Глава IX

Мы все же хотели спуститься на землю тут же, но по особому делу. Большая часть продовольствия, припасенного профессором, находилась в жестянках, сохраняясь по способу, только что изобретенному тогда кем-то; остальное было в свежем виде. Но если вы перевозите бифстек из Миссури в степь Сахару, то будьте осторожны и держитесь повыше, в холодных слоях атмосферы. Мясо сохранялось у нас хорошо до тех пор, пока мы не провели такое продолжительное время внизу, среди тех мертвецов. Эта стоянка испортила нам воду, а бифстек довела до степени, которая могла понравиться только англичанину, как выразился Том, но была слишком пикантна для американцев; поэтому мы решились спуститься на львиный рынок и посмотреть, нельзя ли добыть тут чего.

Мы встали на лесенку, спустив ее настолько, чтобы звери не могли до нас достать, остановились прямо над ними и закинули вниз веревку с подвижною петлею на конце. Нам удалось таким способом выудить мертвого нежного львиного детеныша, а потом и маленького тигренка; но остальное собрание надо было отгонять револьвером, иначе звери приняли бы посильное участие в нашей работе и помогли бы нам тут по-своему.

Мы срезали мясо с обеих туш, шкуры припрятали, а прочее бросили за борт. Потом, насадив свежей мясной приманки на профессорские удочки, принялись удить рыбу, остановившись над озером в приличном расстоянии от воды, и вытащили множество превосходнейшей рыбы. Что за удивительный, вкусный ужин составился у нас: бифстек из львиного и тигрового мяса, жареная рыба и горячая похлебка из круп. Чего еще лучше желать!

На дессерт были фрукты. Мы достали их с страшно высокого дерева. Оно было тонкое, без всяких сучьев от комля до верхушки, а здесь распадалось как бы метелкой из перьев. Понятно, что это была пальма; всякий узнает сразу пальму, благодаря картинкам. Мы поискали на ней кокосовых орехов, но их не оказывалось, а висели только громадные пучки чего-то похожого на кисти винограда необычайной величины, и Том предполагал, что это финики, потому что они соответствовали описанию этих плодов в «Тысяче и одной ночи» и других книгах. Но могло это быть и не так, и фрукты могли оказаться ядовитыми; поэтому мы решили обождать немного и посмотреть, станут ли птицы есть их. Видим, что едят; и тогда мы принялись за них и нашли их изумительно вкусными.

Между тем, налетели еще какие-то чудовищно-громадные птицы и уселись на падаль. Они были предерзкие: клевали, например, льва с одного конца, когда другой лев грыз его с другого. И если лев отгонял эту птицу, это ни к чему не вело: лишь только он начинал снова заниматься своим делом, она налетала опять.

Эти большие птицы появлялись со всех сторон неба: можно было видеть, в подзорную трубу, их приближение, когда для простого глаза они были еще не приметны. Между тем, падаль была еще слишком свежа, чтобы издавать запах: — по крайней мере, такой, который мог бы доноситься до птицы, находившейся в пяти милях отсюда, и Том говорил, что эти хищники не почуяли добычи своим обонянием, а увидали ее. Каковы же глаза? По словам Тома, кучка мертвых львов могла казаться, на расстоянии пяти миль, не более ногтя на человеческом пальце, и он не мог даже понять, как может птица различить с такой дали такой крохотный предмет.

Казалось как-то странным и неестественным поедание льва львом же, и мы думали, что они, вероятно, не одного племени, но Джим уверял что это различия не делает; он говорил, что свинье очень нравится ее собственный помет, также как и паучихе, и что лев может быть безнравствен подобно этому же, хотя, может быть, и в меньшей степени. Он полагал, что лев не станет пожирать родного отца, если будет уверен в этом родстве, но съест, без сомнения, своего зятя, если очень проголодается, а тещу, во всяком случае, съест. Но предположение нисколько не означает еще полного решения вопроса. Можно строить предположения до бесконечности, но это не приводит ни к какому заключению. Поэтому мы не стали более ломать себе головы над этим предметом.

Обыкновенно в степи была, по ночам, полная тишина, но теперь поднялась музыка. Сбежались сюда на трапезу разные звери: одни подкрадывались, тявкая как-то, — Том говорил, что это шакалы, — другие бежали, выгнув щетинистые спины, — это были гиены, по его словам, — и вся эта орава не переставала реветь все время. Картина, при лунном освещении, не походила ни на что, виденное мною до сих пор. Мы причалили себя канатом к вершине одного дерева и улеглись спать все трое, отменив вахту, но я вставал раза два или три, чтобы взглянуть вниз и послушать концерт. Выходило, точно я сижу задаром в первом ряду кресел в каком-нибудь зверинце, чего со мною от роду не бывало, и потому жалко было спать и пропускать такой хороший случай: мудрено было ожидать, что он когда-нибудь повторится.

Мы снова наудили себе рыбы, лишь только стало рассветать, а потом, целый день, нежились и бродили под густой тенью деревьев на одном островке, но караулили по очереди, наблюдая за тем, чтобы звери не перебрались к нам с целью полакомиться аэронавтами. Мы хотели пуститься далее на другой же день, но не могли решиться, до того было здесь хорошо.

Через день мы снова поднялись вверх и направились к востоку, но все оглядывались назад, пока это место не обратилось для нас лишь в маленькое пятнышко на степном пространстве и, могу сказать, мы точно прощались с добрым другом, которого нам не приходилось уже более увидать никогда!

Джим сидел, призадумавшись, и сказал, наконец:

— Масса Том, мы теперь наверное на самом конце степи.

— Почему так?

— В этом нельзя сомневаться. Вы сами знаете, как давно мы уже над нею летим. Ведь песку-то более не может хватить. Я и то дивлюсь, что его столько и до сих пор.

— Вот вздор-то! Не печалься, хватит его!

— Я не печалюсь, масса Том, я только дивлюсь. У Господа довольно песку, я в этом не сомневаюсь, но не станет Он тратить его попусту, и я нахожу, что степь эта уже достаточно велика, вот, в том виде, как она теперь есть: увеличьте ее еще и это будет уже значить, что вы тратите песок зря.

— Толкуй ты! Да мы только еще на пороге Великой степи, знай это! Что, Соединенные Штаты порядочное по величине государство, как скажешь, Гек?

— Да, — ответил я, — большое, и больше его даже нет, по моему мнению.

— Так вот, — продолжал он, — эта степь имеет, приблизительно, те же очертания, что и Соединенные Штаты, и если бы мы накрыли ею Соединенные Штаты, то наша страна свободы исчезла бы под нею, как под простыней. Выдавался бы маленький уголок у Мэна и еще к северо-западу, да Флорида выглядывала бы как черепаший хвост; вот и все. Мы отняли Калифорнию у Мексики два или три года тому назад, так что это побережье Тихого океана наше теперь; положите Великую Сахару краем ее к Тихому Океану, она покроет Соединенные Штаты и высунется еще за Нью-Иорком на шестьсот тысяч миль в Атлантический Океан.

Я произнес:

— Господи Боже! И у тебя найдутся доказательства тому, Том Соуер?

— Да, и они у нас тут, под рукою, и я изучил их. Можешь сам посмотреть. От Нью-Иорка до Тихого Океана 2.600 миль; от одного конца степи Сахары до другого — 3.200 миль. Площадь Соединенных Штатов равна 3.600.000 квадратных миль, а площадь Великой степи, — 4.162.000 миль. Пространством Сахары можно не только покрыть Соединенные Штаты до последнего их дюйма, но, под излишек ее, подпихнуть еще Англию, Шотландию, Францию, Данию и всю Германию. Да, сэр, вы можете скрыть под Сахарою родину доблестных, и все те страны, вполне, да у вас останется в запасе еще 2.000 квадратных миль песку!

— Ну, — возразил я, — это сбивает меня с толку. Неужели же, Том, Творец позаботился более о создании этой пустыни, чем о создании Соединенных Штатов и всех тех государств? Ведь выходит, что на сотворение этой степи понадобилось дня два или три, прежде чем она изготовилась.

Джим перебил:

— Гек, это немыслимо. Я думаю так, что эта степь и вовсе не была сотворена. Взгляни ты на нее с такой точки… взгляни и увидишь, что я прав. На что пригодна пустыня? Ни на что. Нет средства извлечь из нея выгоду. Так я говорю, Гек?

— Так, это верно.

— А вы как находите, масса Том?

— Полагаю тоже. Но продолжай.

— Если что-нибуд никуда не годно, то оно сделано понапрасну? Так это?

— Так.

— Хорошо. А разве Господь мог сделать что-либо понапрасну? Ответьте-ка на это.

— Нет, не мог.

— Какже Он сотворил пустыню?

— Ну, ну, продолжай. Каким же образом она сотворилась?

— Масса Том, по моему разумению, Господь и не сотворял ее никогда, то есть, это не входило в план Его творения, Он не думал вовсе о ней. Позвольте, я вам разъясню и вы поймете. Представьте себе, что вы строите дом; при этом остается масса щеп и всякого мусора. Что вы станете делать с ними? Не соберете ли вы всего в фургон и не свалите ли эту дрянь где-нибудь в пустопорожнем месте? Без сомнения. Вот, я думаю, что и тут было нечто подобное. Когда Господь сотворял мир, Он собрал в одно место кучу камня, тут же рядом кучу земли, тут же кучу песку, после чего и приступил к созданию. Отделив несколько камня, земли и песку, Он сложил все это вместе, сказал: «Это Германия», наложил тут такой ярлык и оставил все, чтобы просохло; точно также, взяв опять камня, земли и песку, Он сказал: «Это Соединенные Штаты», наложил и здесь такой ярлык, и оставил, чтобы все повысохло, и так далее, и так далее, до тех пор, пока настал вечер субботы. Тогда Господь воззрил на все и увидел, что все сделано, да еще как превосходно для такого короткого времени. Но тут Господь приметил, что при соединении всего вместе, камня и земли было взято как раз сколько потребно, а песку, почему-то, осталось много в излишке. Как уже это случилось, Господь не припоминал. Он стал смотреть, нет ли где пустыря, увидел это место, был очень доволен и повелел ангелам побросать песок сюда. Да, я так думаю; Великая Сахара вовсе не была сотворена, а вышла уже так, случайно.

Я сказал, что это было рассуждение весьма основательное и, по моему мнению, самое удачное из всех, когда-либо выговоренных Джимом. Том согласился с этим, но заметил, что это не более как теория, а теории не доказывают решительно ничего: они позволяют вам только чувствовать под собою почву, находить лазейку, когда вы поставлены втупик и мечетесь во все стороны, ища выхода, которого нет.

— У теорий есть еще и другой недостаток, — продолжал он. — В каждой из них какая-нибудь прореха; без этого не обошлась и теория Джима. Взгляните на звезды: их биллионы биллионов! Каким же образом могло случиться, что материала на них хватило совершенно в обрез, без малейшого остатка? Каким образом не осталось и тут тоже мусора?

Но Джим не пошел в карман за ответом и возразил:

— А млечный путь?… Это что такое, желал бы я знать?… Что такое млечный путь? Прошу ответить на это!

— По моему мнению, это складочное место. Это только мнение… именно мое личное мнение… и другие могут думать иначе, но я думал тогда и убежден и поныне, что это складочное место. Сверх того, это осадило Тома. Он не нашелся, что ответить, и выражение лица у него было такое, как у человека, которого хватили по спине мешком с гвоздями. Он сказал только, что пускаться в отвлеченные рассуждения со мною и с Джимом, все равно, что с каким-нибудь сомом. Но это не мудрено сказать; и я заметил, что люди всегда отделываются так, когда им заткнуть рот. Тому Соуеру не понравился такой конец разговора.

Мы начали снова рассуждать о величине Сахары и чем более сравнивали мы ее с тем или другим, тем громаднее, значительнее и величественнее она нам казалась. Том, все подыскивая сравнения, сказал, наконец, что она совершенно равна Китайской империи. И он показал нам, какое пространство Китай занимает на карте и сколько отходит под него, действительно, в мире. Все это было изумительно и я сказал:

— Ну, я слыхал и прежде, даже много раз, об этой Великой степи, но я никак не думал, что она имеет такое значение.

Том возразил:

— Значение! Сахара имеет значение! Вот именно так рассуждают иные люди. Если что громадно, то у них и значительно. Только это им и понятно. Они видят только объем. Между тем, взгляни ты на Англию. Это самая важная страна в мире, а ты можешь засунуть ее Китаю в жилетный карман, да еще и найдешь ее потом там с трудом, когда она тебе понадобится. Мой дядя Абнер, — он был пресвитерианский проповедник и самый завзятый, можно сказать, — так он всегда говорил, что если по величине можно судить о значении, то чем должно быть небо по сравнению с другими местами?

Мы увидели, вдруг, вдали, на самом краю света, какой-то невысокий холм. Том перервал свою речь, схватил подзорную трубу с видимым волнением, посмотрел в нее и сказал:

— Это он… тот самый, которого я все искал, это верно! Если моя догадка не ошибочна, то это он, тот холм, в который дервиш ввел человека, чтобы показать ему там все сокровища мира.

Мы стали смотреть, а он принялся рассказывать нам из «Тысячи одной ночи».