Глава 15На иве

В течение этого лета старая ива видела и слышала многое, так как стала любимым местом сбора детей. И она, по-видимому, была довольна этим, поскольку всегда радушно принимала гостей, и спокойные часы, которые они проводили в зеленом гнездышке на ее ветвях, приносили им пользу.

В один из субботних вечеров около ивы собралось целое общество.

Сначала пришли Нэн и Дэйзи с маленькими тазиками и кусочками мыла: временами на них нападала страсть к чистоплотности, и они принимались стирать в ручье платья и белье своих кукол. Азайя не позволяла им «устраивать брызготню» в своей кухне, а в ванной было запрещено стирать — с тех пор, как Нэн забыла завернуть кран, и вода, перелившись через край ванны, протекла сквозь пол на потолок нижней комнаты.

Дэйзи принялась за работу, как всегда, аккуратно. Сначала она постирала все белые, а потом цветные вещи, выполоскала их и повесила сушить на веревочку, протянутую между двумя барбарисовыми кустами, прикрепив тоненькими прищепками, которые сделал для нее Нед.

А Нэн положила в тазик сразу и белье, и платье, налила в него воды, чтобы все хорошенько помокло, а потом совсем забыла про свою стирку. Она стала собирать пух с репейника, которым хотела набить подушку для вавилонской царицы Семирамиды — так называлась одна из ее кукол. На это ушло довольно много времени. А когда Нэн вернулась и стала вынимать вещи из тазика, то оказалось, что все они в зеленых пятнах: она забыла отпороть зеленые шелковые ленты от чепчика, и они оставили свои следы на розовых и голубых платьях, на рубашечках и даже на самой нарядной гофрированной юбочке с оборками.

— Ах, у меня все испортилось! — со вздохом воскликнула Нэн.

— Положи их выбелить на траву, — посоветовала опытная Дэйзи.

— Ладно, так и сделаю. А мы пока посидим в гнездышке и посмотрим, чтобы их не унес ветер.

Гардероб вавилонской царицы был разложен на берегу, а прачки, перевернув вверх дном свои тазики, вскарабкались на иву и, устроившись в гнездышке, принялись болтать, как обыкновенно делают хозяйки, отдыхая от домашней работы.

— Я сделаю перину к этой новой подушке, — сказала мисс Сорвиголова и начала перекладывать пух из кармана в носовой платок, растеряв при этом чуть ли не половину.

— А я не стану делать. Тетя Джо говорит, что перины очень вредны. Мои дети всегда спят на матрасах, — решительно объявила миссис Шекспир Смит.

— Ну а мои дети такие здоровые, что часто спят даже на полу и не обращают на это внимания (что было чистой правдой). Я не могу сделать им девять матрасов, а набивать перины я люблю.

— Может быть, Томми даст тебе перьев?

— Может быть, но я не заплачу ему ничего, пусть так даст, — сказала мисс Сорвиголова, которая часто злоупотребляла добросердечностью мистера Томаса Банга.

— Мне кажется, что розовое платьице полиняет раньше, чем зеленое пятно на нем, — заметила миссис Смит, глядя вниз со своей вышки и меняя предмет разговора: она и ее собеседница во многом не сходились, а миссис Смит была осторожной особой.

— Не беда. Мне надоели куклы. Я, должно быть, скоро брошу их и займусь своей фермой — по-моему, это веселее, чем возня с детьми, — сказала мисс Сорвиголова.

— Но ты не должна их бросать! — воскликнула сострадательная миссис Смит. — Они пропадут без матери.

— Ну и пусть! Мне надоело с ними возиться, я лучше буду играть с мальчиками. За ними ведь тоже нужно присматривать, — возразила энергичная юная леди.

Дэйзи не имела понятия о правах женщин. Она спокойно делала то, что хотела, и никто не протестовал, потому что она никогда не бралась за то, что было ей не по силам.

Нэн же принималась за все, не падая духом от неудач, и горячо требовала права делать то же, что делали мальчики. Они смеялись над ней, гнали ее от себя и старались не допускать ее вмешательства в свои дела. Но она не смущалась и добивалась своего, потому что у нее была сильная воля.

Миссис Бэр сочувствовала девочке и старалась сдерживать ее страстное желание полной свободы, доказывая ей, что она должна прежде всего научиться владеть собой.

Нэн в свои редкие «кроткие» минуты соглашалась с этим, и влияние миссис Бэр мало-помалу оказывало на нее свое действие. Теперь девочка уже не стремилась сделаться кузнецом или кочегаром; она занималась фермой, и в этой работе нашла выход для своей неистощимой энергии. Впрочем, это занятие удовлетворяло ее не вполне: шалфей и майоран были бессловесными созданиями и не могли поблагодарить ее за заботу о них. Ей хотелось любить кого-нибудь, кто мог бы сознавать это, хотелось о ком-то заботиться и кому-то покровительствовать. И она бывала очень счастлива, когда мальчики приходили к ней с порезанными пальцами, шишками на голове и ссадинами, чтобы она их «полечила». Заметив это, миссис Джо предложила ей поучиться правильным приемам медицинской помощи у няни. Нэн оказалась очень прилежной ученицей и скоро уже могла весьма ловко делать перевязки, ставить компрессы и прикладывать пластыри, а мальчики стали звать ее «доктор Сорвиголова», что ей было очень приятно. Миссис Джо однажды сказала мужу:

— Теперь я знаю, Фриц, что мы можем сделать для Нэн. У нее уже сейчас есть потребность приносить пользу, и она может в будущем стать суровой, сварливой и вечно недовольной женщиной, если лишить ее этого. Не будем сдерживать ее пылкую, деятельную натуру, лучше постараемся дать ей работу по душе и убедим ее отца позволить девочке изучать медицину. Из нее выйдет отличный доктор, потому что у нее есть смелость, крепкие нервы, нежное сердце и врожденная любовь и жалость ко всему слабому и страдающему.

Мистер Бэр сначала улыбнулся, но потом согласился попробовать и поручил Нэн ухаживать за грядками с лекарственными травами. Он объяснил ей их свойства и позволил в случае легкого недомогания детей испытывать на них действие этих трав. Нэн занималась очень прилежно, быстро все запоминала и проявляла столько здравого смысла и интереса, что профессор был вполне ею доволен.

Она думала обо всем этом, сидя на иве, когда Дэйзи кротко промолвила:

— Я люблю заниматься хозяйством и постараюсь устроить хороший дом для Деми, когда мы вырастем и будем жить вместе.

— Ну а у меня нет брата, и я не люблю возиться с хозяйством, — решительно ответила Нэн. — У меня будет аптека, а в ней много-много пузырьков и коробочек с лекарствами. И я буду ездить к больным и лечить их. Вот это будет здорово!

— Ах, неужели тебе нравятся лекарства? Они так дурно пахнут! А эти скверные порошки и касторка!.. — воскликнула, вздрогнув от отвращения, Дэйзи.

— Но ведь я не буду принимать их сама, поэтому мне все равно, каковы они на вкус и на запах. Но они помогают от разных болезней, а я люблю лечить больных. Помнишь, как я вылечила маму Бэр от головной боли? А у Неда от моего хмеля зубная боль прошла через пару часов.

— И ты будешь ставить пиявки, и выдергивать зубы, и вырезать болячки? — спросила Дэйзи, дрожа от одной мысли о таких ужасах.

— Да, я буду делать все это. Если человек даже упадет с крыши и разобьется, я все-таки буду его лечить. Мой дедушка был доктором, и я видела, как он зашивал одному больному разорванную щеку. А я стояла рядом и держала губку, и ни капельки не боялась, и дедушка сказал, что я смелая девочка.

— Как это ты могла? Мне всегда очень жаль больных, и я люблю ухаживать за ними, но я не смогла бы смотреть, как их режут и зашивают, — у меня задрожали бы ноги, и я бы убежала. Нет, я вовсе не смелая девочка, — со вздохом сказала Дэйзи.

— Тогда ты будешь у меня сиделкой, будешь ухаживать за моими больными, когда я отрежу им что-нибудь и пропишу лекарство, — сказала Нэн, которая, очевидно, предвкушала практику самого героического свойства.

— Эй, Нэн! Где ты, Нэн? — послышался голос снизу.

— Мы здесь.

— Ай! Ай! — под деревом показался Эмиль со сморщенным от боли лицом, придерживавший одну руку другой.

— Что такое, что случилось? — тревожно спросила Дэйзи.

— Проклятая заноза попала мне в палец, и я не могу ее вытащить. Вынь ее, Нэн!

— Она очень глубоко, а у меня нет иголки, — сказала Нэн, внимательно осмотрев перепачканный в дегте палец Эмиля.

— Так возьми булавку, — посоветовал он.

— Нет, булавка слишком толстая и у нее нет такого острого кончика, как у иголки.

Дэйзи опустила руку в карман и вынула маленький пакетик, в котором нашлось четыре иголки.

— У Дэйзи всегда найдется все, что нужно, — сказал Эмиль.

А Нэн подумала про себя, что будет теперь всегда держать в кармане коробочку с иголками: в своей практике она очень часто имела дело с занозами.

Дэйзи закрыла лицо руками, а Нэн смело принялась исследовать палец и разыскивать занозу, причем Эмиль давал ей указания в таких выражениях, каких не найти ни в одной медицинской книге:

— Право руля!.. Так держать!.. На другой галс! Накренивай! Бросай якорь — вот она!

— Высоси ее! — приказала доктор, разглядев опытным глазом занозу.

— Палец уж больно грязный, — возразил пациент, тряся своей окровавленной рукой.

— Ну, погоди, я вытащу ее и завяжу тебе руку, если у тебя есть носовой платок.

— Нет у меня платка. Я возьму какую-нибудь из тех тряпок.

— Нет-нет, не смей! Это кукольные платья! — с негодованием крикнула Дэйзи.

— Возьми что-нибудь вон там, из моих вещей, я с удовольствием дам тебе, — сказала Нэн.

Эмиль спустился с дерева и схватил первую попавшуюся ему под руку «тряпку». Это оказалась та самая гофрированная юбка с оборочками. Нэн, ни на минуту не задумавшись, разорвала ее. И когда королевская юбочка превратилась в чистенькую повязку, доктор вынула занозу, перевязала палец и отпустила пациента с таким наказом:

— Держи повязку сырой и не снимай ее. Тогда палец у тебя не будет болеть и скоро заживет.

— А сколько прикажете заплатить вам, доктор? — смеясь, спросил командор.

— Ничего. У меня бесплатная лечебница. Сюда приходят бедные, и их лечат даром, — важно ответила Нэн.

— Благодарю вас, доктор Сорвиголова. Я всегда буду обращаться к вам в случае необходимости. — Эмиль ушел, но скоро вернулся и сказал, желая отплатить услугой за услугу:

— Ваше тряпье разлетается, доктор.

Не обратив внимания на непочтительное слово «тряпье», дамы торопливо спустились с дерева и, собрав выстиранные вещи, отправились домой, чтобы затопить плиту и заняться глажкой.

Порыв ветра налетел на старую иву, и она зашелестела листьями, как будто бы посмеиваясь над детской болтовней. Но только она успела успокоиться, как другая пара птичек взлетела на нее для тайного разговора.

— Ну, теперь я открою тебе секрет, — важно начал Томми.

— Говори, — сказал Нэт, пожалев, что не захватил с собой скрипки, — так тихо и прохладно было здесь.

— Видишь ли, мы рассуждали о разбирательстве последнего дела и о совокупности всех его обстоятельств, — продолжал Томми, повторяя некоторые выражения из речи Франца, которую тот произнес в клубе, и не особенно заботясь о смысле, — и я предложил сделать Дэну какой-нибудь подарок, чтобы загладить наши подозрения, ну и выразить ему уважение, и все такое. И подарок должен быть очень хороший и полезный, чтобы он мог сохранить его навсегда и гордиться им. Как ты думаешь, что мы решили ему подарить?

— Сачок для бабочек, ему очень хочется его иметь, — с тревогой в голосе сказал Нэт, так как ему самому хотелось сделать такой подарок Дэну.

— Нет, сэр! Мы решили купить ему микроскоп, настоящий микроскоп, в который можно рассматривать этих — как, бишь, их? — которые живут в воде, и звезды, и муравьиные яйца, и всякие штуки. Это будет хороший подарок, правда? — спросил Томми, путая микроскоп с телескопом.

— Великолепный! Ах, как я рад! Но он же будет стоить ужасно дорого! — воскликнул Нэт, очень довольный, что наконец оценили его друга.

— Конечно, но мы все сложимся. Я подписался на листе первый и пожертвовал все свои пять долларов. Уж если делать подарок, так хороший.

— Как? Ты отдашь все свои деньги? Какой ты щедрый и добрый! — сказал Нэт, глядя на Томми с самым искренним восхищением.

— Понимаешь, все эти неприятности вышли из-за моих денег, так что они мне опротивели, и я больше не хочу их копить. Я буду тратить их на что-нибудь хорошее, причем сразу же, как получу. Тогда никто не станет завидовать мне и пытаться стащить мои деньги. А сам я тогда не буду никого подозревать и бояться за свое имущество, — ответил Томми, которого слишком угнетали заботы и тревоги миллионера.

— А мистер Бэр позволит тебе так делать?

— Он говорит, что я отлично придумал. И еще он говорит, что многие хорошие люди тратили свои деньги на разные добрые дела, а не копили их. Он сам знает таких людей.

— Ведь твой папа богат. Он тоже тратит деньги на других?

— Точно не знаю. Я знаю только, что мне он дает все, что нужно. Я поговорю с ним об этом, когда поеду домой. Но, во всяком случае, я подам ему хороший пример.

Томми произнес это так серьезно, что Нэт не решился засмеяться и сказал с уважением:

— Ты сможешь сделать много хорошего на свои деньги, Томми.

— То же самое говорит и мистер Бэр. Он обещал посоветовать мне, как полезнее их тратить. Я начну с Дэна. А когда у меня наберется еще доллар-другой, я сделаю что-нибудь для Дика. Он такой славный мальчуган, а карманных денег у него очень мало, всего только один цент в неделю. Он не может много заработать, а я буду заботиться о нем, — сказал добрый Томми, которому ужасно хотелось поскорее начать свою благотворительность.

— По-моему, ты чудесно придумал. И я тоже не буду копить на скрипку. Я куплю на свои деньги сачок Дэну, а если он стоит дешевле трех долларов, то еще какой-нибудь подарок Билли. Он так любит меня и, хоть он и не бедный, ему будет приятно получить что-нибудь в подарок. А я лучше всех знаю, что ему больше всего понравится.

И Нэт начал раздумывать о том, как много счастья могут доставить кому-то его деньги.

— А теперь пойдем и спросим мистера Бэра, можно ли будет нам с тобой отправиться вместе в город в понедельник, после обеда, — сказал Томми. — Тогда ты купишь сачок, а я микроскоп. Франц и Эмиль тоже собираются в город, и нам будет очень весело походить по лавкам.

Взявшись за руки, мальчики пошли домой, с комической серьезностью обсуждая новые планы и уже начиная чувствовать то глубокое удовлетворение, которое является следствием даже самого маленького доброго дела.

— Влезем на иву и отдохнем, пока будем разбирать листья, что мы собрали, — сказал Деми. Тут так славно и прохладно.

— Хорошо, — ответил Дэн, и они взобрались на дерево.

— Отчего это листья у березы качаются больше, чем другие? — спросил любознательный Деми, уверенный, что у Дэна, как всегда, найдется ответ.

— Они висят иначе. Видишь, там, где стебель соединяется с листом, он прикреплен вот так, а где с веткой — по-другому. Вот поэтому березовые листья и дрожат от малейшего ветерка. У ивы листья висят прямо и колышатся меньше.

— Как интересно! А вот эти? — спросил Деми, взяв веточку акации, которую он сорвал, потому что она была очень красивой.

— Они закрываются, если до них дотронешься. Приложи палец к середине стебля и увидишь, как листья свернутся, — ответил Дэн рассматривая кусочек сланца.

Деми дотронулся до стебля, и листики тут же свернулись, так что на ветке остался как будто только один ряд листьев вместо двух.

— А эти? — спросил Деми, взяв новую ветку.

— Этими питаются шелковичные черви. Они живут на тутовых деревьях. Я однажды был на шелковой фабрике — там были комнаты со множеством полок, на которых лежали груды листьев. И шелковичные черви ели их так жадно, что слышен был шелест. Иногда они даже объедаются и умирают. Расскажи это Фаршированному Кочану, — засмеявшись, сказал Дэн и принялся изучать кусочек покрытого лишаями камня.

— А я знаю одну вещь про листья коровяка: феи покрываются ими, как одеялами, — сказал Деми, еще не потерявший веры в существование маленького мира эльфов и фей.

— Если бы у меня был микроскоп, я показал бы тебе кое-что поинтереснее фей, — сказал Дэн, думая, что едва ли у него когда-нибудь будет это желанное сокровище. — Я знал одну старуху, которая всегда носила чепчик из коровяка, потому что у нее болела голова.

— Как смешно! Это была твоя бабушка?

— У меня не было никаких бабушек. А это была очень странная старуха. Она жила с девятнадцатью кошками в маленьком развалившемся домике. Ее считали колдуньей, но она была не колдунья, хоть и очень страшная на вид. Ко мне она была очень добра и позволяла мне греться у ее огонька, когда в приюте со мной обращались слишком жестоко.

— А что, ты жил в приюте для бедных?

— Недолго. Ну довольно, я не хотел говорить об этом, — отрезал Дэн и замолчал.

— Расскажи, пожалуйста, про кошек, — попросил Деми, сожалея, что задал неловкий вопрос.

— Про них нечего рассказывать. У старухи было их очень много, и на ночь она сажала их в бочку. А я иногда их выпускал, и они разбегались по всему дому. Тогда старуха их ловила и опять сажала в бочку, причем злилась и бранилась, как фурия.

— Она любила их? — рассмеявшись, спросил Деми.

— Думаю, что так. Бедная старуха! Она подбирала всех бродячих и больных кошек в городе. И всякий, кому нужна была кошка, шел к тетке Уэббер; она позволяла выбирать любую и брала за них по девять пенсов. И так радовалась, когда ее кошки попадали в хорошие руки!

— Мне хотелось бы увидеть эту тетку Уэббер. Можно будет зайти к ней, если я попаду в те места?

— Она умерла. Все, кого я знал, умерли, — отрывисто произнес Дэн.

— Мне очень жаль, — сказал Деми и с минуту сидел молча, раздумывая, о чем бы безопасно заговорить. Ему казалось неловким продолжать разговор об умершей старухе, но кошки так интересовали его, что он не выдержал и спросил:

— А она лечила больных кошек?

— Да, иногда. У одной кошки была сломана нога. Тетка Уэббер привязала эту ногу к палочке, и она срослась; у другой кошки были какие-то припадки, от которых она ее вылечила. Некоторые кошки умирали, и она их хоронила. А если они не могли выздороветь и мучились, она сама убивала их так, чтобы они не чувствовали боли.

— Как же? — спросил Деми.

— Одна добрая леди, тоже очень любившая кошек, научила ее этому. Тетка Уэббер мочила губку в эфире, клала ее в сапог, а потом совала в него кошку головой вниз. Та в одно мгновение засыпала, и старуха топила ее прежде, чем она просыпалась.

— Я рад, что кошки не чувствовали боли. Я расскажу про это Дэйзи. Сколько интересного ты видел и узнал, правда? — сказал Деми, раздумывая о том, как велик должен быть опыт мальчика, который столько раз убегал и жил один, сам по себе, в большом городе.

— Иногда я думаю, что лучше бы я не видел и не знал.

— Почему же? Разве тебе неприятно вспоминать?

— О некоторых вещах — чертовски неприятно. Нет, я не то хотел сказать, — смущенно пробормотал Дэн и закрыл рот: запретное слово нечаянно сорвалось у него с языка, несмотря на то что он старался сдерживаться, особенно при Деми.

— Ничего, считай, что я не слышал, — успокоил его Деми, — я уверен, что в другой раз ты так не скажешь.

— Да, если смогу. Я стараюсь отвыкнуть, но мне никак не удается, — с досадой сказал Дэн.

— Нет, удается. Теперь ты не говоришь и половины тех гадких слов, которые говорил раньше. И тетя Джо очень довольна; она говорит, что от этой привычки очень трудно отвыкнуть.

— Она так говорила? — спросил Дэн, и лицо его сразу просветлело. — Кто это идет?

Выглянув из своего гнездышка, мальчики увидели миссис Джо, которая медленно шла, на ходу читая книгу; Тедди ковылял за ней и волочил перевернутую вверх колесами тележку.

— Подождем, пока они нас увидят, — шепнул Деми, и оба мальчика притаились. Миссис Джо была так погружена в чтение, что ступила бы в ручей, если бы Тедди не остановил ее:

— Мамочка, я хочу удить!

Миссис Джо подняла глаза от интересной книги, которую ей уже целую неделю не удавалось прочитать, и огляделась в поисках подходящей для удочки ветки. Но прежде чем она успела ее найти, гибкая ивовая ветка сама упала к ее ногам. Она взглянула вверх и увидела смеющихся в гнездышке мальчиков.

— Наверх! Наверх! — закричал Тедди, размахивая руками, как будто собирался взлететь.

— Влезай, а я пойду — мне нужно поговорить с Дэйзи, — сказал Деми и отправился рассказывать сестре увлекательную историю о девятнадцати кошках, о бочке и сапоге.

Тедди вскоре очутился наверху.

— Не угодно ли и вам? — смеясь, спросил Дэн миссис Джо. — Места еще много. Я подам вам руку.

Миссис Джо оглянулась: нигде никого не было видно.

— Хорошо, я влезу, если ты не будешь болтать об этом, — улыбнувшись, сказала она и через мгновение очутилась на иве.

— Я не взбиралась на деревья с тех пор, как вышла замуж, а прежде я это очень любила, — и миссис Джо огляделась, очень довольная тенистым укрытием.

— Вы почитайте, а я займусь с Тедди, — предложил Дэн, принимаясь мастерить удочку для малыша.

— Нет, мне что-то уже не хочется читать. О чем вы говорили с Деми? — спросила миссис Джо.

— Мы разбирали листья, и я рассказывал ему то, что о них знаю, — сказал Дэн, насаживая большую синюю муху на крючок, сделанный из булавки. — Ну, парень, можешь удить.

Тедди нагнулся, — все его мысли были заняты рыбой, которая, как он был уверен, непременно клюнет. Дэн держал малыша за рубашку, чтобы он не свалился в ручей.

— Я очень рада, что ты рассказываешь Деми о листьях и тому подобных вещах, — сказала миссис Джо, — именно это ему и нужно. Хорошо, если бы ты почаще говорил с ним и брал его с собой гулять.

— Я с радостью брал бы его, он такой славный, но…

— Но что?

— Но не думаю, чтобы вы доверили его мне.

— Почему же?

— Деми очень хороший и добрый мальчик, а я такой дурной, что вы, наверное, хотите держать его подальше от меня.

— Нет, ты совсем не дурной. И я могу вполне доверить тебе Деми, потому что ты искренне стараешься исправиться и становишься лучше с каждой неделей.

— В самом деле? — обрадовался Дэн.

— Конечно. Разве ты сам не чувствуешь?

— Мне кажется, но я точно не знаю.

— А я знаю. И теперь я охотно доверю тебе не только Деми, но и своего собственного мальчика, потому что ты можешь многому их научить, причем гораздо лучше, чем кто-либо другой.

— Неужели? — с удивлением спросил Дэн.

— Деми нужно как раз то, что есть в тебе, — твердость и мужество. Он считает тебя самым смелым мальчиком из всех, каких когда-либо знал, и восхищается энергией, с которой ты принимаешься за любое дело. Кроме того, ты многое знаешь, и твои рассказы о птицах, животных, пчелах и растениях для него интереснее всяких волшебных сказок. А так как это будут правдивые рассказы о том, что происходит в действительности, а не в его фантазиях, то они принесут ему несомненную пользу. Теперь понимаешь, как много ты можешь для него сделать и почему я хочу, чтобы он почаще бывал с тобой?

— Но я иногда еще грубо выражаюсь и могу научить его чему-нибудь дурному. Это, конечно, ненамеренно, но у меня может нечаянно вырваться какое-нибудь словечко, как, например, несколько минут назад, — честно признался Дэн.

— Я знаю, что ты постараешься не делать и не говорить ничего, что могло бы повредить мальчику. А Деми, со своей стороны, поможет тебе. Он по-своему очень благоразумен, у него необыкновенно чистая душа и есть то, что я очень хотела бы привить тебе, мой милый, — хорошее поведение.

Дэн был очень тронут похвалой и доверием миссис Джо. Ничто не могло бы доставить ему столько счастья, как право передавать свои скромные познания ребенку, которого он очень ценил, и ничто не могло бы так удержать его от всего дурного, как общество милого, чистого мальчика, порученного его попечению.

Миссис Джо и Дэн продолжали мирно беседовать, как вдруг Тедди восторженно вскрикнул. Он, к их величайшему изумлению, поймал форель, да еще в таком месте, где она не ловилась уже несколько лет. Тедди был в таком восторге от своей необыкновенной удачи, что хотел немедленно показать свою добычу всем, прежде чем Азайя пожарит ее к ужину. Все спустились с дерева и пошли домой.

Через некоторое время на иву взобрался Нед, но просидел там недолго, пока Дик и Долли ловили для него жуков и кузнечиков. Нед задумал сыграть шутку с Томми: подложить ему в постель с дюжину этих насекомых, чтобы тот провел полночи, гоняясь за ними по всей комнате. По окончании ловли Нед наградил охотников несколькими мятными лепешечками и отправился готовить к ночи постель Томми.

В продолжение часа ива что-то напевала про себя, разговаривала с ручьем и смотрела на тени, которые все удлинялись по мере того, как опускалось солнце. Когда багряные лучи заката осветили ее ветки, на аллее показался мальчик. Он двигался украдкой, осторожно оглядываясь. Перейдя луг и увидев около ручья Билли, мальчик подошел к нему.

— Пойди к мистеру Бэру, — таинственно прошептал он, — и попроси его потихоньку, так, чтобы никто не слышал, прийти сюда.

Билли кивнул и убежал, а мальчик вскарабкался на иву и тревожно огляделся по сторонам.

Через пять минут появился мистер Бэр. Он подошел к забору, встал на него и, облокотившись на край гнездышка, добродушно сказал:

— Очень рад видеть тебя, Джек. Но почему же ты не пришел прямо в дом?

— Мне хотелось сначала повидаться с вами, сэр. Дядя велел мне вернуться сюда. Я знаю, что виноват, но, надеюсь, ребята не будут слишком жестоки ко мне?

Бедному Джеку было крайне неловко. Он явно жалел о своем проступке, ему было стыдно, но он надеялся, что его примут не слишком сурово. Дядя отругал и жестоко высек Джека за то, что тот, в сущности, следовал его же примеру.

Мальчик просил, чтобы его не отсылали назад, но так как школа была дешевая, то мистер Форд настоял на своем. И Джек вернулся, но решил сначала повидаться с мистером Бэром, чтобы заручиться его покровительством.

— Я не могу отвечать за них, хоть постараюсь, чтобы они не были несправедливы к тебе. Если Дэну и Нэту, без всякой вины с их стороны, пришлось столько вынести, то, полагаю, что ты, действительно виноватый, должен подвергнуться наказанию, не так ли? — спросил мистер Бэр.

Он жалел Джека, но не хотел оставить безнаказанным проступок, которому трудно было найти оправдание.

— Да, это так. Но ведь я вернул деньги Томми и сказал, что раскаиваюсь. Разве этого мало? — недовольно спросил Джек. Он мог совершить низкий поступок, но был недостаточно смел, чтобы отвечать за его последствия.

— Конечно, мало. Я думаю, что тебе следует публично попросить прощения у всех троих мальчиков. Ты должен понимать, что в течение некоторого времени твои товарищи не смогут относиться к тебе с таким же доверием и так же дружески, как прежде. Но ты сможешь перенести это испытание, а я помогу тебе. Ложь и воровство — отвратительные недостатки, и я надеюсь, что этот случай послужит тебе полезным уроком. Я вижу, что ты стыдишься, — это хороший признак. Постарайся терпеливо перенести все, что тебя ждет, и снова заслужить доверие ребят.

— Я устрою аукцион и продам задешево все мои вещи, — сказал Джек, думая, что тем самым выкажет свое раскаяние.

— А лучше бы просто раздать их и начать жить по-новому. Будь честен в мыслях, на словах и на деле, и если даже ты не приобретешь ни цента этим летом, то все равно будешь богат осенью, — горячо сказал мистер Бэр.

Исполнить его предложение было очень тяжело, но Джек согласился: он понял, что обманом ничего не выиграешь, и очень хотел вернуть расположение товарищей.

— Хорошо, я так и сделаю, — сказал он с внезапной решимостью, которая понравилась мистеру Бэру.

— Отлично! А я помогу тебе. Пойдем и начнем сейчас же.

И мистер Бэр ввел провинившегося мальчика в прежний мирок, где его сначала приняли очень холодно. Но отношение к Джеку стало мало-помалу изменяться, когда он доказал, что полученный урок принес ему пользу и что он искренне желает исправиться.