Глава XII

То, что мы ели после этого, было порядочно приправлено песком, но когда голоден, то этого не разбираешь; а когда не голоден, то все равно ешь без всякого удовольствия, — поэтому, если и хрустит немного на зубах, то это, на мой взгляд, решительно ничего.

Мы добрались, наконец, до восточного предела степи, все держа курс на северо-восток. Совсем на окраине песчаного пространства, в мягком розоватом свете, обрисовывались три маленькие остроконечные крыши в роде палаток, и Том воскликнул:

— Это египетские пирамиды!

Сердце у меня так и всколыхнулось. Знаете, я видал их не раз ка картинках и слыхал о них сотни раз, но наткнуться на них так неожиданно, удостовериться, что они существуют, а не только воображаются, — тут было отчего чуть не задохнуться в изумлении. Замечательно, что, чем более слышите вы о какой-нибудь великой, высокой, увесистой вещи или личности, тем призрачнее она для вас становится, можно сказать, превращаясь, наконец, в смутный, реющий облик, сотканный из лунного света, без всякой в нем осязаемости. Это можно отнести к Уашингтону и точно также к пирамидам.

Но, сверх того, все рассказы о них казались мне всегда натяжкою. Так, например, явился раз к нам, в воскресную школу, один господин, показывал пирамиды на картинках, говорил речь, в которой пояснял, что самая большая пирамида занимает будто бы тринадцать акров земли и вышиною в пятьсот футов, совершенно походит на крутую гору, построенную из каменных глыб, которые величиною с целый стол; и глыбы эти лежат правильными рядами, на подобие ступеней в лестнице. Тринадцать акров для одной постройки! Да тут целая ферма уместится. Если бы это говорилось не в воскресной школе, я счел бы это тотчас же за вранье; а когда вышел, то так и подумал. Он говорил еще, что в пирамиде отверстие, в которое можно войти с факелами, чтобы спуститься по покатому коридору, который приводит в большое помещение, в самом нутре этой каменной горы; тут стоит большой, тоже каменный ящик, а в нем царь, которому уже четыре тысячи лет. Я подумал тогда: если это не выдумки, то я готов съесть этого царя, пусть только мне доставят его, — потому что даже Мафусаил жил не так долго, а до него никто еще не дорос.

Подступив еще ближе, мы увидели, что желтый песок заканчивается тут прямою каймою, точно одеяло, а к нему примыкает, край с краем, обширное зеленое пространство с извивающеюся по нем светлою полосой. Том сказал, что это Нил. Сердце у меня снова затрепетало, потому что Нил был тоже предметом, казавшимся мне не действительным. Но я вам скажу одно и это уже верно, как Бог свят: если вы прошатались через три тысячи миль желтого песка, который блестит на солнце так, что у вас глаза слезятся, и не видите вы ничего другого почти целую неделю, то зеленеющая даль покажется вам таким родным уголком, таким небом, что у вас снова слезы выступят. Так именно было со мною, так и с Джимом.

А когда Джим уверился вполне, что завиденная им страна была самый Египет, он не захотел вступить в нее стоя, а пал на колени и снял шапку, потому что, говорил он, непристойно было ему, бедному смиренному негру, входить иначе в ту землю, в которой были такие люди, как Моисей, Иосиф, Фараон и другие пророки. Джим принадлежал к пресвитерианскому толку и очень глубоко почитал Моисея, который был тоже пресвитерианец, говорил он. Он был совсем ошеломлен и повторял:

— Это земля египетская… земля египетская… и я удостоился видеть ее собственными очами! И вот та река, которая была обращена в кровь, и я смотрю на ту самую почву, на которой появились и язва, и вши, и лягушки, и саранча, и град, и где были помечены пороги, и ангелы Господни умертвили во тьме ночной всех первенцев, народившихся в этом Египте! Старый Джим недостоин был дожить до этого дня!

Он не мог более выдержать и зарыдал от избытка благодарности. И между ним и Томом завелись бесконечные толки: Джим был в волнении потому, что земля эта такая историческая, — тут и Иосиф с своими братьями, и Моисей в тростнике, и Иаков, явившийся в Египет за покупкою хлеба с серебряною чашею в мешке, и все прочее любопытное; а Том волновался не менее, потому что тут происходило тоже разное историческое по его части, — подвизались всякие Нуреддины и Бедреддины, и такие чудовищные великаны, что у Джима шерсть на голове дыбом становилась, и еще куча других лиц из «Тысячи и одной ночи», — хоть я и не верю, чтобы половина из них делала то, что им приписывается и что они позволяют на себя возводить.

Тут наступило для нас некоторое разочарование, потому что разостлался один из бывающих здесь на рассвете туманов, а подняться выше над ним мы не хотели, потому что нам было желательно пройти над самым Египтом. В виду этого, мы решили держать курс по компасу прямо на пирамиды, которые затушевались в тумане и сгинули, а там спуститься и лететь совсем близехонько от земли, чтобы рассмотреть все порядком. Том взялся за руль, я стоял наготове, чтобы бросить якорь, а Джим сел верхом на носу, чтобы вглядываться в туман и оповестить об опасности. Мы подвигались ровненько, но не особенно быстро, а туман все сгущался и сгущался до того, наконец, что и самый облик Джима представлялся нам неясно, точно в дыму. Кругом была страшная тишина; мы сами говорили шепотом и нам было жутко. По временам Джим покрикивал:

«Поднимитесь чуточку повыше, масса Том!» И мы поднимались на фут или на два, проносясь над плоскою крышею какой-нибудь мазанки, на которой спали люди, только что начинавшие теперь просыпаться, зевать и потягиваться. Случилось раз, что кто-то из них встал на ноги, чтобы получше зевнуть и потянуться, а мы его толкнули в спину, он так и ударился вниз. Между тем прошло уже с час, а кругом все еще господствовала могильная тишина, и мы тщетно напрягали свой слух и затаивали дыхание. Но туман вдруг немного рассеялся и Джим крикнул в ужасном испуге:

— О, ради Бога, назад, масса Том! Тут самый громаднейший великан из «Тысячи и одной ночи!» Он идет на нас! — Говоря это, он попятился к корме.

Том дал задний ход машине, а когда мы остановились, человеческое лицо, величиною с наш дом на родине, заглянуло в нашу лодку, совершенно как если бы дом посмотрел на нас своими окошками. Я упал и обмер. Полагаю, что я был даже совсем мертв с минуту или две; потом я пришел в себя и увидел, что Том зацепился большим багром за нижнюю губу великана и удерживал тем наш шар на месте, а сам закинул голову назад и рассматривал внимательно эту страшную рожу.

Джим стоял на коленях, скрестив руки и смотря на этот предмет как бы с мольбою; он шевелил губами, но не мог произнести ничего. Я только взглянул и был готов лишиться чувств снова, но Том сказал:

— Да он не живой, дурачье! Это сфинкс.

Никогда еще Том не казался мне таким маленьким: настоящая муха! Но это было потому, что голова великана была так велика и ужасна. Ужасна! да, но она не устрашала меня уже более, потому, что у нея были благородные черты, в которых выражалась грусть и какая-то мысль, но занятая не вами, а чем-то другим, более широким. Изваян этот сфинкс был из камня, — красноватого камня, — нос и уши были у него сколоты и это придавало ему обиженный вид, что невольно возбуждало в вас жалость к нему.

Мы отодвинулись немного, покружили около него и над ним, и он показался нам весьма величавым. Голова у него была мужская, — может быть, женская, — а туловище вроде тигра и длиною в сто двадцать пять футов; а между передними его лапами помещался прехорошенький, маленький храм. Целые сотни, может быть, и тысячи лет, из массы песка виднелась лишь одна голова сфинкса, но недавно песок был раскопан и открылся этот маленький храм. Сколько потребовалось песку, чтобы схоронить такую громаду? Я думаю не менее, чем для того, чтобы зарыть целый пароход.

Мы спустили Джима на самую макушку сфинкса, вручив ему американский флаг для охраны, потому что были в чужом государстве; потом стали переходить с одного расстояния на другое, ради того, что Том называл эффектами, перспективами и соразмерениями; а Джим старался в это время принимать различные положения и позы, какие только мог придумать. Самою удачною фигурою было стояние на голове и прыганье по лягушачьи. Чем более мы отдалялись, тем меньше казался нам Джим, но с тем вместе выростал сфинкс, так что, наконец, нам представилась только как бы булавка на куполе, так сказать. Том говорил, что, таким путем, перспектива уясняет действительную соразмерность предметов; негры Юлия Цезаря не могли уразуметь его величины, потому что были слишком близко к нему.

Мы удалялись все более и более, так что Джим исчез совершенно из наших глаз; наконец, и тогда фигура сфинкса выступила во всей своей величавости, господствуя безмолвно, торжественно и одиноко над Нильской долиной, в то время, как все маленькие, грязные хижинки, со всем окружающим их, пропали из вида, и повсюду расстилался, желтым бархатным ковром, один лишь песок.

Тут было надлежащее место для остановки и мы стали. С полчаса мы только смотрели и думали, не говоря ни слова, потому что было что-то и жуткое и торжественное для нас в понятии о том, что этот сфинкс смотрел так на эту долину и думал свою страшную, затаенную думу, в течение тысячелетий, как думает ее и теперь, — и никто не мог еще ее разгадать и до сего дня…

Я взял, наконец, подзорную трубку и заметил несколько маленьких черных существ на бархатном ковре пустыни. Некоторые из них лезли на спину сфинкса, потом там взвились два или три клубочка белого дыма! Я сказал Тому, чтобы и он посмотрел. Он взглянул и говорит:

— Это жуки… Нет, постой… мне кажется, это люди. Да, люди… люди, и с лошадьми. Они втаскивают лестницу на спину сфинкса… Что за странность!.. Теперь, они приставляют ее к… И опять белые клубы дыма… Это из ружей! Гек, они нападают на Джима!

Мы пустили машину в ход и налетели на них одним махом. Они бросились в рассыпную, кто куда поспел, а те, которые лезли по лестнице к Джиму, выпустили из рук то, за что держались, и попадали вниз. Поднявшись к нашему негру, мы нашли его лежащим на макушке сфинкса; он совсем задыхался, горло у него перехватило, частью от его воплей о помощи, частью от перепуга. Он говорил, что выдержал тут продолжительную осаду, — в течение целой недели, по его словам, что было неверно, разумеется, и показалось ему так только от страха. Эти люди стреляли в него, сыпали вокруг него пулями, но не могли его задеть; тогда, увидав, что он не хочет встать, а пулями в него не попадешь, пока он лежит, они притащили лестницу и тут он уже понял, что конец ему приходит, если мы не подоспеем на помощь в ту же минуту. Том был в крайнем негодовании и спрашивал Джима, почему он не выставил флага и не приказал им, именем Соединенных Штатов, убираться прочь? Он отвечал, что сделал это, но они даже внимания не обратили. Том сказал, что представит дело на рассмотрение в Уашингтоне.

— Увидите, — говорил он, — что их заставят извиниться за оскорбление нашего флага и заплатить еще удовлетворение, сверх того, даже в случае, если им удастся вывернуться.

Джим спросил:

— Что такое удовлетворение, масса Том?

— Это деньги… вот оно что.

— А кому же они пойдут?

— Нам, разумеется.

— А извинение кому?

— Соединенным Штатам. Собственно, это на наш выбор: мы можем принять извинение, если желаем, а деньги предоставить правительству.

— А сколько денег будет, масса Том?

— Ну, в таком резком случае, как этот, пеня может дойти до трех долларов на человека; может быть, я не знаю, и более.

— Так возьмем деньги, масса Том… ну, его, извинение-то! Неправда ли, это лучше, по-вашему? А по-твоему, Гек?

Мы потолковали немного на этот счет и порешили, что одно было не хуже другого, но что мы возьмем деньги. Дело было новостью для меня и я спросил Тома, всегда ли государства извиняются, если они не правы? Он ответил:

— Да, для маленьких это обязательно.

Мы двигались кругом пирамид, рассматривая их, потом поднялись и сели на плоскую верхушку самой высокой из них. Оказалось, что пирамида была совершенно верно описана вышеупомянутым лектором в нашей воскресной школе. Она походила на четыре ряда лестниц с широким основанием у земли, потом съуживающихся постепенно и соединяющихся в одну точку наверху; только по ступеням этих лестниц нельзя было всходить, как то делается на обыкновенных лестницах: ступени эти были таковы, что каждая доходила вам до подбородка, и всходящого надо было подсаживать сзади. Две другие пирамиды были расположены неподалеку, но люди, двигавшиеся вокруг них по песку, казались нам только копошащимися букашками, вследствие того, что мы находились на такой высоте над ними.

Том был вне себя: он был до того проникнут счастием и восторгом, видя себя в столь прославленной местности, что история так и сочилась у него из всех пор, как мне казалось. Он повторял, что почти не может верить тому, что стоит на том самом истинном месте, с которого принц поднялся на бронзовом коне. Это было во времена «Тысячи и одной ночи», говорил он. Кто-то дал этому принцу бронзового коня с гвоздиком в плече, и ему стоило только повертывать этот гвоздив, чтобы лететь по воздуху, как птица, побывать везде на свете, править конем по своему произволу, подниматься выше или ниже и сходить на землю, где захочется.

Когда он порассказал нам все это, наступило одно из тех неловких молчаний, которые наступают всегда, когда человек заврется и вам совестно за него, и хотелось бы найти средство перейти к другому предмету, так, чтобы оно поглаже сошло, но на вас находит столбняк, вы не можете придумать ничего, и прежде чем вы соберетесь с мыслями и сделаете что-нибудь, молчание успеет уже разростись и возьмет свое. Я был в замешательстве, Джим был тоже в замешательстве и оба мы не знали, что сказать. Том вспыхнул, глядя на меня, и промолвил:

— Ну, выкладывай на чистоту. Что у тебя на уме?

Я ответил:

— Том Соуер, да ты сам этому не веришь.

— По какой причине не верю? Что мне мешает?

— Мешает тебе одно только: не могло этого быть, вот и все!

— Почему не могло?

— Ты мне скажи, по какой причине могло?

— Да наш собственный шар может служить достаточным доказательством тому, что это могло быть, я думаю.

— Почему может?

— Почему? Нет, я не видывал такого идиота! Разве воздушный шар и бронзовый конь не одно и тоже, только под разными названиями?

— Вовсе нет. То конь, а то шар. Большая разница. Ты скажешь еще, что дом и корова одно и тоже.

— Клянусь Джэксоном, Гек-то снова подкосил его! Теперь уже ему не выпутаться!

— Заткни глотку, Джим. Сам не знаешь, что такое толкуешь. И Гек тоже. Слушай, Гек, я постараюсь объяснить тебе так, чтобы ты понял. Сходство или несходство здесь собственно не в форме, а в принципе; а принцип одинаков у того и у другого. Ясно это тебе?

Я поразмыслил и говорю:

— Нет, Том, не годится. Принципы, — это все прекрасно, но не совладать им с одним тем неопровержимым фактом, что совершаемое шаром, не служит еще доказательством того, что может совершить конь.

— Не мели вздора, Гек! Ты не берешь в толк основной мысли. Подумай немного и увидишь, как это ясно. Летаем мы по воздуху?

— Летаем.

— Прекрасно. Можем мы летать выше или ниже, по нашему усмотрению?

— Так.

— Можем мы направлять шар, куда рассудим?

— Так.

— Можем мы опускаться на землю, где только захотим?

— Так.

— Посредством чего мы двигаем и направляем шар?

— Посредством кнопок.

— Надеюсь, что теперь тебе ясно все. В том случае движение и направление производились посредством гвоздя. Мы нажимаем кнопку, принц поворачивал гвоздик. Тут нет и атома различия, как ты видишь. Я знал, что вобью тебе это в голову, если поколочу по ней подолее.

Он был так доволен, что начал насвистывать. Но мы с Джимом молчали, так что он спросил с изумлением:

— Послушай, Гек Финн, уразумел ты это?

Я ответил:

— Том Соуер, могу я предложить тебе некоторые вопросы?

— Говори, — сказал он, — причем Джим, как вижу, так и навострил уши.

— Насколько я понимаю, все дело в кнопках и в гвоздике, — остальное значения не имеет. Кнопка одного фасона, гвоздик другого, но это все единственно.

— Нет, оно единственно лишь в том случае, если они обладают однородною силою.

— Прекрасно. Какая сила действует в свече и в спичке?

— Огонь.

— Одинаково в обеих?

— Да, одинаково в обеих.

— Прекрасно. Предположи, что я поджег столярную мастерскую спичкой; что случится с этою мастерской?

— Сгорит она.

— А предположи, что я подожгу эту пирамиду свечкой; загорится она?

— Разумеется, нет!

— Отлично. Однако, огонь-то одинаков в обоих случаях. Отчего мастерская сгорит, а пирамида нет?

— Оттого, что пирамида не может гореть.

— Вот! а конь может летать!

— Прах побери, Гек припер его опять! Да, затянул его славно на этот раз! Такая, скажу вам, ловкая западня, что я и не видывал! Ну, если я…

Но Джим хохотал до того, что давился и не мог продолжать, а Том был так взбешен тем, что я побил его собственными же его доказательствами, да так, что все они разлетелись в лохмотья и щепки, что мог только сказать, будто мои и Джимовы рассуждения заставляют его стыдиться за человечество. Я не говорил более ничего, чувствуя себя совершенно удовлетворенным. Когда мне удается одержать так верх над кем-нибудь, то я не люблю долбить об этом, как другие делают, так как я понимаю, что, будь я на месте побитого, мне было бы очень неприятно, если бы он стал провозглашать свою победу. Я полагаю, что лучше быть повеликодушнее.