Глава VIII

Мы закусили на другой день рано по утру и стали смотреть вниз на пустыню. Воздух был такой приятный, благорастворенный, хотя мы находились не высоко. После захода солнца можно спускаться ниже и ниже над степью, потому что она остывает весьма быстро, так что на рассвете можно еще лететь очень низко над землею.

Мы наблюдали за тенью, отбрасываемою на песок нашею воздушною лодкой, потом оглядывались по сторонам, выжидая, не покажется ли что в степи, затем снова следили за тенью, как вдруг, почти прямо под нами, оказалось множество людей и верблюдов, лежащих кругом совершенно спокойно, точно бы спавших…

Приостановив машину, мы отступили немного назад, так что стали прямо над ними, и увидали тут, что это все мертвые! Мороз пробежал у нас по коже. Мы притихли и перекидывались словами лишь вполголоса, как на каких-нибудь похоронах. Потом мы опустились тихонько и я вылез вместе с Томом, чтобы подойти к этим людям. Тут были и мужчины, и женщины, и дети. Солнце иссушило их так, что они потемнели, морщились и загрубели, походя на тех мумий, которые рисуются в книжках. Но при всем том, не поверите, они казались живыми, точно только погруженными в сон: одни из них лежали на спине, раскинув руки на песке, другие на боку или ничком, в совершенно естественных положениях, только зубы у них оскаливались больше обыкновенного. Двое или трое сидели; между этими была одна женщина с поникшею головою и ребенком, лежавшим у нея поперек на коленях. Один мужчина сидел, обхватив свои колена руками и уставясь своими мертвыми глазами на молодую девушку, распростертую перед ним. Он казался до того грустным, что было больно смотреть на него. И нельзя себе вообразить места, более безмолвного, нежели было это! Между тем, при легком дуновении ветерка, прямые черные волосы, свесившиеся на щеки у этого человека, начинали колыхаться, и я вздрагивал, потому что мне казалось, что он трясет головой.

Некоторые из этих людей и животных были полузанесены песком, но большинство лежало открыто, потому что песок был здесь мелок, а самая почва тверда и камениста. Одежда несчастных уже поистлела и многие трупы лежали почти обнаженные: если мы дотрогивалпсь до какого-нибудь лоскута, он расползался у нас в руках, как паутина. Том говорил, что эти люди лежат здесь, по всему вероятию, уже многие годы.

Возле некоторых из них валялись заржавленные ружья; у других были сабли и длинные пистолеты в серебряной оправе, заткнутые за шали, служившие поясами. Верблюды лежали не развьюченные, но мешки на них разорвались, сгнили, и груз из них вывалился на землю. Мы полагали, что оружие уже ни к чему мертвецам и взяли себе по сабле и несколько пистолетов. Взяли мы тоже один ящичек, потому что он был очень красив и затейливо выложен, и хотели схоронить трупы, но не могли придумать, каким способом сделать это: под рукою не было ничего, кроме песка, а его могло снести ветром снова, это было ясно. Мы решились покрыть, по крайней мере, хотя ту бедную молодую девушку, несколькими шалями, которые вытащили из одного лопнувшого вьюка, но когда мы начали заваливать ее и песком, у мужчины зашевелились волоса; мы содрогнулись и не смели продолжать: он точно пытался выразить нам, что не хочет, чтобы мы ее закрывали, потому что ему нельзя будет тогда смотреть на нее. Я понимал, что она была ему дорога и не хотелось бедному оставаться совсем одиноким.

Мы поднялись выше, направились далее и скоро это темное пятно среди песков исчезло из наших глаз и не суждено уже было нам увидать, когда-либо опять, этих несчастных. Мы дивились и рассуждали, стараясь угадать, как они здесь очутились, что их постигло, но не могли придумать ничего. Сначала мы предположили, что они, по всей вероятности, сбились с пути и блуждали, пока не истощили всех своих продовольственных запасов и воды, а потом изнемогли от лишений; но Том заметил, что ни хищные звери, ни коршуны, не трогали их, поэтому наша догадка была неверна. Наконец, мы и перестали угадывать, решившись вовсе не думать более об этом предмете, который только наводил на нас уныние.

Открыв ящичек, мы нашли в нем драгоценные камни и золотые вещицы. Тут была целая куча их, вместе с несколькими маленькими покрывалами, в роде тех, которые были на мертвых женщинах. Они были окаймлены бахромами из странных золотых монет, нам незнакомых. Мы додумали, не воротиться ли нам, попытаться розыскать опять тех мертвых и возвратить им эти вещи; но Том рассудил, что это не следует: в этих местах водилось много разбойников; они могли прийти и украсть это, и тогда грех был бы на нас, потому что мы ввели бы их в искушение. И мы отправились далее; я только жалел о том, что мы не обобрали всего, что там было; таким образом, не оставалось бы уже вовсе повода к искушению.

Мы провели два часа в раскаленном воздухе на земле и нас страшно мучила жажда, когда мы взобрались снова в нашу лодку. Но, бросившись к воде, мы нашли ее совсем испорченной, горькой, не говоря уже о том, что она нагрелась до того, что чуть не обжигала нам рот. Пить ее было невозможно. Эта вода была из Миссисипи, значит, лучшая в мире; мы-вздумали взболтать ее осадок, надеясь, что это поможет; но, нет, осадок был не лучше воды.

Ну, мы не испытывали такой уже крайней жажды, пока были заняты участью тех погибших, но теперь стали ее ощущать, а лишь только удостоверились, что нам нечего пить, она стала чем-то ужасным, точно увеличилась впятеро против того, чем была за четверть минуты перед тем. Скоро нам пришлось сидеть уже с открытыми ртами и пыхтеть по собачьи.

Том посоветовал нам следить зорко повсюду, потому что мы могли повстречать оазис; иначе, страшно было и сказать, что с нами произойдет. Мы послушались и стали смотреть в подзорные трубки по всем сторонам, до того, что руки у нас совсем затекли и отказывались служить. Два часа… три часа в одном этом глазеньи и глазеньи… и всюду один только лесок, песок и песок… и сверкающие над ним переливы знойного воздуха… О, Боже мой, Боже! Не знает еще настоящого бедствия тот, кто не мучился продолжительной жаждой, убеждаясь в том, что и не встретить ему воды! Мне стало, наконец, ни в силу смотреть на эту раскаленную степь; я лег на свой ларь отказываясь от всякого участия в деле.

Но прошло несколько времени и Том вскрикнул. Вода, была перед нами! Целое озеро, широкое и блестящее, с склонившимися над ним дремотными пальмами, нежно и тонко отражавшимися в воде. Ничего в жизни не видывал я красивее! Озеро было еще довольно далеко, но что могло это значить для нас? Мы тотчас же наладили машину на стомильный ход и рассчитывали поспеть туда в семь минут. Но озеро оставалось все в одном и том же расстоянии от нас, мы как будто и не придвигались к нему… Да, оно лежало все там, вдалеке, все такое же блестящее и подобное мечте, но мы не могли долететь до него… и потом вдруг оно совершено исчезло.

Том вытаращил глаза и проговорил:

— Ребята, это был мираж!

И сказал он это, точно чему обрадовался. Я же решительно не видел никакого тут повода к радости и ответил:

— Может быть. Но мне все равно, как оно там называется, а хотел бы я знать только то, куда оно подевалось?

Джим дрожал всем телом; он был так перепуган, что не мог говорить, но было ясно, что он предложил бы тот же вопрос, если бы был в состоянии. Том возразил:

— Куда подевалось? Сам видишь, что пропало.

— Да, вижу; но куда ушло?

Он посмотрел на меня и сказал:

— Послушай, Гек Финн, куда же оно могло бы уйти? Или ты не знаешь, что такое мираж?

— Нет, не знаю. Что это такое?

— Это только иллюзия. Собственно ничего нет.

Мне стало досадно на такую речь и я отрезал:

— К чему городить вздор, Том Соуер? Не видал я озера?

— Ты воображал, что видишь.

— Я ничего не думаю воображать; просто, видел.

— А я тебе говорю, что ты не видел действительно, потому что видеть было нечего.

Джим был до крайности поражен такими словами и потому вступился и начал говорить жалобно и с мольбою:

— Масса Том, сделайте милость, не говорите таких вещей в подобное страшное для нас время. Вы подвергаете опасности не только себя, но втягиваете в нее и нас… Озеро было там; я видел его также хорошо, как вижу вас и Гека в эту минуту.

А я прибавил:

— Да он сам его видел! Он первый заприметил его. Чего же еще?

— Да, масса Том, это так; вы не можете отпереться. Мы все видели озеро и это доказывает, что оно было там.

— Доказывает! Каким это образом?

— Да таким, как на суде и повсюду. Один человек может показывать спьяна, или спросонку, иди сдуру, и ошибается; и двое могут так; но если уже трое видят одно и тоже, будь они трезвы или пьяны, все равно, но дело уже несомненно. Этого нельзя опровергнуть, вы сами понимаете это, масса Том.

— Нисколько не понимаю. Сорок тысяч миллионов людей видели, что солнце переходит с одной стороны неба на другую, но разве это доказывало, что оно, действительно, движется так?

— Разумеется, доказывало. Но только никогда и не было нужды доказывать: всякий, у кого есть хотя сколько-нибудь смысла, сам не сомневается в этом. И как солнце теперь катится по небу, так катилось и всегда.

Том обратился ко мне и спросил:

— Ты как думаешь: солнце неподвижно?

— Том Соуер, к чему задавать такие дурацкие вопросы? Каждый, кто только не слеп, видит, что оно не стоит на одном месте.

— Отлично! — сказал он. — Приходится мне блуждать под небесами, не имея другого общества, кроме пары тупоголовых скотов, которые знают не более, чем знал какой-нибудь университетский главарь лет триста или четыреста тому назад!.. Да, Гек Финн, к сожалению, были даже в те времена папы, которые знали не больше тебя!

Спорить так было не благородно и я дал это почувствовать Тому, сказав:

— Швыряться грязью не значит рассуждать, Том Соуер.

— Кто швыряется грязью?

— Да вы, Том Соуер.

— И не думал. Я полагаю, что сравнение с папой, даже с самым невежественным из всех, занимавших престол, нисколько еще не обидно для увальня из глухих миссурийских лесов. Это только честь для тебя, головастик! Если кто мог бы тут обидеться, так папа, и тебе нельзя было бы осуждать его, если бы он за то разразился проклятием; но они не проклинают. То есть, я хочу сказать, теперь.

— А прежде, Том?

— В Средние Века? Они только этим и занимались.

— Ты уже скажешь! Неужели, в самом деле, клялись?

Он тотчас завел свою мельницу и произнес нам настоящую речь, как это всегда бывало с ним, когда он попадал в свою колею. Я попросил его написать для меня последнюю половину этой речи, потому что она была такая книжная, ее мудрено было запомнить, в ней было не мало слов, вовсе для меня непривычных, да и выговорить-то их, так язык сломаешь.

— Да, они проклинали. Я не хочу этим сказать, что они костили всех под ряд, как Бен Миллер, и сыпали такими словечками, как он. Нет, они, пожалуй, употребляли те же выражения, но связывали их иначе, потому что учились у самых лучших ученых, и знали метод, чего Бен Миллер не знает, потому что он набрался клятв так, самоучкой, без всякого руководства. А они знали. У них была не легковесная, бесцельная ругань, как у Бена Миллера, которая направляется всюду и не попадает никуда, — а ругань ученая, систематичная; она была серьезна, сурова и страшна; при ней не стала бы публика стоять и хохотать, как это бывает, когда бедняга Бен Миллер принимается за свое. Бен Миллер выходи и кляни тебя хотя целую неделю без перерыва, и это столько же заденет тебя, как гусиное гоготанье; совсем было не то в Средние Века, когда какой-нибудь папа, великолепный насчет ругани, собирал все свои такие слова вкупе и напускался с ними на какого-нибудь короля, или на государство, или на еретика, или на еврея, или на кого бы то ни было, кем он был недоволен и кого хотел подтянуть. И проклинал он тут не всего человека разом; неть, принимаясь за этого короля или там за какую другую личность, он начинал трепать человека с макушки и затем во всех подробностях. Он проклинал волосы у него на голове, кости в его черепе, слух в ушах, зрение в глазах, дыхание в ноздрях, проклинал его внутренности, жилы, ноги, руки, кровь, мясо и все кости в его теле; проклинал его во всех чувствах любви, дружбы, отженял его вовсе от мира и проклинал всякого, кто дал бы этому проклятому хлеба поесть, воды напиться, приютил бы его, дал бы какой-нибудь одр, чтобы ему отдохнуть, или рубище прикрыться от непогоды. Вот это была ругань, о которой стоит поговорить; это было произнесение проклятий, единственных в мире! Человеку или стране, на которых они падали, было бы в сорок раз лучше совсем умереть. Бен Миллер! Представить себе только, что он думает проклинать! А в Средние Века, даже самый бедненький, у которого и пары выездных лошадей не было, захолустный епископ мог проклинать всех кругом. Нет, мы теперь не знаем, что такое проклятие!

— Ну, чего плакать об этом, — сказал я. — Полагаю, что можем и так прожить. Но все же умеют проклинать нынешние католические епископы?

— Да, они учатся этому, потому что оно входит в состав приличного воспитания по их специальности — вроде изящной словесности, так сказать, и хотя оно им ни к чему, все равно, что французский язык миссурийской девушке, они все же изучают это, как те свое изучают, потому что миссурийская девушка, которая не умеет лопотать, и епископ, который не умеет проклинать, не могут быть приняты в обществе.

— Но они совсем не клянут теперь никого, Том?

— Разве что очень редко. Может быть, в Перу, но и там не среди такого народа, который знает, что штука выцвела уже и на нее можно обращать столько же внимания, как и на ругань Бена Миллера. Теперь уже и там просветились и знают не меньше, чем саранча в Средние Века.

— Саранча?

— Да. В Средние Века, во Франции, когда саранча нападала на жатву, епископ выходил в поле, принимал на себя самое суровое выражение и проклинал ее, эту саранчу, самым отборнейшим слогом. Все равно, как бы какого-нибудь еврея, еретика или короля, как я уже говорил.

— А что же саранча на это, Том?

— Только смеялась и продолжала есть зерно тем же порядком, как начала. Различие между человеком и саранчею в Средние Века состояло в том, что саранча была не глупа.

— О, Господи Боже, Господи Боже! — закричат Джим в эту минуту. — Смотрите, озеро опять тут! Что вы теперь скажете, масса Том?

Действительно, перед нами было снова озеро, там же вдалеке, среди степи, совершенно гладкое, окруженное деревьями, словом, то же самое, что и прежде.

— Надеюсь, что вы убеждаетесь теперь, Том Соуер? — сказал я.

Он ответил совершенно спокойно:

— Да, убеждаюсь, что и теперь неть там озера.

— Не говорите так, масса Том! — взмолился Джим.

— Страшно жарко, и вас томит жажда, вот вы и не в полном рассудке, масса Том. Но какое чудное озеро! Право, не знаю, как и дотерпеть до тех пор, пока мы к нему долетим; пить хочется мне так, что страсть!

— Ну, и придется же тебе потерпеть… и все понапрасну, потому что нет тут озера, говорю я тебе.

— Джим, — сказал я, — не спускай глаз с озера, я тоже не спущу.

— Будь спокоен! Честное мое слово, я не мог бы отвернуться, если бы даже хотел!

Мы мчались быстро в ту сторону, отсчитывая мили за милями, как ничто, а все не могли приблизиться к озеру и на дюйм, а потом, совершенно внезапно, оно у нас и исчезло! Джим пошатнулся и чуть было не упал. Опомнясь немного, он проговорил, задыхаясь, как рыба:

— Масса Том, это тень, вот оно что, и я надеюсь, что Господь не допустит, чтобы мы увидали ее еще раз! Здесь было когда-нибудь озеро, но что-нибудь с ним приключилось, и оно сгибло, а мы видим теперь его тень. И видели уже дважды, это доказательство. В степи этой водятся привидения… водятся, это ясно. О, масса Том, уберемся мы отсюда! Мне лучше умереть, чем провести еще одну ночь здесь с тенью этого озера, которая может прийти выть тут около нас, а мы будем спать, не подозревая опасности, в которой находимся!

— Тень, гусь ты такой! Это просто действие зноя, воздуха и жажды на наше воображение. Если бы я… Давай-ка сюда зрительную трубку!

Он схватил ее и стал смотреть вправо.

— Летит стая птиц, — сказал он. — Они направляются к западу, на перекос нашего курса, и с какой-нибудь целью: за питьем или пищей, или за тем и за другим вместе. Поворачивай на правый борт!.. Держи руль!.. Спустись!.. Так… легче… умерь ход.

Мы уменьшили скорость, чтобы не перегнать птиц, и следовали за ними, держась в четверти мили от них позади; так прошло полтора часа, но когда мы снова были готовы прийти в отчаяние, потому что жажда мучила нас в невыразимой степени, Том произнес:

— Возьмите подзорную трубу, кто-нибудь из вас… и посмотрите, что там вдали, впереди птиц.

Джим взглянул первый и повалился назад, на свой ларь, совсем вне себя. Он чуть не рыдал, восклицая:

— Оно опять там, масса Том, и теперь я знаю, что смерть моя приходит, потому что, если кто увидит три раза привидение, тому конец. Зачем я только сунулся в этот шар, понесло же меня!

Он не хотел смотреть более, а то, что он говорил, пугало и меня, потому что я знал, что это истинная правда, то есть насчет привидений; и я тоже ни за что не хотел смотреть. Мы оба просили Тома повернуть назад и лететь какою-нибудь другою дорогой, но он не согласился и обозвал нас невежественными, суеверными трещотками. Ну, думал я, придется ему когда-нибудь, на-днях, расплатиться за свою дерзость перед привидениями. Они потерпят до известного времени, может быть, но не будут вечно терпеть: кто разумеет что-нибудь насчет привидений, тоть знает, до чего они обидчивы и мстительны тоже при этом.

Все мы молчали и оставались на своих местах; мы с Джимом были перепуганы, а Том занимался своим делом. Наконец, он остановил свой шар и сказал:

— А теперь, поднимитесь-ка и посмотрите, глупые вы башки!

Мы взглянули: под нами была теперь уже настоящая вода! Чистая, голубая, холодная, глубокая, подернутая рябью от ветерка, — самая чудная картина, какая только могла быть! Берега озера были покрыты травою, цветами, осенены рощами высоких деревьев, увитых виноградом. Все было так тихо, мирно, так усладительно, что хотелось даже плакать при виде такой прелести.

Джим и то разревелся и принялся кривляться, плясать, суетиться; он был так доволен, что с ума сходил от радости. Была моя вахта и я должен был остаться при машине, но Том с Джимом спустились, выпили по боченку воды и мне тоже принесли. Пивал я много хорошого в жизни, но ничего, что могло бы сравниться с этою водою. Они спустились опять вниз и выкупались; затем Том влез и сменил меня, а я с Джимом купался; потом Джим сменил Тома, а мы с Томом стали бегать в запуски и бороться. Признаюсь, никогда еще в жизни не забавлялся я так! Было не жарко, потому что дело шло уже к вечеру, притом же мы были без платья. Одежда хороша в школе, в городах и на балах, но какой в ней толк, когда кругом нет цивилизации или других каких неприятностей и стеснений!

— Львы идут!.. Львы!.. Скорее, масса Том!.. Беги, спасайся, Гек!

О, полагаю, что мы улепетывали! Мы не подумали даже захватить свое платье и кинулись на лесенку, как были. Но Джим потерял голову, — это бывало с ним всегда, когда он в страхе или волнении, — поэтому, вместо того, чтобы подтянуть лесенку от земли настолько, чтобы звери не могли достать нас, он повернул один из машинных рычагов и мы взвились вверх и стали болтаться в пространстве, прежде чем он успел опомниться и понять, что за глупую штуку наделал. Тогда он оставил машину, но забыл, что следует делать далее; а мы находились на такой выси, что львы казались нам щеночками, а ветром нас так и раскачивало.

Но Том все же успел взобраться наверх, стал править и спустил шар пониже; но он повел его обратно к озеру, где звери сидели, точно собравшись на военный совет. Я думал, что он тоже рехнулся, потому что знал же он, что я был перепуган до того, что не мог лезть вверх; неужели же он хотел опустить меня среди этих всяких тигров?

Но нет; голова у него была в порядке; он знал, что делает. Он спустился на футов тридцать или сорок от воды, остановил шар над самым центром озера и крикнул:

— Отпускай и вались!

Я повиновался и упал вниз, ногами вперед, стрельнув так чуть не с милю до дна; а когда я вынырнул опять, Том сказал мне:

— Теперь ложись на спину и плавай так, пока не отдохнешь и не придешь хорошенько в себя; тогда я спущу тебе лестницу в воду и ты вскарабкаешься наверх.

Все это было исполнено. Но какова была сметка у Тома?Если бы он старался опустит меня где-нибудь на земле, зверинец мог бы следовать за нами, и пока мы выискали бы безопасное место, я выбился бы из сил и упал.

В продолжении всего этого времени львы и тигры разбирали наши вещи, стараясь, повидимому, разделить их поровну между собою; но, вероятно, вышло у них какое-нибудь недоразумение, кто-нибудь хотел стащить больше, чем приходилось на его долю, и тут началась такая свалка, что и представить себе нельзя. Всех зверей было штук до пятидесяти и все это смешалось в одну кучу, рыча, ревя, кусаясь и царапаясь, в воздухе мелькали хвосты и лапы, и нельзя было разобрать, что кому принадлежит; кругом так и летели клочья меха и клубы песка. Когда бой окончился, одни из зверей лежали мертвые, другие удалялись, прихрамывая, а остальные сидели на поле сражения, полизывая свои раны или поглядывая на нас, причем точно бы приглашали нас сойти и поиграть с ними; нам не хотелось ни того, ни другого.

Что касалось нашей одежды, то от нея не оставалось ничего: каждый лоскут ее был в желудке животных, но вряд ли им могло поздоровиться от этого, потому что было там много медных пуговиц, в карманах лежали ножи, курительный табак, гвозди, мел, камешки, крючки для уженья и всякая всячина. Но мне не было дела до этого, а злило меня то, что у нас оставались теперь только вещи профессора; запас платья у него был значительный, но нам было невозможно показаться в этом виде перед кем-нибудь, — если бы случилось встретиться с обществом, — потому что брюки были длинны как туннели, а сюртуки и прочее в том же роде. Но все же это годилось для переделки, а Джим был вроде колченожки-портного, и он обещал устроить каждому из нас по одному приличному костюму, или даже по два.