Глава III

Мы заснули около четырех часов, проснулись около восьми. Профессор сидел на своем конце и казался сердитым. Он сунул нам кое-что на завтрак, но запретил переходить на кормовую часть лодки, что значило на целую половину ее. Но, когда усядешься хорошенько, поешь и успокоишься, все начинает казаться лучше, чем прежде казалось. Человеку можно тогда чувствовать себя почти что благополучным, даже находясь на воздушном шаре с гением. И мы трое принялись болтать.

Одна штука смущала меня и я спросил Тома:

— Том, ведь мы полетели к востоку?

— А с какою скоростью мы летим?

— Ты слышал, что говорил профессор, когда он тут бушевал: по его словам, мы делали иногда по пятидесяти миль в час, иногда по девяноста, иногда и по сотне. А если бы еще и ветер помогал нам, то скорость могла бы доходить и до трех сот миль. Он прибавлял при этом, что найти попутный ветер не трудно, поднимаясь то выше, то ниже, пока не попадешь в настоящее течение.

— Так, я это помню. Только он врал.

— Это почему?

— Потому что, если бы мы летели так быстро, то прошли бы уже Иллинойс, не так ли?

— Разумеется!

— А мы и не прошли.

— Ты почему знаешь?

— А по цвету. Мы именно теперь над Иллинойсом. И ты сам можешь убедиться, что Индианы не видно.

— Что такое ты бредишь, Гек? Что ты узнаешь по цвету?

— Узнаю то, что надо.

— Да причем тут цвет?

— Вот, причем! Иллинойс зеленый, Индиана розовая. Укажи же мне, где тут розовое? Нет, сэр, одно зеленое!

— Индиана розовая! Что за вранье?

— Вовсе не вранье: я сам видел на ландкарте, что она розовая.

Нельзя и представить себе, что за отвращение и досада, выразились у него на лице. Он сказал мне:

— Знаешь, Гек Финн, чем быть такою тупицей, как ты, я лучше спрыгнул бы отсюда!.. Видел на карте! Неужели ты воображаешь, Гек Финн, что Штаты снаружи такого цвета, какими они на карте?

— Том Соуер, на что служит карта? Не на то ли, чтобы учить нас тому, что есть?

— Разумеется.

— Так зачем же она обманывает? Объясните-ка это.

— Замолчи, болван, она не обманывает.

— Обманывает, обманывает!

— Говорят тебе, нет!

— Прекрасно; но если не обманывает, то зачем же нет и двух Штатов одной окраски? Раскуси-ка ты это, Том Соуер.

Он увидал, что попался, и Джим увидал это; могу сказать, что мне было очень приятно, потому что Том Соуер был не из таких, которых легко одолеть. Джим хлопнул себя по ноге и сказал:

— Нечего говорить, ловко! Очень даже ловко! Да, масса Том, как ни вертитесь, а поймал он вас на этот раз! И он опять хлопнул себя по ноге, повторяя: «Одно слово, ловко!»

Никогда еще в жизни не был я так доволен собой; между тем, право, я даже не подозревал, что скажу что-нибудь особенное, пока не выговорил своих слов. Я просто сболтнул, без всякой обдуманности, нисколько не рассчитывая на последствия и не соображая ничего, а тут и вышло! По истине, для меня самого это было такою неожиданностью, как и для них обоих. Оно совершенно похоже на то, как грызет кто-нибудь ломоть хлеба, не думая ни о чем, и вдруг попадает ему на зуб бриллиант. Ну, сначала, он принимает его просто за камешек и удостоверяется в том, что это бриллиант, лишь после того, как пообчистит его от крошек, от песка и от всего прочого, и рассмотрит его, и тогда уже удивится и обрадуется. Да и гордиться станет, хотя, если вникнуть в дело попроницательнее, то его заслуга тут вовсе не так велика, какою была бы, если бы он занимался розыскиванием бриллиантов. Вы легко поймете это различие, если поразмыслите хорошенько. Случайный успех нельзя превозносить так, как дело замышленное; всякий мог бы найти этот бриллиант в булке. Так оно, но значит тоже что-нибудь именно тем, кому попалась эта булка. В этом достоинство этого счастливца; в этом состояло и мое. Я не приписываю себе подвигов; я не берусь сделать что-либо подобное и опять, но, в этот раз, это было сделано мною; вот и все, что я прошу признать. А что я не считал себя способным на это, даже вовсе об этом не думал, так это также верно, как то, что вы о том не помышляете в эту минуту. Право, я был так спокоен, как только может человек быть спокойным, а тут оно возьми, да и выскочи. Я часто припоминал эту минуту и могу представить себе все окружавшее так ясно, как будто это случилось лишь на прошлой неделе. Передо мною вся эта картина: под нами мелькают чудные ландшафты с лесами, полями и озерами, тянущиеся на сотни и сотни миль кругом; среди них разбросаны всюду города и деревни; профессор сидит у своего столика, задумавшись над какою-то картою, шапка Тома болтается на снастях, повешенная там для просушки; а еще особенно памятна мне какая-то птица, летевшая в каких-нибудь десяти футах от нас; она все старалась нас обогнать, но заметно отставала; тоже происходило с железнодорожным поездом, который мчался внизу, под нами, промежду деревьев и ферм, выпуская длинное облако черного дыма, который полосовался, по временам, легкими белыми струйками; а когда эти струйки исчезали из глаз так, что о них и забывалось уже, до слуха доносился еще слабенький звук: это был свисток. Мы обогнали и птицу, и поезд, очень даже обогнали, и без большого труда.

Но Том вспылил и обозвал нас с Джимом неучами и пустыми трещотками; потом стал разъяснять:

— Представьте себе, что перед вами бурый теленок и бурая большая собака, которых хочет нарисовать живописец. Что главное требуется от него? Он должен нарисовать обоих так, чтобы вы могли различить их с первого взгляда, не так ли? Это само собой разумеется. Ну, что же следует ему, по-вашему, нарисовать обоих животных бурыми? Понятно, что нет. Он окрасит одного из них синим, так что вам уже нельзя спутать. Тоже самое и с ландкартами: именно потому и окрашивают каждый штат особою краскою. Это не для того, чтобы вас вводить в обман, а, напротив, чтобы предохранить от ошибки.

Но я не убедился такими доводами, да и Джим тоже. Он покачал головой и сказал:

— О, масса Том, если бы вы знали, что за шуты эти живописцы, вы поняли бы, что их не годится приводить в пример. Я вам кое-что расскажу и вы сами увидите. Застал я это одного, на-днях, на задворках у старого Ганка Уильсона. Подошел я поближе посмотреть, что он делает. Вижу, рисует он ту старую пегую корову с поломанными рогами… вы знаете, о какой я говорю. Я спросил, к чему это он вздумал ее рисовать? А он отвечает, что когда нарисует, то дадут ему за эту картинку сто долларов. Но, масса Том, ведь самую корову-то можно купить всего за пятнадцать! Я ему так и сказал. Что же, поверите или нет, но он только головою тряхнул и продолжал рисовать. Вы не знаете ничего, масса Том!

Том вышел из себя; я замечаю, что так бывает всегда с людьми, которых припрут к стене доказательствами. Он сказал, чтобы мы прикусили язык и не шевелили бы более мусора в своих башках: может быть, он выстоится, из него выпечется что-нибудь и мы станем толковее. В это время, он приметил внизу башенные часы, навел на них подзорную трубу, потом взглянул на свою серебряную репу, опять на те часы, опять на свою репу, и проговорил:

— Забавно… те часы почти на час вперед.

Он спрятал свою репу, но завидел другие башенные часы, разглядел их в трубу… Они шли тоже на час вперед. Это его удивило.

— Очень любопытная штука! — произнес он. — Я не понимаю ее.

Он взялся за подзорную трубу, отыскал еще одни часы и убедился, что они шли тоже на час вперед. Тут он выпучил глаза, перевел дух с трудом и сказал:

— Велик…кий Скотт! Это долгота!

Я спросил, порядочно испугавшись:

— Что там случилось или случится еще?

— А случилось то, что пузырь-то этот наш промахнул уже через Иллинойс, и через Индиану, и через Огайо, и мы теперь над восточною оконечностью Пенсильвании… над Нью-Иорком, что ли, или около того.

— Том Соуер, ты это не взаправду?

— Совершенно взаправду; это так, ручаюсь головой! Мы уже на пятнадцать градусов долготы от Сент-Льюиса, из которого отправились вчера после полудня, и те часы показывают верно. Мы пролетели, без малого, восемьсот миль.

Я ничему этому не поверил, а все-таки у меня мороз так и пробежал по спине. Я знал, по опыту, что и для плота, идущого вниз по течению Миссиссипи, потребуется на такой путь не многим менее двух недель.

Джим что-то обдумывал про себя и скоро спросил:

— Масса Том, вы говорите, что те часы верны?

— Да, они верны.

— А ваши карманные тоже?

— Они верны для Сент-Льюиса, но для здешних мест отстают на час.

— Масса Том, вы не желаете, однако, сказать, что время не везде одинаково?

— Да, оно не везде одинаковое, и даже весьма.

Джим совсем огорчился и возразил:

— Очень больно слушать мне, масса Том, что вы такое толкуете. Просто стыдно даже становится при таких ваших речах, когда подумаешь, так ли вы были воспитаны. Да, сэр, у вашей тети Полли сердце разорвалось бы, слушая вас!

Том остолбенел. Он оглядывал Джима, теряясь в догадках, но не говорил ничего, Джим продолжал:

— Масса Том, кто создал тех людей, что в Сент-Льюисе? Создал их Господь Бог. Кто создал тех, что тут живут? Все Он же. Стало быть, все равно Его дети. Неужели же Он будет делать различие между ними?

— Различие!.. Не видывал я еще такого олуха. Никаких различий тут нет. Вот, тебя и многих других детей Своих Господь сотворил черными, других белыми. Что ты скажешь на это?

Джим понял, куда он метил, и был ошеломлен; он не знал, что возразить. Том продолжал:

— Господь проводит различия, когда это требуется; но тут дело не в различии, налагаемом Им, а в том, которое установлено человеком. Господь создал день, Он создал и ночь, но не Он разделил сутки на часы, не Он распределил их на земле: это сделали уже люди.

— Так это, масса Том? Это люди сделали?

— Да, они.

— А кто им велел?

— Никто. Ни у кого не спрашивались.

Джим задумался на минуту, потом сказал:

— Ну, этого мне не понять! Я ни за что бы не решился. Но иные ничего не боятся. Ломят себе вперед, что там ни случись!.. И так, масса Том, везде разница на час?

— На час? Нет! Только на четыре минуты для каждого градуса долготы. Для пятнадцати градусов — час, для тридцати — два часа и так далее. Когда в Англии, во вторник, час пополуночи, в Нью-Иорке еще восемь часов вечера в понедельник.

Джим отодвинулся слегка на ларе и было заметно, что он оскорблен. Он тряс головою и бормотал что-то, но я подсел к нему, похлопал его но ноге, постарался всячески его приободрить, так что он успокоился немного и мог сказать:

— Масса Том, говорить подобные вещи… вторник в одном месте, понедельник в другом, и все это в один и тот же день! Гек, нам-то не пригоже шутить… на той выси, где мы теперь находимся. Два дня в один день! Как вы всадите два дня в один? Разве можно всунуть два часа в один час? Можете? Можете двух негров запихать в шкуру одного негра? Можете? Или два боченка водки влить в один боченок? Можете?.. Нет, сэр, боченок-то лопнет. Да хотя бы вы и смогли, я все же не поверю. Ты подумай, Гек: положим, во вторник-то именно Новый год. Что же, станут меня уверять, что в одном месте этот год, а в другом — другой, и все это в одну и ту же минуту! Это самый отчаянный вздор… и я не могу его вынести, не могу слушать этого! — И тут он начал дрожать и побледнел, серым стал. Том спросил его:

— Да что с тобою? Что тебя испугало?

Джим едва был в состоянии говорить, но промолвил:

— Масса Том, вы не шутите?.. Оно верно?

— Нет, не шучу и все верно!

Джим задрожал опять и проговорил:

— Что если Страшный Суд настанет в понедельник? В Англии так и не будет Страшного Суда и мертвые там не восстанут! Нам не следует лететь туда, масса Том. Упросите профессора повернуть назад; я хочу быть у себя в день…

В это мгновение все мы увидали нечто, вскочили с мест, забыли все на свете и стали смотреть. Том произнес:

— Это… — Он перевел дух и договорил: — Это… также верно, как живы мы… это океан!

Мы с Джимом тоже едва смогли передохнуть. И все мы стояли, окаменев, но чувствуя себя очень счастливыми, потому что никто из нас не видывал океана и даже не ждал, что увидит. Том шептал про себя:

— Атлантический океан… Атлантический… Не величаво ли звучит это!.. И это он… и мы смотрим на него… мы!.. это слишком великолепно… так, что даже не верится!

Мы увидели тоже широкую полосу черного дыма; подлетев ближе, поняли, что это город, точно чудовище какое с густою гривою из кораблей на одной стороне. Стали мы рассуждать: не Нью-Иорк ли уже это? Но, пока мы кричали и спорили об этом, город выскользнул из под нас, не поведав своего имени, остался далеко позади, а мы сами очутились над океаном, мчась вперед как циклон. Тут уже мы пришли в себя, скажу вам.

Мы кинулись на корму, завопили, стали умолять профессора сжалиться над нами, поворотить назад, высадить нас, позволить нам воротиться к своим, которые горюют и тревожатся о нашей участи, могут даже умереть, если что с нами случится. Но он выхватил свой пистолет и прогнал нас. Мы пошли, но никому и не понять, что мы чувствовали!

Земля пропала, оставалась от нея одна узенькая полоска, точно змейка, там, на самом краю воды, а под нами расстилался океан… океан… океан на целые миллионы миль! Он вздымался, бурлил, пенился, с верхушек его волн срывались белые брызги и лишь кое-где виднелись на нем корабли, которые шли валко, ложась то на один борт, то на другой, зарываясь носом, то снова кормой; но скоро не стало и кораблей, остались мы одни с небом и океаном… Никогда еще не видывал я такого простора и такой пустыни!