для сохранения их до той поры, когда Джиму было бы удобно их продубить.