Глава IV

И все кругом становилось уединеннее и уединеннее. Над нами был громадный небесный свод, пустой, страшно глубокий; под нами — океан и на нем ничего, кроме волн. Мы были окружены кольцом, совершенно круглым кольцом, которым вода и небо соединялись. Это было чудовищно-громадное кольцо и в центре его находились мы. Как есть в самом центре! Мы мчались так быстро, как степной пожар, но это нисколько не помогало: мы все никак не могли выбиться из центра, я не замечал, чтобы мы приблизились хотя на один дюйм ближе к этому кольцу. Даже жутко от этого становилось, до того оно было странно и необъяснимо.

Вообще, окружавшее нас грозное безмолвие было так внушительно, что мы разговаривали только вполголоса и нам становилось все тоскливее, все более жутко, так что и этот разговор стал у нас стихать, а потом и совсем прекратился. Мы сидели и только «мышляли», как выражался Джим, не произнося ни слова в течение долгого времени. Профессор не двигался с места, пока солнце не поднялось у нас над головою; тогда он встал и приставил к глазу род треугольника. Том, сказал нам, что это секстант, и что профессор определяет по солнцу, где мы находимся! Он выписал какие-то цифры, заглянул в какую-то книгу и стал прибавлять ходу лодке. При этом он снова начал говорить разные несообразности; между прочим, сказал, что будет идти тем же ходом, по сту миль в час, и тогда опустится, завтра же к вечеру, в Лондоне.

Мы ответили, что будем покорнейше благодарны ему за это.

Он уже уходил, но при этих словах наших быстро повернулся назад и окинул нас долгим, зловещим взглядом, — самым лукавым и подозрительным взглядом, какой я только видал.

— Вам хочется уйти от меня? Не пытайтесь запираться в этом! — сказал он.

Мы не знали, что ответить на это, поэтому сдержались и не промолвили ничего.

Он воротился на корму и уселся там, но не мог, повидимому, отвязаться от той же мысли, потому что, нет-нет, да и проговорит что-нибудь на тот же счет, стараясь вызвать нас на ответ, но мы помалкивали.

Между тем, пустыня вокруг нас точно бы увеличивалась и мне стало казаться, что я долее не вынесу. А когда начало темнеть, то тоска моя усилилась еще более. Вдруг Том ущипнул меня и шепнул:

— Смотри!

Я взгянул на корму и вижу, что профессор налил себе рюмочку из бутылки. Не понравилось мне это. Потом он выпил еще и скоро стал напевать. Ночь уже наступила, было очень темно и поднималась буря, а он все пел, да все страннее и страннее, между тем как гром погромыхивал, а ветер свистел и выл в наших снастях. Все это наводило ужас. Мрак сгустился до того, что видеть профессора мы уже не могли, и хотели бы и не слышать его, но это было невозможно. Вдруг он замолк; так прошло минут десять и нам стало что-то подозрительно; мы желали, чтобы он снова запел; мы знали бы тогда, где он находится. Тут блеснула молния и мы могли разглядеть, что он поднимается с места; но он был пьян, споткнулся и свалился. До нас долетел в темноте его крик:

— Не зачем им в Англию… Так! Я переменю направление… А, им хочется покинуть меня? Хорошо… пусть себе… но сейчас!

Я так и обмер, когда он произнес это. Потом он снова замолчал, и это молчание длилось до того, что становилось невыносимо, и я думал: «неужели молнии более не будет?» Но, вот, сверкнула она снова на счастье и мы увидали, что он ползет к нам на четвереньках, и всего уже в каких-нибудь четырех шагах от нас. И что у него за страшные глаза были! Он метнулся прямо к Тому с криком: «Марш за борт!» но затем снова стало темно, хоть глаз выколи, и я не мог видеть, ухватил ли он Тома; только тот и не пикнул.

Снова наступило длинное, страшное ожидание, потом опять блеснула молния и я увидел, как голова Тома мелькнула за бортом и исчезла. Он держался на веревочной лесенке, которая свешивалась из лодки. Профессор проревел что-то и кинулся к нему, но тотчас же снова все потемнело. Джим простонал: «О, бедняжка масса Том! Погиб он!» и бросился к профессору. Но профессора не было в лодке.

Вслед затем, мы услышали пару страшных вскриков… потом еще один, уже не такой громкий, затем, еще один внизу, едва слышный, и Джим повторил:

— Бедняжка масса Том!

И снова стало все тихо; полагаю, что можно было просчитать до четырехсот тысяч, прежде чем молния сверкнула опять. Когда она осветила нас снова, я увидел, что Джим стоит на коленях, положа руки на ларь, уткнув в них лицо, и рыдает. Я не успел выглянуть за борт, как уже опять потемнело, чему я был даже рад, потому что мне не хотелось увидеть… Но, при новой молнии, я насторожился таки и вижу: кто-то качается среди ветра на лесенке… И это был Том!

— Лезь скорее! — крикнул я. — Лезь же, Том!

Голос его был так слаб, а вой ветра так оглушителен, что я не мог разобрать слов, полученных мной в ответ, но я догадывался, что он спрашивает, тут ли профессор. Я крикнул опять:

— Его нет, он в океане! Полезай наверх! Можем мы тебе помочь?

Все это, разумеется, в темноте, а Джим спрашивает:

— С кем ты перекликаешься, Гек?

— С Томом перекликаюсь.

— О, Гек, как можешь ты позволять себе это, когда ты знаешь, что бедный масса Том… — Тут он страшно взвизгнул и откинулся с головой и руками назад, и завизжал снова, — все это потому, что нас снова ярко осветило, а он поднял голову как раз в ту минуту, когда лицо Тома, белое как снег, поднялось над лодкою и уставилось прямо на него. Он принял его, видите ли, за привидение.

Том влез к нам, и когда Джим удостоверился, что это действительно он, а не его тень, то стал всячески ласкаться к нему, плакать над ним, называть его разными любовными именами, — и все это до того, что казался совершенно свихнувшимся от радости. Я спросил:

— Чего же ты мешкал, Том? Почему не поднялся сразу?

— Я не решался, Гек. Я знал, что кто-то пронесся мимо меня вниз, но в темноте нельзя было узнать, кто именно. Мог быть это ты, мог быть Джим.

Он всегда был таков, наш Том Соуер: всегда обсуждал каждое дело. Он не хотел влезать, пока не удостоверился, где находится профессор.

В это время буря разыгралась во всю свою мощь; гром страшно грохотал и раскатывался, молнии так и ослепляли, ветер свистел и ревел в снастях, наконец, полил и дождь. То нельзя было различить своей руки перед собою, то можно было счесть нити на сукне своего рукава и видеть, сквозь завесу дождя, необъятный простор, по которому ходили, сталкиваясь и бушуя, валы. Такая буря очень красива, но только не для тех, кто находится в пространстве и затерян там, и промок, и одинок, и только что схоронил одного из своих.

Мы сидели все, скучившись, на носу и говорили шепотом о бедном профессоре; все мы жалели о нем, жалели, что свет так посмеялся над беднягой, отнесся к нему так жестоко, тогда как он старался из всех сил; и не было у него друга или кого-нибудь, кто поддержал бы его и не дал бы ему все терзаться своими мыслями до помрачения рассудка. На корме, был запас всякого платья, одеял и всего прочого, но мы решились лучше сидеть тут под дождем, чем идти туда разбираться во всем этом. Нам казалось как-то подлым начать хозяйничать там, где еще все, так сказать, не остыло после покойника. А Джим говорил, что ему лучше промокнуть до того, чтобы совсем размякнуть, чем наткнуться на тень профессора среди молний. Он говорил что ему тошно и увидеть-то тень, а легче совсем умереть, чем дотронуться до нея.