Глава I

Вы полагаете, что Том Соуер успокоился после всех этих приключений? Я разумею тут приключения, которые мы пережили на реке, в то время как освобождали негра Джима и Том Соуер был ранен в ногу. Нет, он ни мало не успокоился. Это только подзадоривало его еще более. Вот и вся полученная прибыль! Видите ли, когда мы все трое возвратились рекою из нашего долгого странствования и, так сказать, окруженные славой, и жители встретили нас целым факельцугом, и говорили нам речи, и все кричали: ура! и вопили, причем многие и напились, — все это возвело нас в герои, чего Том Соуер и добивался всегда. В продолжении некоторого времени это его удовлетворяло. Все им восхищались и он, задрав нос, расхаживал по нашему селу так, как будто все оно ему принадлежало. Некоторые лица звали его «Том Соуер-путешественник», и он чванился этим до того, что совсем уже зазнался. Например, он ставил себя гораздо выше меня и Джима, потому что мы поплыли вниз по реке на плоту, и только воротились пароходом, а Том ехал на пароходе в оба конца. Мальчики порядочно завидовали мне и Джиму, но положительно падали ничком в грязь перед Томом.

Конечно, я не знаю наверное… может быть, все это и удовлетворило бы его, не будь старого Ната Парсона, нашего почтмейстера. Это был крайне худой и долговязый добряк, глуповатый, оплешивевший от старости, и притом болтливейшее старое животное, какое мне только приходилось видать. В течение тридцати лет он был у нас в селе единственным человеком с репутацией, — я хочу сказать, с репутацией путешественника, — и, понятное дело, он страшно тем гордился; всем было известно, что, в течение этих тридцати лет, он рассказывал об этом своем путешествии миллион раз, и всякий раз с наслаждением. И, вдруг, является теперь мальчишка, которому нет еще полных пятнадцати лет и заставляет всех разевать рты и восторгаться его путешествием. Не мудрено, что это так возмущало бедного старикашку. Он выходил из себя, слушая Тома и возгласы окружающих: «Скажите на милость!..» «Возможно ли!..» «Господи, помилуй!» и другое все в том же роде. А уйти ему от этой пытки было некуда, все равно как мухе, попавшей заднею лапкою в патоку. И когда Том умолкал, бедняга старик начинал выскребать свои старые похождения, выставляя их поэффектнее, но они порядочно уже повылиняли и упали в цене, так что даже жалко было смотреть. А Том принимался тотчас выкладывать опять что-нибудь свое; но только что, бывало, он замолчит, старик опять начинает, и так они один за другим, один за другим, целыми часами, все стараются перещеголять друг друга.

Но надо рассказать о путешествии Парсона. Когда его назначили почтмейстером и он был совсем еще внове на службе, приходит сюда письмо, от кого, неизвестно, и адресованное на имя такого лица, какого во всем местечке нет. Он решительно стал втупик: что делать с этим письмом? Так письмо и лежало, одну неделю за другой, пока, наконец, от одного вида его у Парсона стали колики делаться. И письмо было не франкированное, что составляло новую беду; получить десяти центов было не с кого, а правительство, Парсон понимал это, возложило бы ответственность за недобор на него и, чего доброго, сместило бы его даже зато, что он не взыскивает всего, с кого следует. Ему становилось не в моготу, наконец. Он не мог спать по ночам, перестал есть, исхудал так, что только тень от него оставалась, но все же не решался посоветоваться с кем-нибудь, боясь, что этот человек изменит ему и донесет правительству о письме. Он запрятал письмо под пол; но и это не помогало: увидит он, бывало, что кто-нибудь стоит именно на этом месте, и его дрожь так и проймет, осадят его тотчас всякие подозрения, и он просидит до поздней ночи, выждет, чтобы стемнело совсем и все стихло, и тогда прокрадется в контору, вынет письмо и схоронит его в другом месте. Само собой разумеется, что все стали его избегать, качали головами на него глядя и перешептывались, потому что, судя по виду его и странным поступкам, все начинали думать, что он убил кого-нибудь или совершил, кто его там знает, что… Будь он с чужой стороны, не здешний, с ним расправились бы даже, наверное, судом Линча.

Как я уже сказал, ему стало не втерпеж и он решился поехать в Уашингтон, к самому президенту Соединенных Штатов, с тем чтобы выяснить ему все дело, не утаивая ни крошечки, потом выложить письмо перед всем правительством и сказать: «Вот оно вам… расправляйтесь со мной, как хотите; но беру небо в свидетели, я неповинен и не заслуживаю всей кары законов, и без меня семья моя умрет с голода, а у нея и теперь-то ничего нет; истинно говорю это и могу присягнуть».

Сказано-сделано. Чуточку самую проехал он на пароходе, чуточку в дилижансе, а всю остальную дорогу верхом, и ему потребовалось три недели, чтобы добраться до Уашингтона. Видел он пропасть всяких мест: множество поселков и четыре города; пробыл в отсутствии около восьми недель, но когда воротился, то уже стал знаменитее всех в нашем местечке. Это путешествие прославило его даже во всей округе, ни о ком столько не толковали, как о нем, люди приезжали из-за тридцати миль, чтобы взглянуть на него, — даже из самых отдаленных захолустьев в Иллинойсе приезжали, — глазели на него, розиня рот, а он-то и принимался болтать. Не увидать другой раз ничего подобного!

Трудно теперь было решить окончательно, кто более великий путешественник: одни стояли за Тома, другие за Ната. Все соглашались в том, что Нат обозрел большее в смысле долготы; за то нельзя было не признать, что если Том отстал от него по долготе, то пересилил его в отношении широты и разных климатов. Словом, не знали, чья взяла. Вот им обоим и приходилось выставлять на вид самые опасные из своих приключений, чтобы доказать этим путем свое преимущество. Нату Парсону особенно вредила эта пуля, что поранила Тома в ногу; он ратовал против нея как умел, но при неблагоприятных условиях, потому что Том не оставался на одном месте, пока Нат рассказывал, что было бы, правду сказать, честнее с его стороны, а расхаживать кругом, сильно прихрамывая в то время, как старик росписывал случай, происшедший с ним в Уашингтоне. Надо заметить, что Том продолжал представляться колченогим и после того, как его нога совсем зажила, он упражнялся в этом по ночам дома и поддерживал эту штуку, точно она только что с ним приключилась.

Случай, бывший с Натом, был не хуже пули, — и я должен признаться, что он умел о нем рассказать. Когда он принимался за это повествование, то у всех мороз по коже подирал, лица бледнели, дыхание спиралось в груди, а иные женщины и девушки не выдерживали и лишались чувств. Насколько могу припомнить, приключение состояло вот в чем:

Он прискакал в Уашингтон, пристроил своего коня и отправился с письмом к дому президента. Ему сказали там, что президент в Капитолии и собирается тотчас же отправиться в Филадельфию; — если Нат хотел видеть его, то должен был дорожить каждой минутой! Он чуть не упал, до того это его сразило. Лошади при нем не было и он просто не знал, что делать. Но как раз в эту минуту едет негр-извозчик с полуразвалившейся старой кареткой. Парсон видит спасение, выскакивает из подъезда и кричит:

— Полдоллара тебе, если доставишь меня в полчаса в Капитолий, и четверть еще, если в двадцать минут!

— Ладно! — отвечает негр.

Нат вскочил в экипаж, захлопнул дверцу и они помчались, трясясь и подскакивая по самой сквернейшей дороге, какую только можно себе вообразить, и с таким грохотом, что это одно уже наводило ужас. Нать продел руки сквозь петли и висел так в избежание смерти, но каретка вдруг наткнулась на большой камень, подпрыгнула кверху, а дно у нея провалилось и ноги у Ната очутились при этом на земле; он понял тотчас, что подвергается страшной опасности, если не будет поспевать за каретой. Он был перепуган до нельзя, но напрягал все свои силы, чтобы держаться за петли и перебирать ногами быстрее. При этом, он орал во все горло, приказывая извозчику остановиться; то же кричали ему и прохожие, заметившие, что под каретою мелькают чьи-то ноги, а внутри ее, как было видно через окна, болтаются чьи-то плечи и голова. Всем было понятно, что Нат подвергается большой опасности, но чем неистовее кричали все, тем отчаяннее вопил сам негр и тем сильнее нахлестывал он лошадей, повторяя: — Не беспокойтесь! Я обещал доставить его туда во время, и доставлю… сами увидите! — Дело было в том, что он принимал все за понуканье ехать скорее, слов же, понятным образом, нельзя было ему расслышать из-за грохота экипажа. И скачка продолжалась тем же порядком… прохожие холодели и цепенели, глядя на нее; зато, когда карета остановилась, наконец, у Капитолия, то оказалось, что никто и никогда еще так быстро не ездил; все это даже засвидетельствовали. Лошади так и растянулись, Нат свалился на землю совсем разбитый; его вытащили всего в пыли, оборванного, босоногого, но он все же не опоздал, прибыл как раз во время, поймал президента и передал ему письмо. Все дело отлично уладилось: президент простил Ната тут же на месте и Нат дал негру две четверти доллара, сверхплатных, вместо обещанной одной, потому что видел хорошо, что не попадись эта карета, он не поспел бы никак во время, даже очень опоздал бы наверное.

Это было, действительно, очень замечательное приключение, и Тому Соуеру приходилось сильно налегать на свою огнестрельную рану, чтобы не спасовать перед Натом и держаться на своей высоте.

Но мало-помалу слава Тома стала меркнуть вследствие разных обстоятельств, отвлекавших внимание жителей: во-первых, были скачки, потом сгорел один дом, потом появился цирк, за цирком последовала большая аукционная продажа негров; после того было еще затмение. Все это встряхивало общество, как и обыкновенно бывает, а толки о Томе совершенно затихли, что огорчало и раздражало его до последней степени. Наконец, он стал так тосковать и не находить себе места, и это изо дня в день, что я даже спросил его, что с ним такое? Он ответил, что сердце у него разрывается, когда он думает, что становится старше и старше, а войны никакой нет, — нет и ему никакого пути прославить свое имя. Все мальчики вообще думают так, но только он был первым, от которого мне удалось слышать это прямо, открыто.

И вот он принялся придумывать, как бы прославиться, придумал это очень скоро и предложил нам с Джимом вступить с ним в компанию. Он был всегда очень откровенен и великодушен в этом отношении. Мало ли ребят, которые хороши и ласковы с вами, когда вам что хорошее достается, но которые скроют от вас, если им выгода предстоит, и стараются только сами все заграбастать себе. Нет, это было вовсе не в характере Тома Соуера, могу засвидетельствовать. Попадись вам яблоко и куча ребят будет вертеться около вас и подличать, лишь бы выпросить объедок; но когда яблочко у них, а вы станете просить себе объедка и напомните им, что сами давали прежде, то они вам рожу скорчат и скажут, что очень благодарны за то прежнее, но у них объедочка не останется. Но я замечаю, что это им даром не проходит: стоить только подождать. Вот Джэк Гукер всегда так проделывал и что же? двух лет не прошло, и он утонул.

Ну, хорошо, пошли мы в лес, что на холме, и Том объяснил нам, что такое он придумал. Был это Крестовый поход.

— Что же это за штука: Крестовый поход? — спросил я.

Он взглянул презрительно, как всегда, когда ему становилось стыдно за кого-нибудь, и ответил:

— Гек Финн, неужели ты хочешь сказать, что не знаешь, что такое Крестовый поход?

— Нет, не знаю, — сказал я. — Да и знать не гонюсь. Прожил я до сих пор без этого; и здоров был, ничего. А скажешь ты мне, тогда буду знать, и довольно будет с меня. Я решительно не понимаю, с чего я стану ломать себе голову и разгадывать то, в чем мне и нужды не встретится никогда, может быть. Вот, взять хотя Ланса Уильямса: выучился он говорить по чоктоуски, а сюда и не заглядывал от роду какой-нибудь чоктоу, до тех пор, пока не пришел, действительно, один, да только затем, чтобы вырыть могилу ему же, Лансу Уильямсу… Ну, говори теперь, что такое Крестовый поход? Только вперед скажу: если это брать какую-нибудь привилегию, то денег с нею не наживешь. Вот Билль Томпсон…

— Привилегию! — воскликнул он. — Нет, не видывал я еще такого идиота! Крестовый поход, — это род войны.

Я думал, что он рехнулся. Однако, нет; он говорил серьезно и продолжал спокойнейшим голосом:

— Крестовый поход значит: война за освобождение Святой земли от язычников.

— Какой Святой земли?

— Известно какой! Только одна и есть Святая земля.

— А нам ее зачем?

— Неужели не понимаешь? Она в руках у язычников и это наш долг, отнять ее у них.

— Зачем же мы позволили им взять ее?

— Никто им позволения не давал. Они всегда ею владели.

— В таком случае, Том, она им принадлежит?

— Разумеется. Кто же говорит, что нет?

Я призадумался, но не мог взять в толк ничего, и сказал:

— Это мне не по рассудку, Том Соуер. Если бы, к примеру, у меня была ферма, то есть, принадлежала бы она мне, а другой захотел бы ее отнять, разве это по справедливости…

— О, замолчи! Ты глуп, как пень, Гек Финн! Тут не ферма… совсем дело другое. Постарайся понять: они владеют землею, только одною землею, на нее одну право имеют. Но мы, то есть, евреи и христиане, признаем ее Святою, поэтому не можем терпеть, чтобы они оскверняли ее. Это позор для нас и нельзя выносить это долее, ни одной минуты! Мы должны пойти и отнять…

— Признаюсь, тут, по-моему, такая путаница, что я и не видывал. Если бы, к примеру, у меня была ферма, а другой…

— Не толкую я тебе разве, что тут нет ничего общого с фермерством?.. Фермерство, это занятие, именно самое простое, обыденное, мирское занятие, вот и все… более ничего в нем не найдешь… А тут, нечто высшее… религиозное, совершенно иное.

— Это религиозно, по-вашему, пойти отнять землю у тех, кому она принадлежит?

— Именно… так всегда смотрели на это дело.

Джим покачал головою и проговорил:

— Масса Том, мне сдается, что тут какое-то недоразумение… святость-то нарушается. Я религиозен, знаю и множество других религиозных людей… но не встречал между ними никого, кто бы так поступал.

Том озлился и крикнул:

— Хоть кого выведет из себя такое невежество… точно мулы какие-то! Если бы кто из вас был знаком сколько-нибудь с историей, то вы знали бы, что Ричард Львиное сердце, и папа, и Годфрид Бульонский, и многое множество самых набожных и доблестных лиц рубили и колотили язычников, в течение более чем двух столетий, стараясь отнять у них эту землю, купаясь по горло в крови все это время… И вдруг, два тупоголовых дикаря из миссурийской глуши хотят лучше разбирать, что худо, что хорошо, чем весь тот народ! Толкуй после этого!

Разумеется, взглянув на дело с этой стороны, мы с Джимом должны были почувствовать все свое ничтожество и невежество; и мы жалели уже, что так придирались. Я не находил, что и сказать; Джим тоже молчал в продолжении некоторого времени, но под конец он сказал:

— Ладно, я согласен, что все это справедливо; если уже они хорошенько всего не знали, то где же нам, простакам, стараться разобрать… И если так долг велит, то и мы пойдем, будем тоже колотить там кого угодно, как только съумеем. Но, как ни как, а мне немножко жалко и тех язычников, масса Том. Оно тяжело как-то пойти убивать людей, которых вовсе не знаешь и которые не сделали вам никакого зла. Вот дело какое!.. Если мы к ним пойдем… вот, именно, мы трое… и скажем, что проголодались, и попросим чего-нибудь поесть, что же, может быть, они такие же, как и другие негры… вы согласны, что это может быть?.. Ну, значит, они и поделятся с нами, а тогда…

— Что тогда?

— Видите ли, масса Том, я так размышляю. Но в состоянии ли будем мы убивать тех бедных чужих людей, не сделавших нам ничего худого, если не напрактикуемся на то прежде… я очень хорошо это знаю, масса Том… превосходно знаю. Так вот: возьмем мы по лому, или по паре там, что ли, все трое мы, вы, я и Гек, переправимся за реку сегодня ночью, когда месяц зайдет, и укокошим ту больную семью, что живет на Снайе, потом спалим их дом и…

— О, заткни свою глотку! Это выносить невозможно! Не хочу я более и толковать с такими, как ты и Гек Финн. Вы вечно уклоняетесь от предмета и разума у вас хватает только на то, чтобы подводить чисто богословские вопросы под мерку законов, охраняющих наличное достояние!

Нет, Том Соуер был несправедлив в этом отношении. Ни Джим, ни я, мы не хотели ничего худого. Мы понимали отлично, что он прав, а мы ошибаемся, и если мы чего добивались, так именно самой сути… более ничего. И единственной причиной того, что он не мог нам ее объяснить, было только одно то, что мы неучи… да, и тупы вдобавок… этого я не отрицаю, но, Боже мой, это еще не преступление, думается мне!

Но Том не хотел ничего и слушать более насчет этого. Он говорил, что если бы мы поняли дело как следует, то он тотчас же поднял бы на ноги тысячи две рыцарей, вооружил бы их в стальные доспехи с головы до ног, меня сделал бы своим подручным, Джима маркитантом, сам стал бы командовать, и смел бы в море всю языческую ораву, как каких-нибудь мух, и воротился бы домой, воссияв — что твое заходящее солнце! «Но вы, — говорил он, — так неразумны, что выпускаете из рук свое счастье, а я ужь не преподнесу его вам во второй раз». И не преподнес. Если он упирался однажды, то с места его не сдвинешь уже ничем.

Я и не огорчался ни мало. Я не забияка и вовсе не желаю драться с людьми, которые не задевают меня. по-моему, если язычники не лезут ко мне, то и мне не зачем лезть, и можно оставить все, как оно всегда было.

Надо сказать, что Том Соуер набрался всех этих нелепых мыслей из романов Вальтер-Скотта, которые он постоянно читал. А затея его была нелепа уже потому, что где же ему было набрать столько людей? А если бы это ему даже удалось, то кончилось бы дело все же тем, что его оттрепали бы. Я брал у него эти книги и перечитал все, что там было на этот счет: выходит, что очень многим из тех, которые побросали свои фермы ради участия в Крестовых походах, пришлось потом крайне солоно.