Глава 14
1
— Где я? Кто ты? Ты меня изнасиловал?
Глаза у нее красные, волосы всклокочены. Ее портрет мог бы послужить иллюстрацией к статье «похмелье» в толковом словаре. Еще она перепугана насмерть, что вполне можно понять.
— Тебя изнасиловали, но это сделал не я.
Нож в ее руке — тот маленький ножик для чистки овощей, которым Билли ковырял занозы. Он забыл его на журнальном столике.
Билли осторожно протягивает руку и забирает нож. Она не сопротивляется.
— Кто ты такой? — спрашивает Элис. — Как тебя зовут?
— Далтон Смит.
— Где моя одежда?
— Висит в ванной. Я тебя раздел и…
— Раздел?! — Она опускает глаза на футболку.
— И вытер полотенцем. Ты была мокрая насквозь. Продрогла. Как голова?
— Болит. Такое чувство, будто я всю ночь пила, но я выпила всего одну бутылку пива… и, кажется, джин-тоник… Где мы?
Билли скидывает ноги на пол. Элис пятится и поднимает руки: не подходи.
— Кофе будешь?
Она обдумывает его предложение, но недолго. Опускает руки.
— Да. Аспирин есть?
2
Он варит кофе. Она тем временем выпивает две таблетки аспирина и медленно бредет в ванную. Запирается изнутри, но Билли это не волнует — такой замок при желании вышибет даже пятилетка. А десятилетка сорвет дверь с петель.
Элис возвращается в кухню.
— Ты за собой не смыл. Фу.
— Не хотел тебя будить.
— Где мой телефон? Он у меня в кармане лежал.
— Не знаю. Хочешь тост?
Она кривит губы.
— Нет. Бумажник на месте, а телефона нет. Ты его забрал?
— Нет.
— Врешь.
— Нет.
— Так я тебе и поверила, — дрожащим от презрения голосом говорит она. Потом садится, натягивая футболку на колени. Впрочем, футболка длинная, и все, что нужно, прикрыто.
— Где мое белье? — спрашивает она. Укоризненным, уличающим тоном.
— Лифчик под журнальным столиком. Одна из лямок порвана. Может, я смогу ее завязать. Трусов на тебе не было.
— Врешь! Думаешь, я шлюха?
— Нет.
Он думает, что она простая девчонка, которая впервые уехала из родного города и случайно угодила в дурную компанию. Дурная компания накачала ее снотворным и воспользовалась ее беспомощностью.
— Я не шлюха, — говорит Элис, начиная рыдать. — Я девственница! По крайней мере была… Это кошмар. Худший кошмар в моей жизни.
— Могу понять, — искренне, без тени иронии говорит Билли.
— Почему ты не вызвал полицию? Или не отвез меня в больницу?
— Тебе крепко досталось, но я решил, что дуба ты не дашь. В смысле…
— Знаю, не объясняй.
— Я подумал: дам тебе отоспаться, а потом ты сама решишь, что делать дальше. Чашка кофе должна помочь. Хуже точно не будет. Кстати, как тебя зовут? — Билли рассудил, что лучше сразу это «выяснить», чтобы потом случайно не проболтаться.
3
Он наливает ей кофе, морально готовясь к тому, что Элис в любой момент может бросить в него чашку и рвануть на выход. Вряд ли, конечно — она немного успокоилась, — однако ситуация по-прежнему может выйти из-под контроля. Все и так плохо, но запросто может стать хуже.
Элис не швыряет в него кофе. Она делает глоток и кривит лицо, крепко стискивает зубы. Билли видит, что мышцы ее горла продолжают ходить туда-сюда даже после того, как она проглотила.
— Если тебя опять будет рвать, делай это в раковину, пожалуйста.
— Меня не будет рва… Что значит опять? Как я сюда попала? Ты точно меня не изнасиловал?
Это не смешно, однако Билли не может сдержать улыбки.
— Наверное, я запомнил бы.
— Как я сюда попала? Что случилось?
Он делает глоток кофе.
— Это как рассказывать историю с середины. Давай лучше сначала. Расскажи, что случилось с тобой.
— Я не помню. Вся прошлая ночь — одна сплошная черная дыра. Я проснулась здесь. С похмельной головой и таким чувством, что мне фонарный столб запихали в… Ну, ты понял. — Она делает второй глоток кофе, и на сей раз ей даже не приходится сдерживать рвотные позывы.
— А что было до?
Она смотрит на него широко распахнутыми голубыми глазами, открывая и закрывая рот. Потом роняет голову.
— Выходит, это Трипп? Он что-то подмешал мне в пиво? Или в джин-тоник? Ты это хочешь сказать?
Билли с трудом удерживается от того, чтобы не взять Элис за руку. Он почти сумел добиться ее расположения, но трогать ее нельзя, иначе все насмарку. Она сейчас не готова к прикосновениям мужчин — тем более полуголых мужчин в одних шортах.
— Не знаю. Меня там не было. А вот ты была. Поэтому расскажи мне, что случилось, Элис. Расскажи все, что помнишь.
И она рассказывает. При этом в ее глазах по-прежнему читается немой вопрос: если ты меня не насиловал, почему я проснулась в твоей постели, а не в больничной койке?
4
История получается не слишком длинная, даже с учетом коротких автобиографических вставок. Билли и сам мог бы ее рассказать, потому что история Элис стара как мир. Где-то на середине Элис вдруг умолкает, распахивает глаза и начинает часто, судорожно втягивать ртом воздух, стискивая рукой горло: «У-уп, у-уп». Воздух входит и выходит со свистом.
— Астма? — спрашивает Билли.
Ингалятора он среди ее вещей не нашел, но он мог остаться в сумке, которую она, вероятно, потеряла (если у нее вообще была с собой сумка).
Элис мотает головой.
— Паническая… — у-уп, — атака. — У-уп.
Билли уходит в ванную, пускает воду, ждет, пока она потеплеет, и смачивает салфетку. Затем, несильно отжав, относит салфетку обратно в кухню.
— Вот. Запрокинь голову и положи мокрую салфетку себе на лицо.
Каким-то образом Элис умудряется распахнуть глаза еще шире.
— Я же… — у-уп, — задохнусь!
— Нет. Наоборот, это поможет раскрыть дыхательные пути.
Он сам запрокидывает ей голову — бережно — и накладывает теплую влажную ткань поверх глаз, рта и носа. Ждет. Секунд пятнадцать — и Элис начинает дышать ровнее, затем снимает салфетку.
— Помогло!
— Влажный воздух помог, — поясняет Билли.
В его словах есть доля правды, но небольшая. Помогает не столько влажный воздух, сколько идея. Он своими глазами видел, как в ходе операции «Ярость призрака» Клэй Бриггс — Фармацевт, их санитар — несколько раз успокаивал таким образом новобранцев (да и стареньких, Бигфута Лопеса, например) перед тем, как те в очередной раз отправлялись хлебнуть лиха. Если мокрая тряпка не помогала, у него в запасе имелся еще один фокус. Билли внимательно слушал объяснения Фармацевта: мол, эти фокусы просто отвлекают обезьяну, что буянит у нас в голове. Он всегда умел слушать — слушать и припрятывать полезные сведения на будущее, как белка запасает орешки.
— Готова рассказывать дальше?
— А можно мне тост? — почти робея, спрашивает она. — И стакан сока?
— Сока нет, есть имбирный эль. Хочешь?
— Да, спасибо.
Он делает тосты, потом наливает в стакан имбирный эль и добавляет кубик льда. Садится напротив. Элис Максуэлл продолжает свою старую как мир историю. Билли слышал и читал ее уже не раз (в частности, недавно она попалась ему в творчестве Эмиля Золя).
Окончив школу, Элис год проработала официанткой в родном городе — откладывала деньги на экономический колледж. Она могла бы учиться и в Кингстоне, там есть целых два неплохих колледжа, но ей хотелось повидать мир. И уехать подальше от мамули, думает Билли. До него начинает доходить, почему она до сих пор не потребовала немедленно вызвать полицию. Вопрос в другом: почему Элис захотела «повидать мир» в этом богом забытом городишке? Загадка.
Сейчас она — студентка колледжа и бариста на полставки в кофейне на Эмери-плазе (это меньше чем в трех кварталах от писательского офиса Билли в «Башне Джерарда»). Там-то она и познакомилась с Триппом Донованом. Пару недель они просто общались. Он ее смешил. Включал обаяние. Неудивительно, что она согласилась, когда он позвал ее поужинать после работы. Еще через пару дней они сходили в кино, а потом — времени этот Трипп, похоже, не терял — он позвал Элис потанцевать в одно хорошее местечко на шоссе номер 13. Она сказала, что совсем не умеет танцевать. Он, конечно, ответил, что тоже не умеет, да и танцевать необязательно, можно просто взять кувшин пива и послушать музыку. Выступать будет кавер-группа «Foghat», они же тебе нравятся? Элис сказала «да». Она понятия не имела, кто такие «Foghat», но в тот же вечер скачала несколько их песен себе на телефон и послушала. Музыка неплохая, немного блюзовая, но в целом — чистой воды рок-н-ролл.
Триппы донованы этого мира могут издалека засечь нужную девушку, думает Билли. Обычно это робкие девицы, которые медленно идут на контакт, потому что боятся сделать первый шаг. Они вполне хороши собой, но ТВ, кино, Интернет и глянцевые журналы начисто отшибли им самооценку, поэтому они, как правило, считают себя некрасивыми или даже уродинами. Они видят свои изъяны — слишком большой рот, слишком близко посаженные глаза, — но не видят достоинств. Модные журналы, что лежат на столиках в салонах красоты, а часто и родные матери уверяют их, что для счастья надо скинуть по меньшей мере двадцать фунтов. Они приходят в отчаяние от каждого лишнего дюйма на талии, груди и бедрах. Когда их приглашают на свидание — это чудо, но тут приходит новая беда: что надеть?! У таких девушек обычно есть подруги, с которыми это можно обсудить, но недавно приехавшая в город Элис подругами обзавестись не успела. Впрочем, когда они с Триппом идут в кино, он будто и не замечает ее простенькой одежды и большого рта. Трипп забавный. Трипп щедро осыпает ее комплиментами. И он настоящий джентльмен. После кино они целуются, но это желанный — долгожданный — поцелуй, и Трипп даже не пытается засунуть язык ей в рот или забраться под лифчик.
Трипп тоже здесь учится. Билли спрашивает, сколько ему лет (думая при этом, что вряд ли она знает), но — хвала «Фейсбуку»! — она знает. Триппу Доновану двадцать четыре.
— Староват для студента.
— Вроде бы диплом он уже получил, сейчас учится в аспирантуре.
В аспирантуре, ну-ну, думает Билли.
Конечно, перед танцами в «Ведре» Трипп предложил Элис заглянуть к нему на квартиру и чего-нибудь выпить. Конечно, она согласилась. Вышеупомянутая квартира находилась в одной из многоэтажек района Шервуд-Хайтс рядом с федеральной автомагистралью. Элис поехала туда на автобусе, потому что машины у нее нет. Трипп, как истинный джентльмен, встречал подругу на улице. Он поцеловал ее в щеку, они вошли в лифт и поднялись на третий этаж. Квартира была большая. Снимать такую Трипп мог только в складчину. Его соседей звали Хэнк и Джек. Фамилий Элис не знает. Они показались ей хорошими парнями — встретили, поздоровались, потом ушли в одну из комнат смотреть какой-то спорт по телевизору. Или играть на приставке, она точно не знает.
— На этом месте память начинает тебя подводить?
— Нет. Они ушли к себе и закрыли дверь. — Элис вытирает щеки и лоб влажной салфеткой.
Трипп предложил ей пива. Элис сказала, что не очень любит пиво, но из вежливости согласилась на бутылочку. «Хайнекен» зашел не очень хорошо, пила она медленно. Трипп это увидел и предложил джин-тоник. Дверь в комнату Джека открылась, телевизор затих, и Джек спросил: «Я не ослышался — кто-то сказал «джин-тоник»?»
В общем, все сделали себе по джин-тонику, и вот тут перед глазами Элис все поплыло. Она решила, это с непривычки. Трипп предложил выпить еще: мол, если с первой опьянел, после второй протрезвеешь. Это известный факт. Кто-то из соседей включил музыку, а потом Элис вроде бы танцевала с Триппом в гостиной — и больше она ничего не помнит.
Она кладет себе на лицо салфетку и опять дышит сквозь нее. Бюстгальтер так и валяется под столом, точно мертвый зверек.
— Теперь твоя очередь, — говорит она.
Билли рассказывает, что видел и делал — начиная с визга тормозов и шин под его окнами и заканчивая тем, как уложил ее в кровать. Элис обдумывает его слова, потом говорит:
— У Триппа нет фургона. У него «мустанг». Он заезжал за мной на «мустанге», когда мы ходили в кино.
Билли сразу вспоминает Кена Хоффа. У того тоже был «мустанг». И он в нем умер.
— Хорошая тачка, — замечает он. — Твоя соседка, наверное, обзавидовалась?
— У меня нет соседки. Я снимаю совсем крошечную квартирку. — Только эти слова слетают с ее губ, как глаза испуганно распахиваются: зря ты сказала, что живешь одна! Билли мог бы напомнить ей, что Трипп Донован тоже был в курсе, но лучше не надо. Элис вновь кладет салфетку себе на лицо и тяжело дышит, только на сей раз фокус не срабатывает.
— Ну-ка дай, — говорит Билли и мочит салфетку под краном в кухне, краем глаза приглядывая за Элис. Впрочем, вряд ли она выбежит на улицу в одной футболке. Он возвращается за стол. — Попробуй снова. Дыши медленно и глубоко. — Когда ее дыхание восстанавливается, он говорит: — Идем со мной. Хочу тебе кое-что показать.
Он выводит ее из квартиры на лестницу, потом в коридор. Показывает засохшие рвотные массы на стене:
— Видишь? Тебя вырвало, когда я занес тебя в дом.
— А трусы чьи? Твои?
— Да. Я вообще-то спать собирался. Трусы с меня сползли, пока я пытался не дать тебе захлебнуться собственной блевотой. Со стороны, наверное, смешно выглядело.
Она не улыбается, только повторяет, что у Триппа нет фургона.
— Он мог принадлежать одному из соседей.
По ее щекам начинают катиться слезы.
— О боже. Боже! Нельзя, чтобы моя мать узнала. Она всегда была против моего отъезда.
Это Билли и сам уже понял.
— Ладно, идем обратно. Приготовлю тебе нормальный завтрак. Яичницу с беконом.
— Без бекона, — морщится Элис. Но от яиц не отказывается.
5
Он готовит ей яичницу-болтунью, кладет сбоку два тоста, ставит тарелку на стол и уходит в спальню. Закрывает дверь. Сбежит так сбежит. Фатализму его научила операция «Ярость призрака», когда они улицу за улицей и квартал за кварталом зачищали город от повстанцев. Перед тем как вломиться в дом, Билли всегда проверял, на месте ли пинетка. Чем больше дней проходило без ранений, чем чаще он выходил из очередного зачищенного дома живым, тем выше была вероятность, что в следующем пуля его настигнет. Нельзя бесконечно выбрасывать семерки или нужное количество очков[36] — рано или поздно удача от тебя отвернется. Фатализм стал их лучшим другом. Да похер, говорили они. Будь что будет, погнали! Повоюем! Вот и сейчас то же самое: да похер.
Он надевает светлый парик, усы и очки. Садится на кровать и заглядывает в телефон. Узнав нужное, идет в ванную и припудривает живот детской присыпкой — она, как выяснилось, здорово спасает от раздражения. Потом берет бутафорский живот и несет его в кухню.
Элис, не донеся вилку до рта, широко распахивает глаза. Билли прижимает пенополистироловую штуковину к своему животу и оборачивается.
— Поможешь затянуть пояс? Самому жуть как неудобно!
Он ждет. Многое зависит от того, что случится дальше. Она может отказаться. Может даже пырнуть его ножом для масла, который он сам ей дал. Оружие, прямо скажем, не смертоносное — куда более серьезное ранение она могла бы нанести ему ножом для чистки овощей, пока он спал, но все-таки и столовым ножом можно добавить человеку неприятностей, особенно если приложить силу и бить в правильное место.
Элис не пытается его ударить. Она затягивает ему пояс, причем гораздо лучше, чем он сделал бы это сам, перекрутив живот назад, а пластмассовую пряжку — вперед.
— Когда ты понял, что я в курсе? — тихо спрашивает она.
— Когда ты рассказывала мне свою историю. Я прямо увидел, как у тебя в голове что-то щелкнуло, и сразу началась паническая атака.
— Ты тот, кто убил…
— Да.
— А здесь ты… ну, затаился? Скрываешься от полиции?
— Да.
— Усы и парик — для маскировки?
— Да. И накладное брюхо тоже.
Она открывает рот, потом закрывает. Похоже, вопросы у нее закончились, но она больше не задыхается — Билли надеется, что это тоже шаг в правильном направлении. А потом думает: кого я обманываю? Нет тут никаких правильных направлений.
— Ты заглядывала — туда?.. — Он указывает ей на колени.
— Да. — Тихим голосом. — Перед тем как вышла осмотреться. Там кровь. И все болит. Я поняла, что ты… или кто-то…
— Там не только кровь. Сама увидишь, когда пойдешь в душ. По меньшей мере один из них не надел презерватив. Скорее всего остальные тоже.
Она опускает вилку с яичницей на тарелку.
— Я выйду ненадолго. В полумиле отсюда, ближе к центру, есть круглосуточная аптека. Машины у меня нет, пойду пешком. В этом штате контрацептивы экстренного действия продают без рецепта, я только что проверил в Интернете. У тебя ведь нет моральных или религиозных причин не пользоваться контрацептивами?
— Боже, нет, конечно! — Опять этот тихий-тихий голосок. И слезы по щекам. — Если я забеременею… — Она мотает головой.
— В некоторых аптеках и женское белье продают. Я тебе куплю, если увижу.
— Я все верну, у меня есть деньги! — Это звучит так нелепо, что она тут же отводит взгляд и заливается краской.
— Твоя одежда в ванной. Как только я уйду, ты можешь одеться и тоже уйти. Я тебя не держу. Но послушай меня, Элис. — Он поворачивает ее лицо к себе. Она напрягает плечи, но взгляд не отводит, смотрит ему в глаза. — Этой ночью я спас тебе жизнь. Было очень холодно, шел ледяной дождь, ты была без сознания очень долго. Тебя накачали наркотой. Ты либо замерзла бы насмерть, либо захлебнулась бы собственной рвотой. Я тебя спас, а теперь вверяю тебе свою жизнь. Понимаешь?
— Меня точно изнасиловали они, а не ты? Клянешься?
— Ручаться, что насиловали тебя именно они, я не могу. Но три парня выбросили тебя из фургона, и в квартире Триппа тоже было трое парней.
Элис прячет лицо в ладонях.
— Мне так стыдно!
Билли искренне озадачен.
— Стыдно? Ты просто доверилась плохим людям, и они тобой воспользовались. Конец истории.
— Тебя показывали в новостях. Ты застрелил человека!
— Да. Джоэл Аллен был плохой человек, наемный убийца. — Как и я, думает Билли, но есть по меньшей мере одно отличие. — Он проиграл в покер крупную сумму двум людям, затем подкараулил их на улице и расстрелял, чтобы вернуть свои деньги. Один из них скончался. Я должен идти сейчас, пока рано и на улице мало народу.
— У тебя есть толстовка?
— Да. А что?
— Надень ее поверх этой штуки. — Она показывает на бутафорский живот. — Будет казаться, что ты пытаешься прикрыть брюхо. Все толстяки так делают.
6
Дождь закончился, но на улице по-прежнему холодно, и Билли рад, что надел толстовку. Он пропускает машину, которая едет по залитой улице и окатывает все вокруг водой, затем переходит дорогу к пустырю. От фургона остался тормозной след — впрочем, на сухом асфальте он получился бы длиннее и темнее. Билли опускается на одно колено. Он знает, что искать, но не ожидает, что найдет. Однако находит. Спрятав предмет в карман, он снова переходит Пирсон-стрит, потому что тротуар с этой стороны улицы сильно изрыт тяжелой техникой, которую городские власти нагнали сюда для сноса старой железнодорожной станции. Судя по разросшемуся бурьяну, снесли ее год назад или раньше, но тротуар восстановить так и не удосужились.
По дороге он нащупывает в кармане потерянную серьгу. Когда полиция его повяжет, серьга отправится в конверт для вещдоков, как и остальные его личные вещи, и Элис вряд ли когда-нибудь ее получит. Билли почти уверен, что она его сдаст. Пусть он действительно спас ей жизнь, он — убийца в розыске. Кроме того, она может испугаться, что ее посадят за пособничество, если она при первой возможности не сдаст его полиции.
Нет, думает Билли. Девушка она робкая, напуганная и растерянная, но не тупая. Она всегда может заявить, что он ее похитил — и ей поверят. Мобильник без сим-карты не работает, даже если она найдет его в ящике комода, но рядом есть «Зоунис», она может позвонить в полицию оттуда. Вероятно, она уже там, и его повяжут на выходе из аптеки. Подъедет несколько полицейских машин с полной иллюминацией, одна запрыгнет на тротуар и перегородит ему дорогу, двери распахнутся еще до полной остановки автомобилей, и на улицу выскочат копы с пушками наголо и криками: Выходи с поднятыми руками! С поднятыми руками! На землю лицом вниз, быстро!
Почему же он так поступил?
Отчасти дело в том сне с запахом горелого печенья, что ему приснился. Отчасти виновата Шанис Акерман и ее автопортрет с фламинго. Отчасти даже Фил Стэнхоуп, которая наверняка сказала полиции, что согласилась пойти с ним на свидание, потому что он производил такое приятное впечатление — подающий надежды писатель, будущая звезда. Какая работящая девушка на такого не клюнет? Признается ли она, что переспала с ним? Если нет, то Диана Фасио точно молчать не будет — Диана видела, как утром они выходили из дома и даже выразила свое одобрение по этому поводу.
Возможно, все это так, но главная причина кроется в другом: Билли не мог ее убить. Не мог — и все тут. Тогда он стал бы такой же сволочью, как Джоэл Аллен, или лас-вегасский насильник, или Карл Трилби, снимавший фильмы, в которых взрослые мужики растлевали детей. Поэтому он надел парик, накладное пузо, очки без диоптрий и теперь тащится под дождем в аптеку. Элис Максуэлл знает не только, что он — Уильям Саммерс, она в курсе и про Далтона Смита. А он работал над этой личностью много лет.
Те говнюки могли выбросить ее на другой улице, думает Билли, но выбрали эту. Они могли проехать по Пирсон-стрит чуть дальше, но не проехали. Можно клясть судьбу, однако Билли в судьбу не верит. Можно говорить себе, что на все есть причины… Вот только это враки для людей, не способных посмотреть правде в глаза. Просто так совпало. С того момента, когда насильники выбросили девчонку в канаву, Билли, в сущности, стал коровой, бредущей вместе со стадом на скотобойню, потому что других вариантов у него нет. Имеем то, что имеем, как говорили в песках. А значит — похер.
Однако один крошечный проблеск надежды у него все же остался: Элис велела ему надеть толстовку. Может, это ерунда и она просто хотела втереться к нему в доверие — а может, и нет.
Может, и нет.
7
Аптека относится к сети «Си-Ви-Эс». Билли находит нужные контрацептивы в проходе под вывеской «Планирование семьи». Стоят они пятьдесят долларов — наверное, по сравнению с альтернативными вариантами это не очень дорого, — а лежат на нижней полке (чтобы плохим девочкам было сложнее их отыскать?). Взяв с полки упаковку, Билли выпрямляется и тут замечает в двух проходах от себя чью-то рыжую кудрявую шевелюру. Сердце замирает в груди. Билли приседает и потом медленно-медленно высовывается из-за коробок с вагисилом и монистатом. Нет, это не Дана Эдисон, самый суровый из молодчиков Ника Маджаряна. Это вообще не мужчина. Это женщина, собравшая копну рыжих волос в высокий хвост.
Спокойно, говорит он себе. Хватит дергаться. Дана и остальные давно вернулись в Вегас.
Наверное.
Нижнее белье висит на дальней стене. В основном это трусы для женщин, страдающих недержанием, но есть и другие виды. Билли думает взять бикини, потом спохватывается: Элис может расценить это как неприличный намек. Даже смешно, ей-богу, — он словно надеется, что она не сбежит в его отсутствие. Но на что еще ему надеяться, в конце концов? Да и возвращаться больше некуда. Так что он пойдет домой.
Билли берет упаковку хлопковых шортиков «Хэйнс» и несет их на кассу, поглядывая в окно: нет ли на улице полицейских машин? Пока нет. Конечно, они не стали бы парковаться у входа. Злоумышленник может увидеть их и захватить заложников в магазине. На кассе сидит женщина лет пятидесяти. Она молча пробивает его покупки, но Билли прекрасно умеет читать лица и знает, о чем она думает: у кого-то была веселая ночка. Расплатившись картой Далтона Смита, он выходит под дождь — теперь это легкая морось, — морально готовясь к аресту. На улице никого нет, кроме трех женщин, увлеченно болтающих друг с другом. Они входят в аптеку, даже не глядя на него.
Билли возвращается в дом номер 658 по Пирсон-стрит. Дорога кажется бесконечной, поскольку с каждой минутой его надежда крепнет — быть может, напрасно. Она, хоть и из пернатых[37], — птица коварная. Копы могут ждать его за домом или в квартире.
Впрочем, за старой трехэтажкой бравых парней в синем тоже не оказывается. И в квартире его ждет только Элис. Она смотрит по телевизору программу «Сегодня».
Элис поднимает голову — и между ними что-то проскакивает. Билли переносит аптечный пакет в левую руку и роется в правом кармане. Затем протягивает ей ладонь (Элис едва заметно отшатывается). Синяки на ее лице сейчас в самом цвету. Так и кричат: меня избили и изнасиловали.
— Вот, нашел твою серьгу.
Он открывает ладонь и показывает ей свою находку.
8
Элис уходит в ванную, чтобы надеть новое белье, но остается в футболке: юбка еще не просохла.
— Джинса сохнет целую вечность, — говорит она.
Потом запивает таблетку водой из-под крана. Билли рассказывает ей про побочки: тошноту, головокружение…
— Я умею читать. А соседей у тебя, кстати, нет? В доме такая тишина… Гробовая.
Билли рассказывает про Дженсенов, уехавших в круиз (никто пока не знает, что спустя полгода круизные линии закроются, а с ними и почти весь турбизнес страны). Потом отводит Элис наверх (идет она вполне охотно) и знакомит ее с Дафной и Уолтером.
— Ты их залил. Утопить хочешь?
— Нет.
— Дай им пару дней просохнуть. — Она умолкает. — Или через пару дней тебя здесь не будет?
— Буду. Хочу перестраховаться и посидеть подольше.
Элис осматривает кухню и гостиную Дженсенов — оценивающе, по-женски. А потом потрясает его до глубины души своей просьбой. Нельзя ли ей пожить у него? Может, даже остаться в подвале на пару дней после того, как он уедет?
— Не хочу выходить, пока синяки не сойдут, — признается она. — Я похожа на жертву автокатастрофы. И еще: вдруг Трипп начнет меня искать? Он знает, где я учусь и где живу…
Билли думает, что Триппу и его дружкам она больше не нужна: повеселились, и хватит. Ну да, возможно, они прокатятся по Пирсон-стрит и проверят, не затянута ли канава полицейской желтой лентой, а потом, когда протрезвеют — или выветрится наркота, — наверняка посмотрят местные новости: нет ли там чего про найденную в канаве мертвую девушку. Но вслух Билли этого не говорит. Пусть она остается — это решит львиную долю его проблем.
Когда они возвращаются в подвал, Элис говорит, что устала. Нельзя ли ей немного поспать в его кровати? Билли не против, если только ее не тошнит и голова не кружится — в таком случае лучше еще немного пободрствовать.
Элис заверяет его, что все нормально, и уходит в спальню. Она делает вид, что больше не боится его, но Билли-то знает: еще как боится. Любая нормальная девушка боялась бы. Однако помимо страха она по-прежнему испытывает шок, унижение, стыд. Билли сказал, что стыдиться ей нечего, но она, конечно, не приняла его слова к сведению. Позже она придет к выводу, что напрасно захотела здесь остаться — это была очень, очень плохая идея. Но сейчас ей нужен только сон. Это видно по тому, как она сутулится, как волочит по полу босые ноги.
Билли слышит скрип матрасных пружин. А когда через пять минут заглядывает в спальню, Элис уже спит (или мастерски изображает крепкий сон).
Билли включает ноутбук и возвращается к тому месту, на котором остановился. Сегодня ты писать не сможешь, говорит он себе, слишком много всего происходит, голова забита. А в соседней комнате спит девчонка, которая в любой момент может проснуться и понять, что надо делать ноги.
Впрочем, в голове крутится не только это. Параллельно Билли вспоминает волшебное средство Фармацевта от панических атак — мокрую тряпку. В самом деле, чудо какое-то. Но ведь это было не единственное чудо в арсенале Клэя Бриггса, так? Улыбнувшись, Билли опускает пальцы на клавиатуру и начинает писать. Сперва получается как-то плоско, рвано, но очень скоро он входит в ритм. И мысли об Элис вылетают из головы.
9
Клэй Бриггс — Фармацевт, Фарм — был санитаром первого класса. Лечил и латал всех, кто нуждался в лечении и латании, но при этом был насквозь и с головы до ног наш, из «Горячей девятки». Невысокий, жилистый. Редеющие волосы, крючковатый нос, очочки без оправы, которые он без конца натирал. Спереди на шлеме носил пацифику и успел целую неделю (пока начальство не засекло) проходить с приклеенным сзади стикером «НЕ О МОЛОКЕ НАДО ДУМАТЬ. СЕКС — ВОТ ЧТО ГЛАВНОЕ»[38].
Панические атаки были среди морпехов обычным делом, пока шла операция «Ярость призрака» (и шла, и шла, и не было ей конца). Считается, что у морпехов вроде как иммунитет от таких штук, но, конечно, это неправда. Парни сгибались пополам, иногда падали, начинали хрипеть и сипеть. Большинство банкоголовых считали себя доблестными воинами и не признавались, что им страшно. Мол, кашель просто от дыма и пыли в воздухе. Фармацевт не спорил — ну да, просто пыль, просто дым, — а укладывал им на лица мокрые тряпки. «Подыши через тряпку, — говорил он, — она сработает как фильтр, и дыхание восстановится».
Имелись в его арсенале и другие чудо-средства. Некоторые он сам придумал, некоторые нет, но все они работали (по крайней мере сначала): если бахнуть по жировику или шишке ребром толстой книги, они исчезнут (он называл это «библейским методом»); если зажать нос и громко петь: «А-а-а-а», — можно купировать приступ икоты или кашля; носовое кровотечение остановит паровая ингаляция с бальзамом «Викс Вейпораб», а воспаление роговицы снимет натирание век серебряной долларовой монетой.
— Почти все мои штучки — это методы народной медицины. От бабули набрался, — однажды признался мне Фарм. — Я пользуюсь теми, которые действительно помогают — но помогают они потому, что я так сказал.
Потом он спросил, как мой зуб, — один коренной давно меня беспокоил.
Я ответил, что болит просто адски.
— Что ж, это можно исправить, — сказал он. — У меня в рюкзаке есть змеиный погремок, купил его однажды на «Ибэй». Сунь его за щеку, пососи немного, и боль сразу утихнет.
— Не, я пас, — говорю.
Он даже обрадовался, потому что погремок лежал на самом дне рюкзака и пришлось бы вытряхивать все вещи, чтобы до него добраться. Если он вообще был там. Столько лет прошло, а я до сих пор гадаю, помогло бы мне его средство или нет. Тот зуб мне в итоге выдернули.
Самое удивительное чудо на моей памяти Фармацевт сотворил в августе 2004-го, во время затишья между апрельской «Бдительной решимостью» и ноябрьской «Яростью призрака». Летом паническая атака случилась у политиков. Вместо того чтобы спустить нас с цепи окончательно, они решили дать иракской полиции и армии шанс самим зачистить город от повстанцев и восстановить порядок на улицах. Важные иракские политики говорили, что все получится, но они-то сидели в Багдаде. А в Эль-Фаллудже многие полицейские и военные сами были моджахедами.
В ту пору мы большую часть времени торчали за городом, а на июнь-июль нас вообще отправили в Эр-Рамади, где было относительно тихо. Когда мы все-таки вернулись в Эль-Фаллуджу, нашей задачей было «завоевывать умы и сердца». На деле это означало лишь то, что переводчики — толмачи — от нашего имени вешали лапшу на уши муллам и местным лидерам, вместо того чтобы орать в мегафоны: «А ну вылезайте, свинотрахари сраные!» — пока мы носимся на джипах по улицам, зная, что в любой момент можем схлопотать пулю, поймать растяжку или подорваться на фугасе. Мы раздавали детям сладкое, игрушки и комиксы про Супермена — вместе с листовками, которые им полагалось отнести домой, где рассказывалось про разные блага, которые якобы может предоставить им государство, а повстанцы — не могут. Дети съедали конфеты, обменивались комиксами, а листовки выбрасывали.
В ходе «Ярости призрака» мы по несколько дней кряду отсиживались в так называемой «Лалафаллудже» (местечко назвали так в честь музыкального феста «Лоллапалуза»). Спали, когда могли, на крышах, выставив караул по четырем сторонам света, — высматривали повстанцев, лезущих на соседние крыши с целью нанести нам хотя бы незначительный урон, причинить боль. Эдакая смерть от тысячи порезов. Мы тогда изъяли сотни гранатометов и другого оружия, но сами хаджи никак не переводились, так и лезли из всех щелей.
Впрочем, тем летом наша служба чем-то напоминала и обычную работу от звонка до звонка. Днем мы ехали в город «завоевывать умы и сердца», а до наступления темноты возвращались на базу. Хотя открытые военные действия не велись, мы не горели желанием оставаться в Лалафаллудже после захода солнца.
Однажды по дороге на базу мы увидели на обочине перевернутый и все еще дымящийся «игл». Ему полностью оторвало перед, дверь со стороны водителя была открыта, а лобовое стекло изнутри заляпано кровью.
— Черт, это же машина подполковника, — сказал Кляча.
У нас на базе был ВПГ — военно-полевой госпиталь. Даже не палатка, а что-то вроде навеса без стенок с двумя большими вентиляторами в разных концах. В тот день на улице стояла жара (как и всегда, впрочем). Мы услышали крики Джемисона.
Фарм бросился к палатке, на бегу снимая с себя рюкзак. Остальные за ним. В госпитале было еще два пациента, которым тоже нехило досталось, но все же не так, как Джемисону. У одного рука висела на перевязи, у второго была забинтована голова.
Джемисон лежал на койке, ему капали в вену какой-то раствор (кажется, он назывался «лактат Рингера»). На месте его левой ступни была давящая повязка, которая уже пропиталась кровью. Левую щеку ему разорвало, кровоточащий левый глаз криво торчал в глазнице. Два пехотинца держали Джемисона, пока медик пытался засунуть в него таблетки с морфином, но подполковник не хотел ничего глотать. Он вертел головой как бешеный, в ужасе таращась по сторонам уцелевшим глазом. Наконец глаз остановился на Фармацевте.
— Больно! — проорал он. От нашего властного (и порой юморного) подполковника ничего не осталось, боль поглотила все. — Больно! Как же, сука, больно, боже мой!
— Вертолет уже в пути, сэр, — сказал один из медиков. — Успокойтесь. Вот обезболивающие, выпейте…
Джемисон поднял окровавленную руку и вышиб таблетки у него из ладони. Джонни Кэппс бросился их собирать.
— Больно! Больно! БО-О-О-ЛЬНО!
Фарм упал на колени рядом с койкой.
— Слушайте, сэр. Я знаю верное средство от боли — лучше всякого морфина.
Уцелевший глаз вновь уставился на Фарма, только вряд ли подполковник что-то видел.
— Бриггс? Это ты?
— Так точно, сэр, ваш док Бриггс. Давайте споем.
— Мне очень больно!
— Надо петь, сэр. Так вы перехитрите боль.
— Ага, это чистая правда, сэр, — подхватил Тако, а сам на меня косится, мол, что за бред?!
— Начинаем, — сказал Фарм. И запел. Зычно так, от души: — Если ты в лес пойдешь сегодня… Теперь вы.
— Больно!
Фармацевт взял его за правое плечо. С другой стороны рубашка Джемисона была разодрана, и лохмотья пропитались кровью.
— Пойте — и сразу полегчает. Гарантирую. Я начну еще раз, а вы подпевайте. Если ты в лес пойдешь сегодня…
— Если ты в лес пойдешь сегодня, — прохрипел подполковник и вдруг спросил: — Это «Медвежий пикник»[39], что ли? Ты издеваешься, скотина…
— Нет, нет, пойте. — Фармацевт огляделся по сторонам. — Помогите мне, ребят, а? Кто знает песню?
Так случилось, что я знал — мама пела ее моей сестре, когда та была совсем мелкой. Снова и снова, пока Кэти не заснет.
Пел я скверно, но все-таки заревел:
— Если ты в лес пойдешь сегодня, ждет тебя там сюрприз! Если уж в лес пойдешь сегодня…
— …мишкой ты нарядись, — закончил строчку Джемисон. Он по-прежнему хрипел.
— Так держать! — гаркнул Фармацевт и пропел: — А почему? Секрета здесь нет: всех мишек в лесу ждет сегодня обед. Пикник для медведей и всех их соседей…
Тут к нам присоединился солдат с забинтованной головой. У него оказался чудесный сильный баритон.
— …большой медвежий пи-и-и-кник!
— Давайте, подполковник, запевайте, — сказал Фарм, стоявший на коленях возле койки. — Большой…
— …медвежий пикни-и-к! — Большую часть строчки Джемисон проговорил, но последний слог «пикника» все же пропел, растягивая его, как солдат с забинтованной головой. И в этот миг Джонни Кэппс метнул ему в рот таблетки морфина — точно в цель.
Фарм обернулся и посмотрел на остальных солдат «Горячей девятки». Он был похож на чокнутого тамаду, который пытается вовлечь в действо всех гостей на празднике.
— Если ты в лес пойдешь сегодня… а ну-ка, хором!
И вот уже все бойцы «Девятки» поют первый куплет «Медвежьего пикника» подполковнику Джемисону. Поначалу они просто притворялись, что поют, но к третьему разу выучили слова и запели по-настоящему. Два раненых солдата подпевали. Затем подключились и медики. В четвертый раз Джемисон, обливаясь потом, пропел весь куплет. К палатке стали сбегаться люди — они не понимали, что происходит.
— Боль стихает, — выдохнул Джемисон.
— Морфин подействовал, — сказал Альби Старк.
— Не он. Еще раз. Прошу. Еще раз.
— И еще раз! — воскликнул Фарм. — Давайте, ребята, с чувством! У нас пикник, а не похороны, мать вашу!
И мы запели: Если ты в лес пойдешь сегодня, ждет тебя там сюрприз!
К нам начали присоединяться морпехи, прибежавшие посмотреть, в чем дело. К тому времени, когда Джемисон потерял сознание, нас было уже человек сорок — мы орали во всю глотку идиотскую детскую песенку и «Черного ястреба», прилетевшего за подполковником Джемисоном, заметили, только когда тот сел нам практически на головы. Никогда не забуду…
10
— Что делаешь?
Билли вздрагивает, словно его выдернули из сна, и оглядывается. На пороге спальни стоит Элис Максуэлл. Синяки ярко выделяются на фоне белой кожи, волосы торчат во все стороны, левый глаз опух и не открывается до конца (Билли сразу вспоминает подполковника, лежавшего в палатке под вентиляторами, которые даже на полной мощности не справлялись с адовой жарой).
— Ничего. В игрушку режусь. — Он нажимает «сохранить», выключает ноутбук и закрывает крышку.
— Много надо печатать в твоей игрушке.
— Проголодалась?
Элис обдумывает его вопрос.
— У тебя, случайно, нет супа? Я голодная, но жевать ничего не хочу — кажется, щеку прикусила, пока была в отключке.
— Томатный или куриный с вермишелью?
— Куриный, пожалуйста.
Вот и славно — в шкафчике как раз завалялось две банки куриного супа, а томатного только одна. Он подогревает суп и наливает обоим по тарелке. Съев свою порцию, она просит вторую — и, если можно, кусочек тоста с маслом? Тост она макает в бульон. Заметив на себе взгляд Билли (его тарелка давно пуста), она виновато улыбается.
— Мама говорит, я ем как свинья, когда голодная.
— Твоей мамы здесь нет.
— И слава богу! Она сказала бы, что я рехнулась. Наверное, я в самом деле рехнулась: сперва насильника подцепила, а теперь живу под одной крышей с…
— Заканчивай, не стесняйся.
Элис не закачивает.
— Мама хотела, чтобы я осталась в Кингстоне и выучилась на парикмахера, как моя сестра. Джерри хорошо зарабатывает, и я тоже могла бы.
— Но почему ты выбрала экономический колледж в этом городе? Ума не приложу.
— Здесь дешевле всего. При этом сам колледж хороший. Ты доел?
— Да.
Она относит тарелки и ложки в раковину, а потом стеснительно одергивает подол футболки. По осторожной походке видно, что ей до сих пор больно. Может, посоветовать ей спеть первый куплет «Медвежьего пикника»? Или они споют вместе — дуэтом.
— Чего улыбаешься?
— Ничего.
— Надо мной смеешься, да? Я выгляжу как боксер после боя.
— Нет, просто вспомнил одну забавную историю из армейской жизни. Твоя одежда наверняка высохла.
— Ага. — Элис не спешит переодеваться, а снова садится за стол. — Ты убил того человека ради денег? Так ведь?
Билли думает о полумиллионе долларов (минус деньги на мелкие расходы), что лежат на его счету в офшорном банке. Потом — о полутора миллионах, которые ему пока не перевели.
— Все сложно.
Элис улыбается, поджав губы.
— А разве бывает просто?
11
Она листает кабельные каналы. Ненадолго останавливается на Ти-си-эм, где Фред Астер танцует с Джинджер Роджерс, потом идет дальше. Посмотрев рекламно-информационную программу про косметические средства, выключает телевизор.
— Так чем ты занимаешься?
Жду, думает Билли. Больше делать все равно нечего. Работать над своей писаниной в присутствии Элис он не может: стесняется. Только ее расспросов не хватало. Из всего странного, что с ним происходило в жизни — а такого было немало, — эти дни на Пирсон-стрит, пожалуй, самые странные.
— Что за домом?
— Небольшой дворик и дренажная канава, какие-то чахлые деревья. Потом невысокие постройки — складские помещения, наверное. Еще с той поры, когда там останавливались поезда. — Он показывает на окно-перископ, задернутое шторой. На улице опять льет как из ведра, и ничего не видно. — По-моему, они заброшенные.
Элис вздыхает.
— Мертвейший район города, короче.
Билли хочет сказать, что у прилагательного «мертвый» степени сравнения отсутствуют по определению (как, например, у слова «глухой»), но не говорит, потому что Элис права.
Она сидит, уставившись в пустой телеэкран.
— «Нетфликса» у тебя нет?
Вообще-то есть — на одном из дешевых ноутов, — но Билли приходит в голову идея получше.
— У Дженсенов есть. Наверху. И попкорн даже был, если не съели. Я им покупал.
— Пойду проверю, высохла ли юбка.
Она идет в ванную и закрывает дверь. На замок. Значит, Билли все еще на испытательном сроке. Вскоре Элис выходит в своей джинсовой юбке и футболке с «Black Keyes». Они поднимаются к Дженсенам. Пока Билли пытается включить «Нетфликс» на телевизоре (он в четыре раза больше, чем его телевизор в подвале), Элис смотрит в окно на задний двор.
— Там есть гриль. Стоит открытый посреди лужи. Весь двор — одна сплошная лужа.
Билли дает ей пульт. Она пару минут листает каталог сериалов, потом спрашивает Билли, нравится ли ему «Черный список».
— Не смотрел.
— Тогда включаю с первой серии.
Начинается сериал нелепо, но Билли быстро входит во вкус, потому что главный герой, Ред Реддингтон, харизматичен и находчив. Всегда на шаг впереди своих противников — жаль, Билли так не умеет. Они смотрят три серии подряд под барабанную дробь дождя по крыше. Билли делает попкорн в микроволновке Дженсенов, и они оба жадно на него набрасываются. Элис моет миску и ставит ее на сушилку.
— Все, больше не могу, а то голова разболится, — говорит она. — Если хочешь, можешь смотреть без меня. Я пойду вниз.
Вот так запросто. Будто они соседи, делят на двоих один дуплекс. Хоть сериал про нас снимай. Экзистенциальная парочка. Билли говорит, что тоже насмотрелся, но не откажется вернуться к приключениям Реда позже.
Заперев квартиру Дженсенов, они возвращаются в подвал. После попкорна ужинать не хочется. Вместо ужина они включают новости и едят готовый пудинг из стаканчиков.
— Сплошной дрянью питаемся. Марафон вредной еды, — говорит Элис. — Мама сказала бы…
— Не начинай.
Первым делом в новостях показывают сюжет не про убийство Джоэла Аллена, а про взрыв газа в Сенатобии, в соседнем штате Миссисипи — три человека погибли, двое получили тяжелые ранения. Кроме того, к западу от Ред-Блаффа затопило платную трассу, и теперь она временно закрыта.
— Сколько думаешь тут просидеть? — спрашивает Элис.
Билли и сам в последнее время задавал себе этот вопрос. Если люди, которые его ищут — местные копы, ФБР, молодчики Ника, — думают, что он притаился где-то в городе, то, по их мнению, он просидит в укрытии от силы дней пять-шесть. Значит, лучше пробыть на Пирсон-стрит подольше: пусть придут к выводу, что он все-таки сумел улизнуть из города сразу после выстрела. Главное, чтобы Элис не решила усложнить ему жизнь побегом.
— Дня четыре. Может, пять. Тебе это по силам, Элис? — Кажется, он впервые назвал ее по имени… Или нет? Уже не вспомнить.
— Я видела на чеке, сколько стоила таблетка. Если я останусь — мы в расчете?
Возможно, она пытается обвести его вокруг пальца, но почему-то Билли так не думает. Ей нужно зализать раны, и она в самом деле решила, что он безобиден. По крайней мере для нее. А все-таки дверь в ванную она заперла, когда переодевалась… Значит, не доверяет. Он дурак, если хочет убедить себя в обратном.
— Ага. В расчете.
12
Первая ссора происходит тем же вечером, в половине одиннадцатого. Они пытаются решить, кто спит на кровати, а кто на диване. Билли настаивает, чтобы на кровати спала она. Диван вполне его устроит.
— Это сексизм!
— Спать на диване — сексизм? Ты смеешься?
— Вести себя как мужчина — сексизм. Ты слишком высокий. У тебя ноги не поместятся, будут на пол свисать.
— Я их положу вот сюда. — Он похлопывает диванный подлокотник.
— Тогда вся кровь сбежит вниз, и ноги затекут.
— Но ведь тебя… — Он умолкает, пытаясь подобрать слово. — На тебя напали. Тебе нужен нормальный отдых. Сон.
— Ты хочешь спать на диване, потому что боишься, что из гостиной я сбегу. Но я не собираюсь убегать! Мы договорились.
Да, думает Билли, и если она собирается сдержать слово, надо обсудить легенду — что она будет рассказывать людям, когда я уеду. Интересно, она слышала про стокгольмский синдром? Если нет, придется объяснить.
— Давай подбросим монетку. — Он достает из кармана четвертак.
Элис протягивает ему руку.
— Чур я бросаю. Тебе нельзя доверять, ты преступник.
Билли смеется. Она — нет. Но едва заметно улыбается. Билли думает, что улыбка была бы хорошей, если бы Элис все же дала себе волю.
Он вручает ей четвертак.
— Орел или решка? Скажешь, когда монета будет в воздухе.
Элис ловко подкидывает монету — чувствуется опыт. Билли кричит: «Решка!» (Он всегда выбирает решку, Тако его научил.) Выпадает решка.
— Значит, ты спишь на кровати, — объявляет Билли. Элис не возражает. Она даже рада. Ходит она до сих пор очень осторожно.
Она закрывает за собой дверь в спальню. Свет под дверью гаснет. Билли снимает обувь, брюки, рубашку и ложится на диван. Тянется к выключателю и тоже гасит свет.
Из другой комнаты раздается очень тихое:
— Спокойной ночи.
— Приятных снов, — отвечает он, — Элис.