Глава 18

1

Из уважения к гостям Баки курит на веранде, хотя весь дом населен пахучими призраками сотен сигарет «Пэлл-Мэлл», которые он успел выкурить здесь после переезда из Нью-Йорка. На следующее утро, когда Элис отправляется в душ (и начинает там петь — самый верный признак того, что она приходит в себя), Билли выходит к Баки на веранду.

— Говорят, ты книгу пишешь, — замечает Баки.

Билли смеется.

— Вряд ли моей писанины хватит на настоящую книгу.

— Говорят, мол, сегодня ты захочешь над ней поработать. В летнем домике.

— Возможно.

— А книга, мол, отличная.

— Вряд ли ее литературного багажа достаточно, чтобы об этом судить.

Эту тему Баки решает не развивать.

— Я подумал, мы с ней можем съездить в город, прикупить чего-нибудь, чтобы не отвлекать тебя от работы. Тебе нужен новый парик, а ей всякие женские штучки. Не только краска для волос.

— Когда вы успели это обсудить?

— С утра. Я обычно встаю около пяти — вернее, мочевой пузырь меня поднимает. Сделав дела, я вышел покурить на веранду, а она тут как тут. Мы вместе смотрели на восход. Ну, и поболтали заодно.

— Как тебе ее состояние?

Баки прислушивается к доносящемуся из душа пению.

— Тебе самому-то как?

— По-моему, у нее все неплохо.

— Вот и я так думаю. Мы с ней можем до Боулдера доехать, там выбор побольше будет. А на обратном пути заглянем к Рикки Паттерсону, машины посмотрим. Может, пообедаем в «Хэнди Эндис».

— Что, если они и тебя разыскивают?

— Нет, Билли, им нужен ты. Они меня чуток поискали в Нью-Йорке, может, заглянули к моей сестре в Куинс, никого не нашли, да и бросили эту затею.

— Надеюсь, ты прав.

— Я придумал. Первым делом мы с Элис заглянем в «Буффало эксчендж» или «Коммон тредс». Куплю ковбойскую шляпу и натяну по самые уши. И-и-ха! — Баки тушит очередную сигарету. — Знаешь, она о тебе очень высокого мнения. Ты в ее глазах просто герой. И в хоре певец, и в койке удалец.

— Надеюсь, она иначе сформулировала мысль?

В ванной по-прежнему льется вода. Элис еще поет — оно, может, и хорошо, но Билли приходит в голову, что она неспроста подолгу торчит в душе. Не может отмыться.

— Иначе. Она сказала, что ты — ее ангел-хранитель.

2

Полчаса спустя, когда пар из ванной выветрился, Билли идет бриться. Элис подходит к двери.

— Ты ведь не против, что я поеду?

— Ничуть. Повеселись, проветрись, но смотри в оба и не стесняйся попросить убавить громкость, если от его музыки у тебя кишки задрожат. Он обычно врубает звук на полную, когда по радио включают «Creedence» или «Zep». Вряд ли что-то изменилось.

— Хочу купить пару юбок и топов — помимо краски для волос и нового парика для тебя. Какие-нибудь дешевые кеды. И нижнее белье… — Она умолкает.

— Не такое уродское, как то, что купил бы твой ничего не смыслящий в моде дядюшка? Брось, мои чувства можешь не жалеть. Я сильный — как-нибудь справлюсь.

— Да нет, меня все устраивает, но этого мало. И бюстгальтер с целыми лямками мне тоже не помешает.

Билли об этом не подумал. Как не подумал про южные номера на «форде».

Хотя Баки опять ушел на веранду — курить, попивая апельсиновый сок (ну и сочетание, думает Билли), — Элис переходит на шепот:

— Только у меня нет денег.

— Пусть Баки об этом позаботится. А мы с ним сочтемся.

— Точно?

— Да.

Она берет его за руку, свободную от бритвы.

— Спасибо. За все.

Как странно слышать от нее слова благодарности. И в то же время — совершенно нормально. Парадокс, не иначе. Вслух Билли говорит только:

— Пожалуйста.

3

В четверть девятого Баки и Элис садятся в «чероки» и отчаливают. Элис сделала макияж, и от кровоподтеков на ее лице не осталось и следа. Впрочем, они и без косметики почти не видны. С ее свидания с Триппом Донованом прошло больше недели, а на молодых все быстро заживает.

— Звони, если что, — говорит Билли на прощание.

— Да, папочка, — отвечает Баки.

Элис заверяет его, что обязательно позвонит, но по ее лицу видно, что мысленно она уже в пути: болтает с Баки, как болтают все нормальные люди (если в происходящем есть хоть капля нормальности), и думает о магазинах и обновках, которые, возможно, примерит. Этим утром, если не считать долгого душа, по ней и не скажешь, что неделю назад ее изнасиловали.

Проводив их, Билли поднимается по указанной Элис тропинке и находит ту самую хижину — летний домик, как его назвал Баки. Заглядывает внутрь. Видит некрашеный дощатый пол и нехитрую мебель: складной стол и три складных стула. Впрочем, что еще ему нужно? Надо только принести свою словодробилку да, может, банку колы из холодильника.

Не жизнь, а сказка! Кто это сказал? Кажется, Ирв Дин, охранник «Башни Джерарда». Давно было дело. Как будто в другой жизни. Так и есть: в жизни Дэвида Локриджа.

Билли идет по тропинке до конца и смотрит через ущелье на противоположную сторону, где должен стоять отель-призрак. Никакого отеля он не видит, только пару обугленных столбов. Кондоров тоже нет.

Он возвращается в дом за «маком» и колой. Ставит их на стол в летнем домике. Если распахнуть настежь дверь, света в комнате вполне достаточно. Билли с опаской присаживается на один из складных стульев — ничего, вполне крепкий. Открывает файл со своей историей, прокручивает страницы вниз до того места, где Тако вручил мегафон Фариду, их толмачу, и уже хочет приняться за работу, от которой его оторвал риелтор Мертон Рихтер, как вдруг замечает на стене картину. Он подходит ближе, потому что картина висит в дальнем углу комнаты — зачем ее там повесили, непонятно, туда даже свет не попадает, — и видит на ней кусты живой изгороди, фигурно подстриженные в форме разных зверей. Слева стоит пес, справа два кролика, посередине два льва, а за ними, кажется, бык. Или так изобразили носорога? Картина написана плохо, зелень неестественно яркая, и художник зачем-то мазнул львиные глаза красным — видимо, хотел придать им зловещий вид. Билли снимает картину и поворачивает ее лицом к стене: иначе взгляд то и дело будет за нее цепляться. Не потому, что она хорошая, а потому, что плохая.

Он открывает банку колы, делает большой глоток и принимается за работу.

4

— Ладно, ребята, погнали, — сказал Тако. — Повоюем.

Он вручил Фариду матюгальник с надписью «ДОБРОЕ УТРО, ВЬЕТНАМ» и велел сделать дежурное предупреждение, суть которого сводилась к следующему: если покинете помещение сейчас, то выйдете на своих двоих и останетесь живы, а если покинете потом, то вас вынесут в мешке для трупов. Фарид все сказал, но никто из дома не вышел. Обычно после этого мы сразу заходили (предварительно прокричав хором что-то вроде речовки: «Темная лошадка — все будет гладко!»), но тут Тако попросил зачитать предупреждение еще раз. Фарид вопросительно покосился на него, однако выполнил просьбу. Опять никого. Тако и на этом не успокоился.

— Давай еще.

— Да ты чего? — не выдержал Хой.

— Не знаю, — ответил Тако. — Плохое предчувствие. Во-первых, мне не нравится этот балкон вокруг купола. Видите?

Конечно, мы видели. У балкона вместо перил было невысокое цементное ограждение.

— За ним целый полк моджахедов залечь мог.

Мы все удивленно воззрились на него.

— Да я не ссу, — начал оправдываться он, — но что-то тут нечисто.

Фарид дочитывал третье предупреждение, когда к нам подкатил капитан Хёрст, наш новый ротный. Он стоял в открытом «джипе», широко расставив ноги, — не иначе как Джорджом Паттоном-младшим[53] себя возомнил, сука. Через дорогу было три жилых дома, два достроенных, один нет. На их стенах красовалась выведенная баллончиком большая буква «Ч», то есть там уже было чисто. Вроде как. Зеленый Хёрст не знал, что порой повстанцы незаметно возвращаются в зачищенные дома. Даже в плохой оптический прицел его голова сейчас представляла собой огромную хэллоуиновскую тыкву.

— Чего ждешь, сержант? — прогремел ротный. — Скоро стемнеет! Зачистим эту гасиенду, мать ее!

— Есть, сэр! — ответил Тако. — Я просто хотел дать им еще один шанс.

— Обойдутся! — проорал капитан Хёрст и очертя голову устремился в бой.

— Дебил сказал — солдат сделал, — пробормотал Бигфут Лопес.

— Ладно, детки, встали в круг, — скомандовал Тако.

Мы собрались вместе — «Горячая восьмерка», которая раньше была «Горячей девяткой». Тако, Динь-Динь, Кляча, Хой, Бигфут, Джонни Кэппс и Фармацевт с волшебным чемоданчиком. И я. В тот миг я видел себя как бы со стороны — со мной такое иногда случалось.

Помню, как раздавался редкий беспорядочный огонь. Помню, как где-то позади, в квартале Кило, грохнула граната — глухой, утробный «бумц», — а где-то впереди, может, в квартале Папа, рявкнул «РПГ». Вдали хлопали винты вертолета, и еще какой-то идиот дул в свисток — фьють, фьють, фьють, — бог его знает зачем. Помню, какая стояла жара: ручьи пота оставляли светлые полосы на наших грязных лицах. И еще помню детей на улицах, этих вездесущих мальчишек в футболках с рэперами и рок-группами. Взрывов и выстрелов для них не существовало: они вставали на ободранные коленки и деловито собирали с земли стреляные гильзы, чтобы потом снова их зарядить и раздать бойцам. Помню, как ощупью искал детскую пинетку на поясе и не находил.

Мы в последний раз встали в круг и сцепили руки. По-моему, Тако это чувствовал. Может, мы все чувствовали, не знаю. Я помню их лица. Помню запах одеколона «Инглиш лэзер», которым Джонни каждое утро по чуть-чуть, экономно смачивал щеки. Это был его талисман. Помню, он однажды сказал, что мужчина, от которого пахнет как от джентльмена, не может умереть: Господь этого не допустит.

— Ну-ка, ребятки, — скомандовал Тако, и мы заорали нашу речовку.

Глупо, конечно, глупо и по-детски — как и многое на войне, — но нас это заводило. И быть может, если в доме действительно засели боевики, это дало бы им возможность еще разок посмотреть друг на друга и подумать, что они творят и какого хрена они должны умирать ради религиозных воззрений какого-то престарелого имама, которому давно сорвало крышу на почве Бога.

— Темная лошадка — все будет гладко!

Тряхнув сцепленными руками, мы выпрямились. У меня за плечом висел автомат «M-4» и винтовка «M-24». Рядом стоял Кляча с «пилой» в одной руке — вес около двадцати пяти фунтов в снаряженном состоянии, — а патронная лента свисала с могучего плеча, словно шарф. Мы столпились у ведущих во двор ворот. Перекрещивающиеся тени от недостроенного дома через дорогу образовали решетку на расписанной стене: в одних квадратах оказались дети, в других — женщины и мутаваин. Для взлома дверей у Бигфута был «M-870» — дробовик, которым можно разнести в клочья любой замок. Тако отошел в сторонку, чтобы не мешать Футу работать, но когда Пабло на всякий случай толкнул ворота, они медленно, с душераздирающим скрежетом отворились. Тако посмотрел на меня, а я на него, два рядовых банкоголовых куска пушечного мяса с одной мыслью: это, мать вашу, полное динки-дау[54].

Тако пожал плечами и, пригнувшись и опустив голову, побежал через двор. Мы за ним. На мостовой валялся одинокий футбольный мяч. Джордж Диннерстайн, пробегая мимо, поддал его ногой.

Мы благополучно пересекли двор — по нам даже ни разу не выстрелили из зарешеченных окон дома, — подошли к цементной стене и встали у дверей, по четыре человека с каждой стороны. Деревянные двери были двойные, толстенные, высокие — по меньшей мере восемь футов в высоту. На каждой высечен символ: скрещенные сабли над крылатым якорем. Эмблема бригад БААС. Еще одно дурное предзнаменование. Я поискал глазами Фарида: он вернулся к воротам. Он увидел, что я на него смотрю, и пожал плечами. Я его понял. Свою работу он сделал, а штурм домов не входил в его обязанности.

Тако показал на Хоя и Клячу и жестами велел им идти налево и проверить окно. Мы с Бигфутом пошли направо. Я осторожно заглянул внутрь, надеясь успеть вовремя отдернуть голову, если мне захотят ее отстрелить, но в комнате никого не было и никто в меня не стрелял. Я увидел большой круглый зал с ковриками на полу, низкий диванчик, книжный шкаф с одной-единственной книжкой в бумажной обложке, а рядом — журнальный столик. На стене висел гобелен с изображением скачущих лошадей. Потолки были высоченные, почти как в католической церкви маленького городка, — не меньше пятидесяти футов до вершины купола, пронзенного изнутри солнечными лучами, будто лазерами. Лучи из-за танцующих на свету пылинок казались твердыми.

Я отстранился и жестом показал Бигфуту, чтобы он занял мое место. Поскольку голову мне никто не снес, он осматривал комнату чуть дольше.

— Дверей отсюда не видно, — сказал Фут. — Угол обзора не тот.

— Знаю.

Мы обернулись к Тако. Я покачал ладонью туда-сюда — мол, вроде чисто, но не факт. Тот же самый посыл был у Хоя, стоявшего по другую сторону двери; он просто пожал плечами. Мы вновь услышали автоматные очереди, далекие и не очень, но в квартале Лима и в большом доме с куполом стояла полная тишина. Мяч, который пнул на бегу Динь-Динь, остановился в дальнем углу двора. Видимо, дом был пуст, но я все ощупывал и ощупывал свой ремень в поисках чертовой пинетки.

Мы вернулись к двери и снова встали по обе стороны от нее.

— В колонну по одному, — сказал Тако. — Ну, кто тут хотел повоевать?

— Я, — вызвался я.

Тако помотал головой:

— Ты в прошлый раз первым шел, Билли. Дай другому шанс заслужить медаль.

— Я, — сказал Джонни Кэппс, и Тако кивнул:

— Тогда ты.

Только поэтому я до сих пор хожу, а Джонни нет. Вот так все просто. Нет у Бога никакого плана, он просто тянет наугад палочки из общей кучи.

Тако показал пальцем на Бигфута, затем на двойные двери. На правой был огромный черный засов — казалось, дверь нагло высунула черный язык. Фут попробовал его отодвинуть, но засов не поддавался. Ворота во двор были открыты (возможно, потому, что в лучшие времена здесь играли соседские дети), но дом оказался заперт. Тако кивнул Бигфуту, и тот вскинул дробовик, заряженный специальными патронами, которыми сбивают замки. Все остальные выстроились в ряд — ту самую «колонну» — позади Джонни. Кляча шел вторым, потому что у него был пулемет. Тако — третьим. Я четвертым, а Фармацевт, как обычно, в самом конце. Джонни глубоко и часто дышал, чтобы перенасытить легкие кислородом и войти в раж. Я видел, как двигаются его губы: «Повоюем, повоюем, сука, повоюем».

Фут ждал приказа Тако и по его сигналу отстрелил замок, а с ним и добрый кусок правой двери. Ее выбило внутрь.

Джонни, не мешкая, снес левую дверь плечом и вломился в дом с криком:

— Банзай, муда…

Больше он ничего выкрикнуть не успел, потому что ждавший за дверями моджахед открыл по нему огонь из «АК», причем целился он не в спину, а в ноги. Штанины Джонни затрепетали, словно от ветра. Он вскрикнул, наверное, от удивления, потому что боль почувствовать еще не успел. Кляча попятился, вопя: «Назад, морпехи!» Мы рванули назад, а он дал короткую очередь из «пилы». Дверь разлетелась в щепки, от скрещенных сабель не осталось и следа. Моджахед выпал на улицу; только одежда и мешала его телу развалиться на куски. При этом он до сих пор норовил схватить одну из гранат, примотанных к поясу. Наконец он выдернул ее, но в следующий миг граната выпала из его пальцев, по-прежнему с чекой. Кляча пинком отбросил ее подальше. За плечом Тако я видел Джонни. К тому времени боль он уже почувствовал: орал во всю глотку и вертелся на месте. Кровь заливала его сапоги.

— Помоги ему, — велел Тако Кляче, а потом проорал: — Док!

Джонни сделал еще шаг и рухнул на пол. Он вопил: «Я ранен, Господи, меня подстрелили!» Кляча рванул к нему, Тако следом, и в этот миг по нам открыли огонь сверху. Мы должны были догадаться. Откуда взялись те пыльные солнечные лучи под куполом? Окон-то в куполе не было. Это были бойницы, пробитые в бетоне, внизу, там, где их скрывала стена вокруг внешнего балкона.

Кляча получил пулю в грудь и пошатнулся, крепко держась за «пилу». Эту пулю бронежилет остановил, но следующая попала ему в горло. Тако поднял глаза на лучи под куполом и рванулся за «пилой». Пуля попала ему в плечо. Две следующих ушли в стену. Четвертая разворотила ему лицо. Его челюсть повернулась, словно на шарнире. Он крутанулся на месте, поливая нас кровью и пытаясь махнуть нам рукой — мол, назад, — а потом у него взорвалась голова.

Меня кто-то ударил — на миг мне показалось, что это пуля, — а потом мимо промчался Фармацевт. Санитарная сумка слетела у него со спины и болталась на руке на одной лямке.

— Нет, нет, они наверху! — заорал ему Бигфут. Он схватил сумку за вторую лямку и дернул на себя нашего врача. Только поэтому Клейтон «Фармацевт» Бриггс по сей день топчет землю.

Пули стали рикошетить от пола, осыпая нас осколками. Пули попадали в коврики, поднимая фонтанчики пыли и разорванных волокон. Одна угодила в грудь скачущей лошади на гобелене. Другая — в журнальный столик, отчего тот завертелся вокруг своей оси. Моджахеды на балконе поливали нас непрерывным огнем. Я видел, как тела Клячи и Тако дергаются снова и снова; может, в них стреляли для перестраховки, а может, со злости (скорее всего — и то и другое). Вот только Джонни они не трогали; он катался по полу в луже крови и орал во всю глотку. Они запросто могли его добить, но не хотели: Джонни был приманкой.

Все случилось в считаные мгновения. Прошло от силы полторы минуты с тех пор, как Фут выбил дверь. Когда все летит к чертям, времени оно не теряет.

— Надо достать Кэппси, — сказал Хой.

— Они только этого и ждут, — возразил Динь-Динь. — Они не дураки, и ты дураком не будь.

— Он истечет кровью, если мы его бросим, — сказал Фарм.

— Я его притащу, — крикнул Фут и вбежал в дом, согнувшись пополам.

Он схватил Джонни за кольцо бронежилета и поволок. Пули сыпались на них со всех сторон. Он добрался до убитого пулеметной очередью моджахеда и поймал пулю в лицо: так пришел конец Пабло Лопесу из Эль-Пасо, штат Техас. Он перевернулся на спину, и повстанцы принялись фаршировать свинцом новую мишень. Джонни по-прежнему орал.

— Я смогу его вытащить, — сказал Динь-Динь.

— Фут тоже так думал! — крикнул Хой. — Эти черти умеют стрелять! — Он повернулся ко мне: — Что нам делать, Билли? Звать поддержку с воздуха?

Мы все понимали, что «хеллфайр» уничтожит моджахедов на балконе, но заодно прикончит и Кэппса.

— Я их сниму, — сказал я.

Не дожидаясь возражений — нам всем было уже не до того, — я побежал обратно через двор, скинув по дороге свой «M-4».

— Отходим, босс? — спросил Фарид.

Я ему не ответил, просто рванул через дорогу к недостроенному зданию. Двери не было. Внутри стояла темнота и пахло свежим цементом. Внизу оказался целый склад: консервы, сухпайки, шоколадки «Хершис». Палета колы, груда журналов (сверху журнал об охоте и рыбалке «Филд энд стрим»). Видимо, какой-то предприимчивый иракский таджир открыл здесь торговую точку.

Я побежал наверх. На первой лестничной площадке оказалось много мусора. На второй кто-то написал на стене баллончиком: «ЯНКИ, ВАЛИТЕ ДОМОЙ», — старый добрый лозунг, не теряющий с годами обаяния и актуальности. Из дома с куполом по-прежнему доносился шквальный огонь и крики Джонни Кэппса. Я не слышал, как словил пулю Пит Кэшмен, но он ее словил. Динь-Динь сказал, что перед смертью он крикнул: «Да ладно, я без проблем его вытащу — он уже близко!»

На четвертом этаже стен не было, и солнце ударило мне в лицо, точно кулаком. Я обогнул тачку с затвердевшим цементом, отпихнул в сторону какие-то доски и побежал дальше, дыша по-собачьи и обливаясь потом. На шестом этаже лестница закончилась, но это ничего — я оказался как раз на одном уровне с вершиной купола и видел балкон сверху.

Их было трое. Они стояли на коленях спиной ко мне. Я накинул ремень своей «M-24» на правое плечо, а ствол положил на торчавший из недостроенной стены кусок арматуры. Повстанцы веселились от души: смеялись и ободряли друг дружку, улюлюкали, словно пришли на футбольный матч и их команда выигрывала. Я взял на прицел голову первого моджахеда. Она, может, и не была размером с праздничную тыкву, но мишень все равно получилась отличная. Я нажал спусковой крючок — и вуаля, головы не стало. Только кровь и мозги стекали по закругленной стене купола. Двое оставшихся моджахедов переглянулись: что это было?!

Второго я тоже снял без труда, а третий улегся на пол, надеясь спрятаться за цементным ограждением балкона. Напрасно. Оно оказалось слишком низким. Я пустил ему пулю в спину. Он остался лежать на месте. Бронежилета на нем не было. Наверное, он думал, что со спины его прикрывает Аллах, но у Аллаха в тот день нашлись дела поважнее.

Я побежал вниз по лестнице и через дорогу. Фарид так и замер у ворот. Динь-Динь с Фармацевтом были в «Веселом доме», последний стоял на коленях рядом с Джонни. Он уже отрезал ему штанины. Осколки костей прилипли к ткани и торчали из кожи Кэппса. Динь-Динь орал в рацию — сообщал кому-то, что у нас потери, большие потери, квартал Лима, дом с куполом, пришлите вертушку, забирайте нас отсюда и т. д.

— Больно! — кричал Джонни. — Ох господи как больно КАК СУКА БОЛЬНО!

— Прими вот это, — говорил Фарм, протягивая ему таблетки с морфином.

— Ох господи лучше б я сдох лучше б они меня убили О БОЖЕ ПУСТЬ ЭТО ЗАКОНЧИТСЯ!

Фарм открыл ему рот пальцами и запихнул туда таблетки.

— Разжуй — и увидишь Бога.

— Что у вас случилось, морпехи?

Я обернулся на голос Хёрста. Он все еще стоял, широко расставив ноги — косил под Паттона, говнюк, — но с лица заметно спал.

— А вы как думаете? — спросил Динь-Динь. — Фаллуджа случилась. Сэр.

Фарм сказал:

— Ему нужна кровь, и как можно быстрее, иначе

5

Билли выдергивают из Ирака звуки, которые он слышал в Ираке. Часть бесконечного музыкального сопровождения боевых действий в Лалафаллудже: рычит и скалится гитара Энгуса Янга в песне «Dirty Deeds Done Dirt Cheap»[55]. Похоже, Баки с Элис нагулялись по магазинам. Билли опускает взгляд на часы: пятнадцать минут четвертого. Он просидел за компьютером несколько часов и даже не заметил, как пролетело время.

Он дописывает последнее предложение, сохраняет файл, убирает ноутбук в сумку и уже собирается уходить, как вдруг его взгляд падает на картину, которую он снял со стены и перевернул, чтобы лишний раз на нее не отвлекаться. Он вешает ее обратно на крючок, наверное (нет, почти наверняка), потому, что до сих пор помнит завет сержанта «Апарыша» Аппингтона: нигде и никогда не оставляй следов своего пребывания.

Билли осматривает картину и хмурится. Куст-пес теперь стоит справа, а кусты-кролики — слева. Разве было не наоборот? И львы как будто стали ближе…

Да нет, просто неправильно запомнил, говорит он себе, но перед уходом из летнего домика все же снова снимает картину и ставит на пол. Лицом к стене.

6

Музыка звучит все громче по мере того, как они подъезжают к дому. Соседей здесь нет, поэтому слушать можно хоть на полную, если захочется. Видимо, Баки включил любимый сборник: «AC/DC» сменяется «Metallica».

Они привезли с собой новую машину — по крайней мере новую для них, — и Билли на минутку останавливается осмотреть ее издалека. Под верандой места больше нет, поэтому Баки и Элис оставили ее в начале подъездной дорожки. Это «додж-рэм», модель «Куод-кэб» начала XXI века, некогда синяя, а теперь по большей части серая. Следов «Бондо» вокруг фар не видно, но лопнувшее заднее сиденье залатано черной изолентой, а пороги проржавели насквозь. Как и кузов, в котором стоит древняя газонокосилка «Лоунбой» (с виду она даже старше, чем сама машина). Прицеп тоже есть, двухколесный и изрядно помятый. В нем пусто.

Когда Билли начинает подниматься на веранду, «Metallica» сменяется Томом Уэйтсом, хрипящим «16 Shells from a Thirty-Ought-Six». Билли замирает в дверях. Баки и Элис танцуют посреди гостиной. Она в новом топе, щеки раскраснелись, глаза блестят. С волосами, убранными в хвостик — точнее, в полноценный хвост, который доходит ей почти до поясницы, — она похожа на школьницу. Элис хохочет и явно неплохо проводит время. Может, она смеется над ужимками Баки (танцор он так себе), а может, ей просто хорошо.

Баки победно вскидывает руки, продолжая отжигать под Тома Уэйтса. Он поворачивается вокруг своей оси, и Элис крутится в обратном направлении. Увидев в дверях Билли, она снова заливисто смеется и дергает бедрами так, что ее хвост начинает скакать из стороны в сторону. Песня Уэйтса подходит к концу. Баки выключает музыку, пока Боб Сигер не успел войти во вкус со своей песенкой про Бетти Лу, изможденно падает на диван и хлопает себя по груди.

— Все, я слишком стар для бугалу[56].

Элис, которая еще и близко не стара для бугалу, подлетает к Билли, чуть не прыгая от восторга.

— Пикап видел?

— Ага.

— То, что надо, правда?

— Такой увидишь и через пять минут забудешь, — кивает Билли, а потом обращается к Баки через ее плечо: — Бегает-то нормально, вы проверили?

— Рикки говорит, для старушки, которая уже выработала один ресурс, — самое то. Только масло жрет немного — а точнее, очень много. Мы с Элис на ней прокатились, вроде хорошо бегает. Подвеска жестковата, но что ты хочешь от такой развалюхи? Рикки мне ее за тридцать три сотни отдал.

— Я сама на ней приехала, — гордо сообщает Элис. Она все еще взбудоражена до предела: то ли от магазинов, то ли от танцев, а скорее от того и другого вместе. Билли не нарадуется, глядя на нее. — Коробка механическая, но я как раз на механике и училась. Дядя меня учил: в пол вдавил сцепление — начинай переключение. Плавно отпустил — ровно покатил. Вторая внизу ютится, третья в небе, словно птица.

Теперь смеется уже Билли. Сам он учился рулить в Доме Вековечной Краски, чтобы после ухода Гэда (в его истории — Глена Даттона) возить продукты из магазина и вообще помогать по хозяйству. Мистер Степенек (в его истории — Спек) рассказывал ему те же стишки.

— Я тебе кое-что купила. Погоди, сейчас принесу.

Она убегает в комнату, а Билли вопросительно смотрит на Баки. Тот кивает и незаметно оттопыривает два больших пальца: все супер.

Элис возвращается с коробкой, на крышке которой витиеватым шрифтом написано: «КОСТЮМЕРНАЯ “ЛЮКС”». Она протягивает коробку Билли.

Внутри оказывается новый парик — раза в два дороже купленного им на «Амазоне». Только этот не светлый, а черный с проседью и значительно длиннее того, что носил Далтон Смит. И гуще. Первым делом Билли приходит в голову следующее: если его остановят копы, они наверняка заметят, что на правах волосы у него совсем другие. А потом его посещает другая мысль, которая сразу вытесняет остальные.

— Тебе не нравится… — Улыбка Элис меркнет.

— Ну что ты, очень нравится. Спасибо!

Он позволяет себе ее обнять. Она обнимает его в ответ. Значит, все хорошо.

7

В тот день, когда Билли и Элис приехали, погода стояла почти летняя, но второй вечер в горах уже гораздо прохладнее, а сквозняки по полу гуляют просто ледяные. Билли приносит из-под веранды кленовые дрова, и Баки затапливает на кухне маленькую йотуловскую печь. Потом они сидят за столом и просматривают распечатанные на принтере снимки — часть с «Гугл Планета Земля», часть из базы недвижимости «Зиллоу». На них можно в подробностях рассмотреть территорию, интерьеры и удобства особняка, расположенного по адресу Чероки-драйв, 1900, в городке под названием Пайют (на самом деле это даже не город, а северный пригород Лас-Вегаса). Владеет особняком некто Николай Маджарян.

Белоснежный дом стоит у подножия Пайютских предгорий. Он четырехэтажный: каждый следующий этаж чуть сдвинут назад относительно предыдущего, так что получается что-то вроде великанской лестницы. Вид на ночной Вегас наверняка открывается впечатляющий, думает Билли, особенно с крыши.

На спутниковых фотографиях видно высокую стену, которой огорожены владения, главные ворота и подъездная дорожка — а скорее, дорога, потому что длиной она в добрую милю. Ярдах в двухстах от дома стоит амбар или конюшня, рядом — выгул и манеж для лошадей. Есть еще три надворные постройки, одна большая и две поменьше. Билли думает, что прислуга наверняка живет в самой большой, той, что в былые времена называлась (а может, и до сих пор называется) бараком. Остальные две бытовки, возможно, предназначены для хозяйственных нужд и хранения инвентаря. Ничего похожего на гараж Билли на фотографиях не видит и обращает на это внимание Баки.

— Вероятно, он расположен в склоне, — говорит тот, постукивая пальцем по заросшему лесом косогору позади дома. — Только это скорее не гараж, а ангар. Помещение для дюжины и более автомобилей. Ник у нас ценитель классики, я слышал. Наверное, у каждого есть тяга к прекрасному, унять которую можно только за большие деньги.

Иные потребности ни за какие деньги не уймешь, думает Билли.

Элис рассматривает фото из «Зиллоу».

— Боже, тут комнат двадцать, наверное! А какой бассейн!

— Неплохо, — соглашается Баки. — Куча прибамбасов для комфортной жизни. И Ник еще наверняка всякого наворотил, потому что фотки сделаны до того, как он купил дом. За пятнадцать миллионов, кстати. Помню, видел его на «Зиллоу».

А мне полтора миллиона пожалел, думает Билли.

На фотографиях «Зиллоу» видно то, чего не видно на «Планете Земля». К примеру, широкие лужайки: изумрудно-зеленые, с вкраплениями цветочных клумб. Такой же изумрудно-зеленый выгул. Пальмовые рощи, в благодатной тени которых стоят шезлонги и прочая уличная мебель. Интересно, сколько сотен тысяч галлонов воды уходит на то, чтобы посреди пустыни стоял этот Эдемский сад? Сколько садовников и смотрителей его обслуживает? Сколько домашней прислуги? Сколько телохранителей и охранников Ник поставил следить за территорией в ожидании Билли Саммерса, который должен прийти забрать должок?

— Он назвал усадьбу «Вышина», — говорит Баки. — Я немного порылся в Инете — чего только не найдешь нынче в Сети, если знаешь, где искать. Ник там живет с две тысячи седьмого года. Поскольку сзади у него гора, никто его особо не беспокоит. Возможно, он слегка утратил бдительность, но я бы на это не рассчитывал.

Нет, на это рассчитывать нельзя, думает Билли. С человеком, который без труда избавился от давнего и верного соратника — Джорджо Свиньелли, — шутки плохи. Конечно, Ник сейчас разыскивает Билли (это единственное допущение, которое он вправе сделать), даже поджидает его. Но наверняка не осознает всей глубины и силы его гнева. Они заключили сделку. Билли выполнил свою часть условий, а Ник, вместо того чтобы выполнить свою часть, просто-напросто его кинул. И пытался убить. Если припереть Ника к стенке, он, вероятно, будет все отрицать, но Билли-то знает. Они оба знают.

Баки стучит пальцем по гугловскому спутниковому фото.

— Вот этот квадратик у въезда — сторожка. Там будет охрана. Сто процентов.

Билли в этом не сомневается. И вновь он задается вопросом, сколько человек сейчас охраняет маленькое королевство Ника Маджаряна. В фильме с Сильвестром Сталлоне или Джейсоном Стэйтемом их были бы десятки, все как один вооружены до зубов — от пулеметов до переносных ракетных установок. В реальной жизни Ник мог нанять человек пять от силы. Вооруженных дробовиками, пистолетами или тем и другим. Но Билли-то один, и он отнюдь не Сильвестр Сталлоне.

Элис выкладывает на середину стола один из спутниковых снимков:

— Что это? На «Зиллоу» такого фото нет.

Баки и Билли присматриваются. На снимке запечатлено место, где западная стена упирается в скалу. Подумав с минуту, Баки говорит:

— Похоже на служебный въезд на территорию. Конечно, на «Зиллоу» такое не показывают — как и навесы для мусорных контейнеров, к примеру. Их клиентам подавай гламурные фоточки. Что скажешь, Билли?

— Не знаю.

Однако картинка начинает понемногу вырисовываться. Чем больше он думает про старенький пикап, тем больше эта картинка ему по душе. И новый парик придется как нельзя кстати.

8

После ужина Элис занимает ванную, чтобы покрасить волосы. Когда Баки предлагает ей взять с собой пива («для подкрепления сил»), она не отказывается. Оба слышат, как она запирает дверь изнутри. Билли не удивлен. Впрочем, Баки тоже.

Баки приносит из холодильника еще две бутылки пива. Натягивает легкую куртку и бросает Билли толстовку. Они выходят на веранду, устраиваются в креслах-качалках и чокаются бутылками.

— За наш успех!

— Хороший тост. — Билли делает глоток пива. — Хочу еще раз поблагодарить тебя за гостеприимство. Я знаю, ты не ждал гостей.

— Тебе в самом деле нужен глушитель под ругер?

— Да. Можешь заодно раздобыть семнадцатый глок и патроны к обоим?

Баки кивает:

— Не проблема — здесь так уж точно. Что еще тебе понадобится?

— Усы к парику, который она мне купила. Свои я отрастить не успею. — Это еще не все, но остальное Элис наверняка захочет купить сама.

— Какой план? Пора бы ввести меня в курс дела, иначе я не успею тебя отговорить.

Билли рассказывает. Баки слушает очень внимательно и в какой-то момент начинает кивать.

— Лезть в логово льва — затея рискованная, но вполне разумная. Все охотники за головами наверняка будут поджидать тебя в городе, в окрестностях маджаряновского казино. «Дабл Дюс», или как там его.

— «Дабл Домино».

Баки подается вперед и заглядывает ему в глаза.

— Слушай, если ты переживаешь из-за денег, которые мне пообещал…

— Нет.

— …то забудь об этом. Серьезно. Я в деньгах не нуждаюсь. И я даже рад, что у меня появился повод выбраться из города. Не пойму, чего я так долго с этим тянул — однажды, ей-богу, кто-нибудь скинет на Пятую авеню ядерную бомбу. Или какой-нибудь вирус нагрянет, превратив все от Манхэттена до Стейтен-Айленда в гигантскую чашку Петри.

Билли думает, что Баки наслушался теорий заговора по радио, но вслух ничего не говорит.

— Дело не в твоих или моих деньгах — хотя, конечно, я их заберу, если получится. Он меня обманул. Кинул. Обул меня, понимаешь? Он плохой человек. — Билли и сам слышит свое «тупое я» в этих словах, но ему плевать. — Он убил или заказал Джорджо. Со мной он хотел поступить так же.

— Ладно, — тихо отвечает Баки. — Я понял. Дело чести.

— Не чести, а честности.

— Согласен, есть разница. Пей давай.

Билли делает глоток и склоняет голову набок, прислушиваясь к звукам из дома. В душе льется вода. Опять.

— Как вы по магазинам прошвырнулись? Все хорошо?

— В целом да. Перед тем как мы заглянули в «Коммон тредс» за твоей ковбойской шляпой — кстати, забыл тебе показать эту красотку, — она начала задыхаться. Что-то запела себе под нос — я не разобрал слов — и сразу успокоилась.

Билли догадывается, что она пела.

— А когда тачку покупали, Элис такое устроила — ты бы видел! Сразу положила глаз на этот пикапчик и одним махом скинула цену с сорока четырех сотен до тридцати трех. Сперва Рикки уперся на тридцати пяти. Тогда она взяла меня за руку и говорит: «Пошли отсюда, Элмер, он, конечно, милый, но настроен несерьезно». Можешь в это поверить?

— Вообще — могу, — смеется Билли.

Баки почему-то не смешно. Он мрачнеет. Билли спрашивает, что случилось.

— Пока ничего, но мне это не нравится. — Он опускает бутылку и смотрит Билли в глаза. — Мы с тобой вне закона, верно? Сейчас так почти не говорят, но сути это не меняет. Элис пока законопослушный человек. Только это ненадолго, если она и дальше будет с тобой якшаться. Видишь ли, она влюблена в тебя по уши.

Билли тоже отставляет бутылку.

— Баки, я не… У меня и в мыслях…

— Я знаю, ты не пытаешься затащить ее в койку. Возможно, она к тебе в койку и не рвется — после того, что с ней случилось, — но ты спас ее, вернул к жизни…

— Ничего подобного…

— Ладно, хорошо, не вернул, но ты дал ей время и возможность начать этот процесс. Это не меняет факта, что она влюблена в тебя и пойдет с тобой хоть на край света, если ты позволишь. А если ты позволишь — ей конец.

Выговорившись, Баки замолкает. Ради этой беседы он и вытащил Билли на веранду. Переведя дух, он выпивает в один присест полбутылки пива и зычно рыгает.

— Давай, поспорь со мной. Если я приютил вас на пару дней, это еще не значит, что вы и пикнуть не смеете. Готов выслушать доводы.

Билли нечего ему сказать.

— Ну да, возьми ее с собой в Неваду. Найди дешевенький мотельчик за городом и оставь ее там, пока сам на дело пойдешь. Если выберешься живым, чистеньким и с деньгами, дай ей побольше и отправь обратно на восток. Вели по дороге навестить меня и напомни, что поддельные документы ей больше не нужны. Она может снова стать Элис Максуэлл.

Он поднимает указательный палец, на котором уже заметны первые артритные узлы.

— Но только при условии, что ты не впутаешь ее в это дело! Понял?

— Да.

— Если чистеньким ты не выйдешь, то скорее всего не выйдешь вовсе. Ей будет сложно это принять, но такова жизнь. Введи ее в курс дела. Ладно?

— Ладно.

— Скажи, что если не проявишься через несколько дней — сам решишь, какое время она должна выждать, — пусть возвращается сюда. Я дам ей немного денег. Тысячу, может, полторы.

— Ты не обязан…

— Знаю. Но я хочу ей помочь. Она мне нравится. Не ноет — хотя имеет право. И потом, эти деньги ты уже отработал. Ты мой единственный клиент. Года четыре как. Больше я уголовщиной не занимаюсь — пугливый стал. Если что-то пойдет не так, любой из этих отморозков может меня сдать, а я слишком стар для тюрьмы.

— Хорошо. Понял. Спасибо. Спасибо.

Душ выключается. Баки подается к Билли через подлокотник своего кресла.

— Знаешь, котенок, которого решила выкормить собака, привязывается к ней, как к родной матери. И с утятами та же история. В зоологии это называется запечатление, или импринтинг. Вот и у нее произошло запечатление на тебя, Билли, и я не хочу, чтобы она пострадала.

Дверь ванной открывается, и Элис выходит на веранду в синем банном халате — видимо, это халат Баки, потому что длинные полы доходят ей почти до босых ступней. Волосы она убрала наверх, заколов дюжиной невидимок, и прикрыла прозрачным полиэтиленом. Платиновая блондинка из нее, конечно, не получится, свои волосы слишком темные, но все равно перемены будут разительные.

— Как вам? Пока не очень понятно…

— Вроде неплохо. Всегда был неравнодушен к грязному блонду. У моей первой жены были как раз такие волосы. Она стояла у музыкального автомата, я увидел ее и пропал. Ну и дурак был.

Она рассеянно улыбается, но продолжает вопросительно смотреть на Билли: ей важно его мнение. Конечно, Баки прав. На «Ютьюбе» был забавный ролик: птица купается в собачьей миске, а собака — немецкий дог — спокойно стоит и смотрит. Еще Билли вспоминает старую пословицу: если ты спас кому-то жизнь, ты навсегда за него в ответе.

— Выглядишь сногсшибательно, — говорит он, и Элис улыбается.