Глава II

Том придумывал потом еще одно за другим, но во всех этих затеях оказывалась какая-нибудь загвоздка, и их приходилось оставить. Под конец он пришел даже чуть не в отчаяние. В это время сент-льюисские газеты стали много писать о воздушном шаре, который должен был перелететь в Европу, и Том стал подумывать, что было бы не худо отправиться посмотреть, что это был за шар; но он все еще не решался. Однако, газеты не переставали толковать все о том же, и он поразмыслил, что если пропустит этот случай, то другого такого, чтобы повидать шар, пожалуй, и не представится. Сверх того, он узнал, что Нат Парсон отправляется посмотреть, и это заставило его решиться, разумеется. Он не мог допустить, чтобы Нат Парсон воротился и стал бы похваляться, что видел шар, а ему, Тому, пришлось бы только слушать, прикусив язык. Он пригласил меня и Джима с собою, и мы отправились.

Чудный был этот шар, громадный, и с крыльями, и с махалами, и с разными другими штуками, не похожий вовсе на те шары, которые на картинках рисуют. Он находился в самой отдаленной окраине города, на пустыре в конце Двенадцатой улицы. Его обступала громадная толпа народа; все издевались над шаром и над самим его хозяином, худым, бледным человеком, с тем кротким, знаете, как бы лунным блеском в глазах. Говорили, что шару не полететь! Он выходил из себя, слушая эти речи, оборотился к ним, погрозил им кулаком, обозвал их скотами и слепцами, которые лишь после узнают, что стояли лицом к лицу с одним из тех людей, которые возвышают свою нацию и насаждают просвещение. Они были слишком тупы для уразумения этого, но здесь же, на этом самом месте, дети их и внуки воздвигнут ему монумент, который простоит целое тысячелетие, а имя его переживет и этот самый монумент!.. Тут толпа снова разразилась хохотом; стали его дразнить, спрашивать, как же он прозывался по фамилии до своей свадьбы, и что возьмет он за то, чтобы опять возвратит себе это имя, и как звали бабушку того кота, что теперь у его сестры, и всякую другую подобную чепуху говорили, по обычаю толпы, готовой потешаться над слабым. Многое из говоренного тут было забавно… очень даже остроумно, не спорю; только мало было благородства и храбрости в нападении всех на одного, да еще когда они были так находчивы и остры на язык, а он был вовсе не мастер огрызаться. Да и зачем старался он метнуть чем-нибудь в ответ им? Вы понимаете, что ему это не могло принести никакой пользы, а их только тешило. Они брали верх над ним, ясное дело, но он был уже таков, не мог удержаться; таким уже был сотворен, очевидно. В сущности, был довольно доброе существо, не хотел никого обижать и, оказывался, как писали в газетах, по просту гений, но это была не его вина. Не можем же мы все быть здравыми: каким родился, таким и будь. Насколько я могу понять, гении воображают себя всезнайками и потому ни с кем не хотят советоваться, а делают все по-своему, вследствие чего люди от них отстраняются и презирают их, что опять совершенно естественно. Если бы они, гении эти, были посмиреннее, прислушивались бы и старались научиться, им жилось бы куда лучше!

Штука, в которой находился профессор, была вроде лодки, большой и просторной. Кругом в ней были устроены непромокаемые лари для хранения всяких предметов; они же могли служить для сидения и для спанья. Мы влезли в лодку; с нами было еще человек двадцать; все они осматривали лодку, критиковали то и другое. Между ними был и Нат Парсон. Профессор суетился, готовясь в путь, и публика стала уходить, выбираясь по одиночке; старый Нат вышел последним. Понятно, что нам было не с руки оставлять его позади нас и мы решили не двигаться, пока он не уберется. Таким образом, оставались последними в лодке мы.

Но Нат вышел, пора была уходить и нам. Вдруг слышу я громкий возглас, оборачиваюсь… город под нами опускается с быстротой выстрела! Я так и обмер от испуга. Джим побледнел до-сера и не мог выговорить ни слова, Том тоже молчал, только казался в большом возбуждении. А город все опускался ниже и ниже, а мы точно висим в воздухе, с места не трогаемся… Дома становились все меньше и меньше, все как-то съеживалось, люди и экипажи казались ползущими муравьями или клопами, улицы превращались в щелки и ниточки; потом все слилось вместе и города как не бывало: вместо него, только большой прыщ на земле. И мне казалось, что теперь можно видеть все, вниз и вверх по реке, на целую тысячу миль, — хотя, разумеется, настолько бы не хватило. мало-помалу, вся земля оказалась шаром, — настоящим круглым шаром темного цвета с вьющимися и переплетающимися на нем светлыми черточками: это были реки. А в воздухе становилось порядочно холодно. Вдова Дуглас все толковала мне, что земля кругла, как мяч, но я никогда не верил ничему из множества ее суеверий, а в этом случае и подавно, потому что видел сам, что земля вроде тарелки и совсем плоская. Я ходил, бывало, на самую вершину холма, осматривался кругом и убеждался в этом собственными глазами, потому что, по моему мнению, для того, чтобы узнать что-нибудь положительно, лучше всего взять, да и посмотреть самому, а не полагаться на одни чужие слова. Но теперь я должен сознаться, что вдова говорила правду. То есть, правду относительно всего остального света, но не насчет той его части, где наш поселок стоит: это место совсем как тарелка, и плоское, могу в том поклясться.

Профессор стоял все время не двигаясь, точно бы спал, но вдруг очнулся и страшно расходился. Он стал говорить в таком роде:

— Идиоты! Они говорили, что не полечу. И стали осматривать все, поглядывать, чтобы угадать мой секрет. Но я провел их: никто не знает секрета, кроме меня! Никто не знает, что приводит мою машину в движение: это новая сила!.. Новая сила, и в тысячу раз могущественнее всех прочих на земле! Пар — одна безделка перед нею!.. Говорили, что я не долечу до Европы. До Европы! Но у меня тут запас этой силы на целые пять лет, а продовольствия на три месяца! Они глупы… что понимают они?.. Толкуют, что мой воздушный корабль непрочен; он продержится пятьдесят лет! Я могу, если вздумаю, летать в небесных пространствах всю мою жизнь, направляясь куда захочу, хотя они издевались надо мною, говорили, что это невозможно. Невозможно направлять полет! Подойди сюда, мальчик; нажимай эти кнопки, как я тебе покажу.

Он заставил Тома править лодкою, поворачивая ее во всех направлениях, и Том сказал, что нет ничего легче. Профессор заставил его отпустить нас почти к самой земле и мы летели до того близко к иллинойским лугам, что нам можно было говорить с фермерами и слышать все их разговоры, а профессор выбрасывал при этом печатные объявления, в которых рассказывалось о его воздушном корабле и о переправе его в Европу. Том до того изловчился, что мог направить нас прямо на одно дерево, а лишь только мы настигли его, заставил лодку взвиться и перескочить через его верхушку. Профессор научил тоже Тома как приставать, и Том выполнил это преотлично: он спустил нас на луг без малейшого толчка, но едва мы приготовились выйти, профессор крикнул: — Оставайтесь! И поднял нас мгновенно снова на воздух. Это было страсть что такое! Я стал умолять его, Джим тоже, но он только пуще озлился, стал бушевать и посматривал до того дико, что я стал его бояться.

Потом он принялся снова толковать о своих неприятностях, жаловался и ворчал на обхождение публики; он никак не мог переварить этого, особенно же разговоров о том, что его воздушный корабль непрочен. Он смеялся над этим и тоже над толками об излишней сложности механизма, который должен был, вследствие этой сложности, постоянно расстроиваться. Расстроиваться! Он говорил, что скорее расстроится сама солнечная система, и он приходил в большую и большую ярость; я даже не видывал, чтобы кто принимал так к сердцу подобные вещи. У меня мурашки бегали по телу при взгляде на него. Тоже было и с Джимом. Понемногу профессор дошел до того, что стал визжать и кричать, клянясь, что свет так и не узнает его тайны, в отместку за то, что обошелся с ним подло. Он говорил, что облетит на своем корабле кругом всей земли, чтобы доказать силу своего изобретения, а потом утопит всю штуку в море, и нас с нею, разумеется. Хуже нашего положения не могло быть ничего, а тут еще ночь наступала.

Он дал нам поесть кое-чего, потом прогнал нас на другой конец лодки, а сам прилег на один из ларей, с которого ему можно было управлять всем, положил себе под голову свою перечницу-револьвер и сказал, что убьет всякого, кто станет тут дурить, чтобы опуститься на землю.

Мы сидели, прижавшись друг в другу, думали не мало, но почти не говорили, разве что вымолвит или шепнет кто одно слово, — до того были мы перепуганы и измучились. Ночь тянулась медленно, тоскливо; мы неслись довольно низко: луна придавала всему такой нежный, мягкий оттенок, домики фермеров казались такими хорошенькими, уютными, звуки с них долетали до нас и нам так хотелось быть там, на земле… но, увы! мы только скользили над нею, как привидение, не оставляя за собою следа.

Среди ночи, когда все звуки стали ночными звуками, в воздухе осязалась ночь, пахло ночью, — должно быть, так, около двух часов, — Том сказал, что профессор лежит уже давно не шелохнувшись, стало быть, спит, и нам следует попытаться…

— Чего попытаться? — спросил я шепотом, а меня так и пробрало, потому что я угадывал его мысли.

— Надо попытаться подползти к нему, связать его и тогда спуститься на землю, — ответил он.

— Нет, сэр! И не трогайтесь с места, Том Соуер!

Джим, — он почти задыхался от страха, — наш Джим проговорил то же:

— Нет, масса Том, не делайте этого! Еели вы только тронете его, мы пропали!.. пропали совсем!.. Я не подойду к нему, ни за что на свете не подойду! Масса Том, ведь он как есть сумасшедший!

Том прошептал в ответ на это:

— Именно потому-то и надо действовать. Не будь он помешан, я и не подумал бы уходить отсюда; ничем вы не сманили бы меня тогда с этого шара; ведь я им теперь править умею и не боюсь быть отрезанным от твердой земли. Но все это так, если бы он был в своем уме, а летать с человеком, который потерял рассудок, хочет отмахать кругом всего земного шара и потом утопить нас, — это уже противно здравой политике. Мы должны действовать, повторяю вам, и именно теперь, прежде чем он проснется; другого подобного случая может у нас и не быть. Идем же!

Но мы похолодели и замерли от одной мысли об этом, и заявили, что не тронемся с места. Тогда Том решился ползти один и попытаться добраться до штура и пристать к земле. Мы умоляли его не делать ничего, но было напрасно: он встал на четвереньки и стал подвигаться, по дюйму за-раз, не более, а мы наблюдали за ним, притаив дыхание. Добравшись до середины лодки, он пополз еще тише; мне казалось, что проходят так целые годы. Наконец, видим мы, он уже возле самой головы профессора, поднимается потихоньку, смотрит ему в лицо, несколько времени прислушивается… потом, начинает опять ползти потихоньку далее, к ногам професора, где находились кнопки от штура. Он добрался туда благополучно и уже протянулся медленно к кнопкам, как, вдруг, сронил что-то… Это звякнуло; он тотчас же припал к полу и лежит неподвижно. Профессор приподнялся, спросил: — Что такое?.. — Но мы все не шелохнемся, точно мертвые. Он стал бормотать и ворочаться, как человек, который собирается совершенно проснуться, а я думал, что смерть моя пришла, до того все это пугало меня и терзало.

Тут месяц скрылся за тучами и я чуть не заплакал от радости. Он зарывался в них все глубже и глубже, и стало так темно, наконец, что мы уже не могли видеть Тома. В это время стал моросить дождь и нам было слышно, как профессор возится с своими канатами и ругает погоду. Мы ужасно боялись, что он наткнется на Тома и тогда нам конец! Спасения ни откуда! Но Том пробирался уже назад и мы скоро почувствовали его руки на наших коленах. У меня так и сперло дыхание в эту минуту и сердце мое куда-то совсем провалилось: в темноте-то нельзя было разглядеть ничего, и я подумал, ужь не профессор ли это; ведь могло же это быть!

Ну, я так обрадовался возвращению Тома, что был совершенно счастлив, — насколько может быть счастливым человек, летящий по воздуху с сумасшедшим. Опускаться на землю в темноте было невозможно и потому я желал, чтобы дождь продолжался: мне вовсе не хотелось, чтобы Том возобновил свои попытки, которые наводили на нас такой страх. Надежда моя исполнилась. Дождь моросил всю остальную ночь, которой оставалось уже немного, хотя она и показалась нам длинна. На рассвете, небо прояснилось и все кругом показалось под нежным, сероватым, красивым оттенком. Приятно было взглянуть снова на поля и леса, на лошадей и рогатый скот, стоявших степенно в раздумьи. Скоро солнце озарило все своим веселым, ярким блеском; мы почувствовали себя тогда утомленными, разбитыми и сами не заметили, как нас одолел сон.