Побег

1

Прошло три недели.

Люк ел. Он спал, просыпался, снова ел. Он быстро запомнил все меню и присоединялся к другим детям в саркастических аплодисментах, когда в нем что-то менялось. Несколько дней подряд над ним проводили опыты. Несколько дней подряд ему делали уколы. Несколько дней было и то и другое. Иногда не было ничего. От нескольких уколов его тошнило. Но его горло больше никогда не спазмировало, за что он был благодарен. Он болтался на игровой площадке. Он смотрел телевизор, подружился с Опрой, Эллен, Доктором Филом, Судьей Джуди. Он смотрел на Ю-Тьюбе видео с кошками, смотрящими на себя в зеркала, и собаками, которые ловили фрисби. Иногда он смотрел все это в одиночестве, иногда вместе с другими детьми. Когда Гарри заходил в свою комнату, Близняшки заходили вместе с ним и требовали мультфильмы. Когда Люк приходил в комнату Гарри, Близняшки почти всегда были там. Гарри не любил мультфильмы. Гарри был неравнодушен к рестлингу, видео с боями в клетке и гонкам НАСКАР. Его обычным приветствием Люку было: Посмотри на них. Близняшки раскрашивали картинки, надзиратели снабжали их бесконечными стопками раскрасок. Обычно они поддерживали разговор, но был один день, когда они не попадали в тему и много смеялись, и Люк решил, что они либо пьяны, либо под кайфом. Когда он спросил об этом Гарри, Гарри сказал, что они просто хотели попробовать. У него хватило такта выглядеть пристыженным, а когда Близняшек стошнило (в тандеме, как они делали все), у него хватило такта выглядеть еще более пристыженным. И он убрал раскардаш. Однажды Хелен сделала тройное сальто на батуте, засмеялась, поклонилась, а потом разрыдалась и уже не могла остановиться. Когда Люк попытался её утешить, она ударила его своими маленькими кулачками, бах-бах-бах. Какое-то время Люк обыгрывал в шахматы всех желающих, а когда это надоедало, находил способы проиграть, что было для него удивительно трудно.

Он чувствовал, что спит, даже когда бодрствовал. Он чувствовал, что его Ай-Кью снижается, в полной мере это ощущал, как вода вытекает из кулера, потому что кто-то оставил кран открытым. Он отмечал мгновения этого странного лета полосками дат на своем компьютере. Кроме просмотра видео на Ю-Тьюбе, он пользовался своим ноутбуком — за одним существенным исключением — только для того, чтобы переписываться онлайн с Джорджем или Хелен, когда те пребывали в своих комнатах. Он никогда сам не начинал такую переписку и старался отвечать как можно короче.

Да что с тобой такое, черт возьми?Как-то написала ему Хелен.

Ничего, ответил он.

Как ты думаешь, почему мы все еще в Передней Половине? Написал ему Джордж. Не то чтобы я жаловался.

Не знаю. Ответил Люк и отключился.

Он обнаружил, что нетрудно скрывать свое горе от надзирателей, лаборантов и врачей; они привыкли иметь дело с подавленными детьми. Но даже в своем глубоком горе он иногда думал о ярком образе, который создал Эйвери: канарейка, вылетающая из клетки.

Его скорбный сон наяву иногда был пронизан блестящими кусочками воспоминаний, которые всегда приходили неожиданно: отец поливает его из садового шланга; отец делает хитрый бросок, повернувшись спиной к корзине, и Люк перехватывает мяч, и они оба, смеясь, падают на траву; его мать приносит гигантский кекс, покрытый горящими свечами, к столу на его двенадцатый день рождения; его мать обнимает его и говорит: Ты становишься взрослым; его мать и отец танцуют на кухне как сумасшедшие, пока Рианна поет Пон де Реплей[133]. Эти воспоминания были прекрасны, и они жгли, как крапива.

Когда он не думал об убитой паре из Фэлкон Хайтс — грезил о них — Люк думал о клетке, в которой он находился, и о свободной птичке, которой стремился стать. Это были единственные моменты, когда его разум вновь обрел прежнюю четкость. Он замечал вещи, которые, казалось, подтверждали его веру в то, что Институт работал в инерционном скольжении, как ракета, которая выключает свои двигатели, как только достигает необходимой скорости. Например, колпаки из черного стекла, оберегающие камеры наблюдения на потолке в коридоре. Большинство из них были грязными, как будто их давно не мыли. Особенно это касалось пустынного Западного крыла. Камеры внутри, вероятно, все еще работали, но картинка, которую они давали, была бы в лучшем случае размытая. Тем не менее, похоже, Фреду и его товарищам-уборщикам — Морту, Конни, Джоэду — не было приказано их мыть, а это означало, что тем, кто должен был следить за коридорами, было наплевать, если картинка становилась размытой.

Люк проводил свои дни с опущенной головой, делая то, что ему говорили без возражений, но когда он не находился в своей комнате, то становился маленьким кувшином с большими ушами. Большая часть того, что он слышал, была бесполезной ерундой, но он все равно все впитывал. Брал информацию и прятал. Например, сплетни. Типа, что доктор Эванс постоянно преследует доктора Ричардсон, пытаясь завязать разговор, офигевший настолько (по выражению надзирателя Нормы), чтобы задать вопрос, а не прикоснется ли Фелиция Ричардсон к его десятифутовому шесту. А еще, что Джо и два других надзирателя, Чед и Гэри, иногда использовали жетоны, которые не отдавали детям, чтобы добывать винцо и маленькие бутылочки с алкогольным лимонадом из торгового автомата в Восточной комнате отдыха. Иногда они говорили о своих семьях или о пьянках в баре под названием Аутлоу Кантри, где играла живая музыка — Если можно назвать это музыкой, — Люк однажды подслушал, как надзирательница по имени Шерри говорила об этом с фальшиво улыбающейся Глэдис. Этот бар, известный мужчинам-лаборантам и надзирателям под названием Кант, находился в городке под названием Деннисон Ривер Бенд. Люк не мог точно определить, как далеко находится этот город, но думал, что до него миль двадцать пять, самое большее тридцать, потому что все они ездили туда, когда у них было свободное время.

Люк запоминал имена и фамилии, когда слышал их. Доктор Эванс — Джеймс, доктор Хендрикс — Дэн, Тони — Фиццейл, Глэдис — Хиксон, Зик — Ионидис. Если он когда-нибудь выберется отсюда, если эта канарейка когда-нибудь вылетит из клетки, он надеялся, что у него будет полный список, когда он будет давать показания против этих придурков в суде. Он понимал, что это всего лишь фантазия, но она не давала ему покоя.

Теперь, когда он вел себя как хороший мальчик, его иногда, на короткое время, оставляли одного на Уровне В, всегда с предупреждением оставаться на месте. Он кивал, давал лаборанту время уйти по своим делам, а потом уходил сам. На нижних этажах было много камер, и все они содержались в чистоте и порядке, но ни одна сигнализация не сработала, и ни один надзиратель не бросился по коридору, размахивая своим шокером. Дважды его ловили, во время прогулки, и приводили обратно, один раз с руганью, а другой — с небрежным шлепком по затылку.

В одной из таких экспедиций (он всегда старался выглядеть скучающим и бесцельным, как ребенок, просто убивающий время перед очередным экспериментом или получением разрешения вернуться в свою комнату) Люк обнаружил настоящее сокровище. В комнате МРТ, которая в тот день была пуста, он заметил одну из карточек, с помощью которых они управляли лифтом, лежащую наполовину скрытой под монитором компьютера. Он прошел мимо стола, поднял её и сунул в карман, заглянув в пустую трубу МРТ. Он ожидал, что карта начнет кричать Вор, вор, когда он будет покидать комнату (как волшебная арфа в Джеке и бобовом стебле[134], которую мальчик украл у великана), но ничего не произошло, ни тогда, ни позже. Разве они не следили за этими картами? Казалось, что нет. Или, может быть, она была просрочена, так же бесполезна, как становилась бесполезна ключ-карта отеля, когда гость, для которого она была закодирована компьютером, выезжал.

Но когда днем позже Люк попробовал открыть карточкой двери лифта, то с радостью обнаружил, что она рабочая. Когда на следующий день, на него, заглядывающего в комнату на Уровне Г, в которой находился погружной бак, наткнулась доктор Ричардсон, он ожидал наказания — может быть, тычка шокером, который она держала в кобуре под белым халатом, который обычно носила, может быть, тумаков от Тони или Зика. Вместо этого она сунула ему жетон, за что он её поблагодарил.

— Я еще в нем не бывал, — сказал Люк, указывая на бак. — Это ужасно?

— Нет, это весело, — сказала она, и Люк широко ей улыбнулся, как будто действительно поверил в ее чушь. — А теперь, что ты здесь делаешь?

— Да вот шел с одним из надзирателей. Я не знаю, каким именно. Наверное, он забыл свой бейджик. И он куда-то потерялся.

— Понятно, — сказала она. — Если бы ты знал его имя, мне пришлось бы о нем доложить, и у него возникли бы проблемы. А что после этого? Бумаги, бумаги, бумаги. — Она закатила глаза, и Люк бросил на нее взгляд, в котором читалось сочувствие. Она отвела его обратно к лифту, спросила, где он должен быть, и он ответил, что на Уровне Б. Она подвезла его, спросила, как его боль, и он ответил, что все в порядке, все прошло.

Карта также привела его на Уровень Д, где было много механического дерьма, но когда он попытался спуститься ниже — там было и ниже, он слышал разговоры об Уровнях Е и Ж — приятный голос Мисс Лифт сообщил ему, что доступ запрещен. Ну и ладно. Не попробуешь — не узнаешь.

В Передней Половине не проводили бумажных тестов, но снимали множество энцефалограмм. Иногда доктор Эванс собирал детей в группы, но не часто. Однажды, когда над Люком ставили персональные опыты, доктор Эванс вдруг поморщился, приложил руку к животу и сказал, что сейчас вернется. Он велел Люку ничего не трогать и бросился вон. Чтобы сбросить груз, предположил Люк.

Он осмотрел экраны компьютеров, пробежал пальцами по паре клавиатур, подумал, не стоит ли немного с ними повозиться, решил, что это плохая идея, и направился к двери. Он выглянул как раз в тот момент, когда открылся лифт и оттуда вышел большой лысый парень все в том же дорогом коричневом костюме. Или, может быть, это был немного другой костюм. Насколько Люк знал, у Стэкхауса был целый шкаф дорогих коричневых костюмов. В руке у него была пачка бумаг. Он пошел по коридору, шаркая ногами, и Люк быстро ретировался. В-4, кабинет с аппаратами для ЭЭГ и ЭКГ, имел небольшую нишу для оборудования, уставленную полками с различными принадлежностями. Люк вошел туда, не зная, было ли это обыкновенным предчувствием, одной из его новых ТП-мозговых волн или просто старой доброй паранойей. В любом случае, он успел как раз вовремя. Стэкхаус просунул голову внутрь, огляделся и вышел. Люк подождал, чтобы убедиться, что он не собирается возвращаться, затем вернулся на место и сел рядом с электроэнцефалографом.

Через две-три минуты в кабинет влетел Эванс в белом лабораторном халате. Его щеки пылали, а глаза были широко раскрыты. Он схватил Люка за рубашку.

— Что сказал Стэкхаус, когда увидел тебя здесь одного? Быстро говори!

— Он ничего не сказал, потому что не увидел меня. Я высматривал вас за дверью, а когда мистер Стэкхаус вышел из лифта, я вошел туда. — Он указал на нишу с оборудованием, потом поднял на Эванса широко раскрытые невинные глаза. — Я не хотел, чтобы у вас были неприятности.

— Хороший мальчик, — сказал Эванс и похлопал его по спине. — У меня был зов природы, и я был уверен, что тебе можно доверять. А теперь давай проведем этот тест, хорошо? Затем ты сможешь подняться наверх и поиграть с друзьями.

Прежде чем позвать Иоланду, еще одного надзирателя (фамилия: Фримен), чтобы проводить его обратно на Уровень А, Эванс дал Люку дюжину жетонов и еще раз сердечно похлопал по спине.

— Это ведь останется нашим маленьким секретом?

— Само собой, — сказал Люк.

Он действительно думает, что нравится мне, — удивился Люк. — Как вам такая хреноверть? Надо обязательно рассказать об этом Джорджу.

 

2

Только он этого не сделал. В тот вечер за ужином сидели двое новых детей, а один старый пропал. Джорджа увели, насколько понял Люк, пока он прятался от Стэкхауса в нише с оборудованием.

— Он там с остальными, — прошептал Эйвери Люку в ту ночь, когда они лежали в постели. — Ша говорит, что он плачет, потому что напуган. Она сказала ему, что это нормально. Она сказала ему, что они все напуганы.

 

3

Два или три раза во время своих экспедиций Люк останавливался возле комнаты отдыха Уровня Б, где беседы сотрудников всегда были интересными и содержательными. Комнатой пользовался в основном внутренний персонал Института, но иногда там отдыхали и другие, — группы извне, — прибывавшие время от времени с дорожными сумками, на ручках которых не было багажных квитанций авиакомпании. Когда внутренний персонал видел Люка — один раз он сделал вид, что пьет из соседнего фонтанчика, другой — что читает плакат о гигиене, — большинство смотрело сквозь него, как будто он был не более чем предметом мебели. Люди же, представлявшие группы извне, смотрели на него очень сурово, и Люк все больше убеждался, что это Институтские охотники-собиратели. Это было здравой мыслью, потому что теперь в Западном крыле было больше детей. Однажды Люк подслушал, как Джо говорил Хададу — они были хорошими друзьями, — что Институт похож на прибрежный городок на Лонг-Айленде, где он вырос.

— Иногда прилив, — сказал он, — иногда отлив.

— В последнее время чаще бывает отлив, — ответил Хадад, и, возможно, это было правдой, но по мере того, как тянулся июль, определенно приходил прилив.

Некоторые из групп извне были трио, некоторые — квартеты. Люк ассоциировал их с военными, возможно, только потому, что у всех мужчин были короткие волосы, а у женщин они были туго стянуты на затылке и заколоты сзади. Он услышал, как санитар назвал одну из этих групп Изумрудными. Лаборант назвал еще одну Рубиново-красными. Эта последняя группа была трио — две женщины и мужчина. Он уже знал, что Рубиново-красные — это группа, которая приехала в Миннеаполис, чтобы убить его родителей и похитить его самого. Он попытался узнать их имена, прислушиваясь не только ушами, но и разумом, и получил только одно: женщину, которая брызнула ему в лицо в последнюю ночь в Фэлкон Хайтс, звали Мишель. Когда она увидела его в коридоре, склонившегося над питьевым фонтанчиком, ее взгляд скользнул мимо него… потом вернулся на минуту или две.

Мишель.

Еще одно имя, которое надо запомнить.

Люку не потребовалось много времени, чтобы получить подтверждение своей теории о том, что это были люди, которым была поручена доставка свежих TП и TK. Группа Изумрудных была в комнате отдыха, и когда Люк стоял снаружи, в десятый раз читая плакат по гигиене, он услышал, как один из мужчин сказал, что они должны выдвигаться, чтобы сделать быструю выемку в Миссури. На следующий день сбитая с толку четырнадцатилетняя девочка по имени Фрида Браун присоединилась к их разрастающейся группе в Западном крыле.

— Мне здесь не место, — сказала она Люку. — Это ошибка.

— Хотелось бы, чтобы это было так, — ответил Люк, а затем рассказал ей, как она может получить жетоны. Он не был уверен, что она это понимает, но, в конце концов, поймет. Доходило до всех.

 

4

Казалось, никто не возражал против того, что Эйвери спит в комнате Люка почти каждую ночь. Он был почтальоном, и Люку он приносил письма от Калиши из Задней Половины, послания, доставляемые через телепатию, а не почту Соединенных Штатов. Факт убийства его родителей был еще слишком свеж и болезненен, чтобы эти письма могли пробудить Люка от полусонного состояния, но новости, которые они содержали, были тревожными. Они также были и поучительными, хотя Люк мог бы обойтись и без этих знаний. В Передней Половине детей проверяли и наказывали за плохое поведение; в Задней Половине их заставляли работать. Использовали. И, казалось, мало-помалу, разрушали.

Фильмы вызывали головные боли, и головные боли длились все дольше и становились все хуже после каждого из них. Джордж был в порядке, когда его привели в Заднюю Половину, просто напуган, по словам Калиши, но после четырех или пяти дней точек, фильмов и болезненных уколов у него также начались головные боли.

Фильмы показывали в небольшом просмотровом зале с мягкими удобными сиденьями. Они начинали со старых мультфильмов — иногда Роад Раннер, иногда Багз Банни, иногда Гуффи и Микки. А потом, после разминки, начиналось настоящее шоу. Калиша думала, что фильмы были короткометражными, максимум по полчаса, но сказать точно было трудно, потому что она была одурманена лекарствами во время просмотра и головной болью после него. Они все были одурманены.

В её первые два пребывания в просмотровом зале, дети из Задней Половины получили сдвоенный сеанс. Звездой первого фильма был мужчина с редеющими рыжими волосами. Он был одет в черный костюм и водил блестящую черную машину. Эйвери попытался показать эту машину Люку, но Люк получил лишь размытое изображение, возможно, потому, что это было все, что Калиша смогла послать. И все же он решил, что это лимузин или Таун Кар[135], потому что Эйвери сказал, что пассажиры рыжеволосого мужчины всегда ездят сзади. Кроме того, парень открывал двери, когда они входили и выходили. В большинстве случаев пассажиры были одними и теми же, в основном старые белые парни, но один из них был помоложе, со шрамом на щеке.

— Ша говорит, что все его пассажиры — завсегдатаи, — прошептал Эйвери, когда они с Люком лежали в постели. — Она говорит, что дело происходит в Вашингтоне, потому что мужчина проезжает мимо Капитолия и Белого дома, и иногда она видит ту большую каменную иглу.

— Памятник Вашингтону.

— Да, его.

Ближе к концу этого фильма Рыжий сменил черный костюм на обычную одежду. Они видели, как он катался на лошади, потом катал маленькую девочку на качелях, потом ел мороженое с маленькой девочкой на скамейке в парке. После этого на экране появился доктор Хендрикс, держа в руках незажженный бенгальский огонь.

Звездой второго кино был человек в том, что Калиша назвала арабским головным убором, что, вероятно, могло быть кеффией[136]. Он был на улице, потом в уличном кафе пил чай или кофе из стакана, потом произносил речь, потом качал за руки маленького мальчика. Однажды он был на телевидении. Фильм закончился тем, что доктор Хендрикс поднял незажженный бенгальский огонь.

На следующее утро Ша и остальные просмотрели мультфильм Сильвестр и Твити, а затем пятнадцать или двадцать минут наблюдали за рыжеволосым водителем лимузина. Потом обедали в кафешке Задней Половины, где были бесплатные сигареты. На следующий день был Поросенок Порки, после которого снова был араб. Каждый фильм заканчивался доктором Хендриксом и незажженным бенгальским огнем. В ту ночь им сделали несколько уколов и выдали новую порцию точек. Потом их отвели обратно в кинозал, где они двадцать минут смотрели фильмы про автокатастрофы. После каждой аварии доктор Хендрикс появлялся на экране, держа в руках незажженный бенгальский огонь.

Люк, убитый горем, но вовсе не глупый, начинал понимать. Это было безумием, но не большим безумием, чем иметь редкую возможность узнавать, что происходит в головах других людей. Кроме того, это многое объясняло.

— Калиша говорит, что она думает, что потеряла сознание и видела сон, пока происходили аварии, — прошептал Эйвери на ухо Люку. — Только она не уверена, что это был сон. Она говорит, что дети — она, Ники, Айрис, Донна, Лен и некоторые другие — стояли в этих точках, обнявшись и склонив друг к другу головы. Она говорит, что там был доктор Хендрикс, и на этот раз он зажег бенгальский огонь, и это было страшно. Но пока они оставались вместе, держась друг за друга, их головы не болели. Но она говорит, что это, скорее всего, был сон, потому что она проснулась в своей комнате. Комнаты в Задней Половине не похожи на наши. Их запирают на ночь. — Эйвери сделал паузу. — Я не хочу сегодня больше об этом говорить, Люки.

— Хорошо. Давай спать.

Эйвери так и сделал, но Люк долго лежал без сна.

На следующий день он, наконец, использовал свой ноутбук для чего-то большего, чем проверка дат, переписки с Хелен или просмотра Коня БоДжека[137]. Он зашел на Мистера Гриффина, а через Мистера Гриффина — на сайт Нью-Йорк Таймс, который сообщил ему, что он может прочитать десять бесплатных статей, прежде чем будет переведен на платные страницы. Люк не знал точно, что он ищет, но был уверен, что узнает, когда увидит. И он обнаружил то, что предполагал. Заголовок на первой странице номера от 15 июля гласил: член палаты представителей Берковиц скончался от полученных ран.

Вместо того чтобы читать эту статью, Люк отправился в предыдущий день. Заголовок гласил: Подающий надежды ЧЛЕН ПАЛАТЫ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ Марк Берковиц получил тяжелые увечья в автокатастрофе. Там была фотография. У Берковица, члена палаты представителей США от штата Огайо, были черные волосы и шрам на щеке от раны, полученной в Афганистане. Люк быстро прочитал статью. В ней говорилось, что Линкольн Таун Кар, в котором ехал Берковиц, направляясь на встречу с высокопоставленными лицами из Польши и Югославии, внезапно потерял управление и врезался в бетонную опору моста. Водитель погиб мгновенно; неназванные источники из больницы Мед Стар описали травмы Берковица как «чрезвычайно серьезные». В статье не говорилось, был ли водитель рыжим, но Люк знал, что был, и был уверен, что какой-то парень в одной из арабских стран скоро умрет, если уже не умер. Или, может быть, он собирается убить кого-то очень важного.

Растущая уверенность Люка в том, что его и других детей готовят к использованию в качестве психических дронов — да, даже безобидного Эйвери Диксона, который не сказал бы «бу» даже гусю, — начала выводить Люка из состояния полного ступора, но потребовалось ужас-шоу с Гарри Кроссом, чтобы полностью пробудить его от горестного сна.

 

5

На следующий вечер в кафешке за ужином сидело четырнадцать или пятнадцать ребят, кто-то разговаривал, кто-то смеялся, кто-то плакал или кричал. В каком-то смысле, подумал Люк, пребывание в Институте было похоже на пребывание в древней психиатрической лечебнице, где сумасшедших просто держали взаперти и никак не лечили.

Гарри поначалу там не было, не было его и на обеде. Обычно Люк старался не обращать внимания на Большого Бегемота, но не заметить его за обедом было трудно. Герда и Грета всегда сидели рядом, по обе стороны, в своих одинаковых костюмах, наблюдая сияющими глазами за тем, как он разглагольствует о НАСКАР, рестлинге, своих любимых шоу и жизни «низов Сельмы[138]». Если бы кто-нибудь велел ему заткнуться, маленькие близняшки бросили бы убийственный взгляд на перебивающего.

В этот вечер Близняшки ужинали вдвоем, и вид у них был недовольный. Однако они забронировали для Гарри место, — как всегда между собой, — и когда он медленно вошел, покачивая животом и лоснясь от загара, они бросились к нему с приветственными криками. Но в этот раз он, как показалось, их не заметил. В его глазах был отсутствующий взгляд, и они, казалось, смотрели в разные стороны, что делать глазам не полагается. Его подбородок блестел от слюны, а на ширинке брюк виднелось мокрое пятно. Разговоры замерли. Вновь прибывшие выглядели озадаченными и испуганными; те, кто пробыл здесь достаточно, чтобы сдать хотя бы один анализ, бросали друг на друга обеспокоенные взгляды.

Люк и Хелен обменялись взглядами.

— С ним все будет хорошо, — сказала она. — Некоторые дети переносят опыты хуже, некоторые…

Рядом с ней сидел Эйвери. Теперь он взял ее за руку обеими руками. Он говорил с жутким спокойствием.

— С ним не все хорошо. И он никогда уже не будет в полном порядке.

Гарри вскрикнул, упал на колени и ударился лицом о пол. Из его носа и губ брызнула кровь, прямо на линолеум. Он сначала задрожал, потом забился в судорогах, вытягивая ноги и пластаясь в форме буквы Y, при этом размахивая руками. Он начал издавать рычащие звуки — не как животное, а как двигатель, застрявший на низкой передаче и набирающий обороты. Он перевернулся на спину, все еще рыча и разбрызгивая кровавую пену из разбитых губ. Его зубы скрежетали.

Маленькие Близняшки начали визжать. В тот момент, когда Глэдис выбегала из коридора, а Норма — из-за древнего стола, одна из них опустилась на колени и попыталась обнять Гарри. Его огромная правая рука поднялась, оттянулась назад и со свистом полетела вперед. Он со страшной силой ударил девочку по лицу, и она отлетела в сторону. Ее голова с глухим стуком ударилась о стену. Другая Близняшка с криком бросилась к сестре.

В кафешке поднялся шум. Люк и Хелен остались сидеть на месте, Хелен обняла Эйвери за плечи (похоже, больше для того, чтобы успокоить себя, чем маленького мальчика; Эйвери казался невозмутимым), но многие другие дети собрались вокруг огромного мальчика. Глэдис оттолкнула парочку из них и прорычала: «Назад, идиоты!» Сегодня на её лице не было даже тени намека на фальшивую улыбку для большого Г.

Теперь появились и другие сотрудники Института: Джо и Хадад, Чед, Карлос, парочка, которую Люк не знал, включая одного в штатском, который, должно быть, только что вышел на дежурство. Тело Гарри поднималось и опускалось в гальванических судорогах, как будто пол был наэлектризован. Чед и Карлос прижали руки Гарри к полу. Хадад ткнул шокером в солнечное сплетение, и когда это не остановило судороги, Джо ткнул своим шокером в шею Гарри, электрический треск был слышен даже за бормотанием сбитых с толку голосов. Гарри обмяк. Его глаза выпучились из-под полуопущенных век. Из уголков рта капала пена. Кончик его языка высунулся наружу.

— С ним все в порядке, ситуация под контролем! — Взревел Хадад. — Возвращайтесь к своим столам! С ним все в порядке!

Дети немного отодвинулись от места происшествия, теперь все стояли молча, просто наблюдая. Люк наклонился к Хелен и тихо проговорил:

— Я не думаю, что он дышит.

— Может, и так, а может, и нет, — сказала Хелен, — но ты посмотри туда. — Она указала на Близняшку, которая ударилась об стену. Люк увидел, что глаза девочки остекленели, а голова в неестественном положении висела на шее. Кровь стекала по одной из ее щек и капала на плечо платья.

— Проснись! — Закричала другая Близняшка, и начала её трясти. Столовое серебро вихрем полетело со столов, дети и надзиратели пригнулись. — Проснись, Гарри не хотел тебя обидеть, проснись, проснись!

— Кто из них кто? — Спросил Люк у Хелен, но ответил ему Эйвери, все тем же устрашающе спокойным голосом.

— Та, что с криками швыряется столовым серебром, — Герда. Мертвая — это Грета.

— Она не умерла, — сказала Хелен потрясенным голосом. — Этого не может быть.

Ножи, вилки и ложки взлетали к потолку (я никогда не мог сделать ничего подобного, подумал Люк), а затем с грохотом падали.

— И все же это так, — деловито сказал Эйвери. — И Гарри тоже. — Он встал, держа за руки Хелен и Люка, — мне нравился Гарри, пусть даже он и ударил меня. Я больше не голоден. — Он переводил взгляд с одного на другого. — И вы, видимо, тоже, ребята.

Все трое ушли незамеченными, оставив кричащую Близняшку и ее мертвую сестру позади. Доктор Эванс вышел из лифта и зашагал по коридору, выглядя встревоженным и расстроенным. Наверное, он ужинал, — подумал Люк.

Позади них Карлос кричал:

— Все в полном порядке, ребята! Успокойтесь и заканчивайте свой ужин, все просто отлично!

— Его убили точки, — сказал Эйвери. — Доктор Хендрикс и доктор Эванс не должны были показывать ему точки, даже если он и был розовым. Может быть, его НФГМ был слишком высоким. А может, это было что-то другое, вроде аллергии.

— Что такое НФГМ? — Спросила Хелен.

— Не знаю. Я знаю только, что если у детей он слишком высокий, они не должны получать Больших уколов пока не попадут в Заднюю Половину.

— А ты? — Спросила Хелен, поворачиваясь к Люку.

Люк покачал головой. Калиша упомянула об этом однажды, и он слышал, как это выражение упоминалось кое-кем из врачей во время его странствий коридорами Института. Он думал о том, чтобы погуглить, что такое НФГМ, но опасался, что это может вызвать ненужную панику.

— Тебе ведь никогда их не делали, да? — Спросил Люк у Эйвери. — Больших уколов? Специальных опытов?

— Нет. Но я еще с этим познакомлюсь. В Задней Половине. — Он торжественно посмотрел на Люка. — У доктора Эванса могут быть неприятности из-за того, что он сделал с Гарри. Я надеюсь, что так и будет. Я до смерти боюсь точек. И Больших уколов. Могущественных уколов.

— Я тоже, — сказала Хелен. — Уколы, которые я уже получила, итак были достаточно хреновыми.

Люк подумал о том, чтобы рассказать Хелен и Эйвери об уколе, от которого у него перехватило горло, или о двух, от которых его стошнило (он видел эти проклятые точки каждый раз, когда его тошнило), но по сравнению с тем, что только что произошло с Гарри, все это выглядело слишком мелким.

— Дорогу, ребята, — сказал Джо.

Они стояли у стены возле плаката: Я РЕШИЛ быть счастливым. Джо и Хадад прошли мимо них с телом Гарри Кросса. На руках у Карлоса была маленькая девочка со сломанной шеей. Её голова болталась взад и вперед по его руке, а волосы свисали вниз. Люк, Хелен и Эйвери наблюдали за ними, пока они не вошли в лифт, и Люк поймал себя на мысли, что Институтский морг находится на Уровне Д или Е.

— Она была похожа на куклу, — услышал Люк свой голос. — Она была похожа на свою собственную куклу.

Эйвери, чье жуткое, сибиллиное[139] спокойствие на самом деле было результатом шока, заплакал.

— Я иду в свою комнату, — сказала Хелен. Она похлопала Люка по плечу и поцеловала Эйвери в щеку. — Увидимся завтра, ребята.

Только они не увиделись. Надзиратели в красных халатах пришли за ней этой ночью, и на утро Люк обнаружил, что ее больше нет.

 

6

Эйвери помочился, почистил зубы, надел пижаму, которую теперь хранил в комнате Люка, и забрался в его постель. Люк закончил все свои дела в ванной, сел рядом с Эйвестером и выключил свет. Он прижался лбом ко лбу Эйвери и прошептал:

— Я должен выбраться отсюда.

Как?

Не произнесенное вслух слово, но то, что на мгновение вспыхнуло в его сознании, а затем исчезло. Теперь Люк стал немного лучше улавливать мысли, но он мог делать это только тогда, когда Эйвери был рядом, а иногда и вовсе не мог. Точки — по словам Эйвери, это были Огни Штази — дали ему некоторый толчок, но не так чтобы очень. Точно так же, как и его ТК никогда не был сильным. Его Ай-Кьюмог быть выше крыши, но с точки зрения экстрасенсорных способностей, он был полный ноль. Мне бы не помешало чуточку побольше способностей, — подумал он, и тут ему в голову пришла одна из старых дедушкиных поговорок: Хотелки в одной руке, дерьмо в другой, посмотрим, какая из них заполнится первой.

— Не знаю, — ответил Люк. Но он точно знал, что пробыл здесь слишком долго — дольше, чем Хелен, а ее уже нет. Скоро они придут и за ним.

 

7

Посреди ночи Эйвери вытряхнул Люка из сна о Грете Уилкокс — Грета лежала, прижавшись к стене, и голова ее была не на положенном месте. Это был не тот сон, который ему было жаль прерывать. Эйвестер прижался к нему, согнув колени и острые локти, дрожа, как собака, застигнутая грозой. Люк включил прикроватную лампу. Глаза Эйвери наполнились слезами.

— Что случилось? — Спросил Люк. — Плохой сон?

— Нет. Они разбудили меня.

— Кто? Люк огляделся, но комната была пуста, а дверь закрыта.

— Ша. И Айрис.

— Ты слышишь Айрис так же хорошо, как Калишу? — Это было что-то новенькое.

— Раньше не мог, но… сначала им показывают фильмы, потом — точки, потом — бенгальский огонь, потом у них происходят эти групповые сеансы в их головах, я рассказывал тебе об этом…

— Ну да.

— Обычно после этого становится лучше, головные боли на некоторое время проходят, но к Айрис они вернулись, как только групповой сеанс закончился, и это было так плохо, что она начала кричать не останавливаясь. — Голос Эйвери поднялся выше обычного, дрожа так, что Люк почувствовал холод во всем теле. Моя голова, моя голова, она раскалывается, о, моя бедная голова, остановите это, кто-нибудь, остановите…

Люк крепко встряхнул Эйвери.

— Потише. Возможно, они подслушивают.

Эйвери сделал несколько глубоких вдохов.

— Жаль, что ты не слышишь меня в своей голове, как Ша. Тогда я мог бы все тебе рассказать и показать. Говорить вслух мне тяжело.

— Попытайся.

— Ша и Ники пытались её успокоить, но не смогли. Она расцарапала Ша и пыталась ударить Ники. Потом пришел доктор Хендрикс — он был в пижаме — и позвал парней в красном. Они собирались забрать Айрис.

— В Заднюю Половину Задней Половины?

— Думаю, да. Но потом ей стало лучше.

— Может, ей дали болеутоляющее? Или успокоительное.

— Я так не думаю. Я думаю, ей просто стало лучше. Может, Калиша ей помогла?

— Не спрашивай меня, — сказал Люк. — Откуда мне знать?

Но Эйвери не слушал.

— Возможно, есть способ помочь. Способ, с помощью которого они могут… — Он замолчал. Люку показалось, что он снова засыпает. Потом Эйвери пошевелился и сказал: — Там происходит что-то очень плохое.

— Там все плохое, — сказал Люк. — Фильмы, уколы, точки… все плохое.

— Да, но это что-то другое. Нечто худшее. Типа… Я не знаю…

Люк прижался лбом к лицу Эйвери и прислушался изо всех сил. То, что он уловил, было звуком самолета, пролетающего высоко над головой.

— Звук? Что-то типа гула?

— Да! Но не как самолет. Больше похоже на пчелиный улей. Этот гул. Я думаю, что он исходит из Задней Половины Задней Половины.

Эйвери поерзал на кровати. В свете лампы он больше не был похож на ребенка, он был похож на встревоженного старика.

— Головные боли становятся все хуже и хуже и длятся все дольше и дольше, потому что они не перестают заставлять смотреть их на точки… Ну, знаешь, тот свет… и они не перестают делать им уколы и заставлять смотреть фильмы.

— И бенгальский огонь, — добавил Люк. — Они должны смотреть на него, потому что это спусковой крючок.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Давай спать.

— Не думаю, что смогу.

— Попытайся.

Люк обнял Эйвери и уставился в потолок. Он вспомнил старый блюз, который иногда пела его мать: Я была твоей с самого начала, ты забрал мое сердце. У тебя все самое лучшее, так какого черта, давай, детка, забирай и остальное.

Люк все больше убеждался, что именно для этого они и существуют: чтобы у них отобрали самое лучшее. Их вооружали здесь, и использовали там, пока они не опустошались. Затем их переводили в Заднюю Половину Задней Половины, где они присоединялись к пчелиному улью… чем бы этони было.

Такого не может быть, сказал он себе. Вот только люди говорили, что заведений, подобных Институту, тоже не может быть, уж точно не в Америке, а если нечто подобное и попытаются создать, то слухи об этом обязательно просочатся, потому что в наши дни невозможно сохранить что-либо в секрете; кто-то обязательно да проболтается. Но он был здесь. Все они были здесь. Мысль о Гарри Кроссе, валявшемся с пеной у рта на полу кафешки, была ужасна, вид этой безобидной маленькой девочки, склонившей голову набок и уставившейся остекленевшими глазами был еще хуже, но ничто из того, о чем он мог думать, не было так ужасно, как мысль о том, что над ним будут издеваться снова и снова, пока он, наконец, не станет частью пчелиного улья. Если верить Эйвестеру, это чуть было не случилось с Айрис сегодня вечером, и это скоро случится с Ники, сердцеедом, и остряком Джорджем.

И Калишей.

Люк, наконец, заснул. Когда он проснулся, завтрак уже давно прошел, и он лежал в постели один. Люк пробежал по коридору и ворвался в комнату Эйвери, уверенный в том, что его там уже нет, но плакаты Эйвестера все еще висели на стенах, а его Джи-Ай-Джо все еще стояли на прикроватном столике, этим утром приготовившись к схватке.

Люк вздохнул с облегчением, а затем съежился, когда его ударили по затылку. Он обернулся, и увидел Вайнону (фамилия: Бриггс).

— Оденься, молодой человек. Мне неинтересно видеть мужчину в нижнем белье, если ему не исполнилось, по меньшей мере, двадцать два года, и он не накачан. Ты явно не один из них.

Она подождала, пока он уйдет. Люк показал ей палец (он держал его спрятанным у себя на груди, вместо того чтобы демонстрировать в наглую, но все равно это было приятно) и вернулся в свою комнату, чтобы одеться. Далеко в конце коридора, там, где он встречался с соседним коридором, он увидел корзину для белья Дандукс. Она могла принадлежать Джолин или одной из других горничных, которые помогали справляться с нынешним наплывом «гостей», но он знал, что это была Морин. Она вернулась.

 

8

Увидев ее пятнадцать минут спустя, Люк подумал: Эта женщина больна серьезнее, чем я думал.

Она убиралась в комнате Близняшек, снимала постеры с диснеевскими принцами и принцессами и аккуратно складывала их в картонную коробку. Кровати маленьких девочек уже были разобраны, простыни сложены в корзину Морин вместе с другим грязным бельем, которое она собрала.

— А где Герда? — Спросил Люк. Он также задавался вопросом, где были Грета и Гарри, не говоря уже о других, которые могли умереть в результате этих дурацких экспериментов. Может быть, где-то в этой адской дыре есть крематорий? Может быть, на Уровне Е? Если так, то здесь должны быть самые современные фильтры, иначе он почувствовал бы запах дыма, исходящий от горящих детей.

— Не задавай мне вопросов, и мне не придется тебе лгать. Убирайся отсюда, парень, и занимайся своими делами. — Ее голос был резким и сухим, пренебрежительным, но все это было показным. Даже низкопробная телепатия может оказаться полезной.

Люк взял яблоко из вазы с фруктами в кафешке и пачку конфето-сигарет Раундапс (курИТЕ так же, как папа) из одного из торговых автоматов. Пачка конфето-сигарет заставила его заскучать по Калише, но и позволила почувствовать себя ближе к ней. Он выглянул на площадку, где восемь или десять ребятишек использовали оборудование — полная чаша, по сравнению с тем, когда здесь появился сам Люк. Эйвери сидел на одной из площадок, окружавших батут, положив голову на грудь и закрыв глаза, и крепко спал. Люк не удивился. У маленького говнюка была тяжелая ночь.

Кто-то хлопнул его по плечу, сильно, но не недружелюбно. Люк обернулся и увидел Стиви Уиппла — одного из новеньких. — Чувак, прошлым вечером случилась настоящая хрень, — сказал Стиви. — Ну, знаешь, тот большой рыжий парень и маленькая девочка.

— Не говори мне об этом.

— А сегодня утром пришли те парни в красных униформах и увели панк-рок девчонку в Заднюю Половину.

Люк посмотрел на Стиви в молчаливом ужасе.

— Хелен?

— Да, ее. Это место отстой, — сказал Стиви, глядя на игровую площадку. — Жаль, что у меня нет, например, гидрокостюма. Я плаваю так быстро, что у тебя закружится голова.

— А еще реактивных ботинок и бомбы, — сказал Люк.

— Чего?

— Чтобы разбомбить ублюдков, а потом улететь.

Стиви обдумал это, его лунообразное лицо расслабилось, потом рассмеялся.

— Прикольно. Да, разбомбить их, а потом смыться отсюда к чертовой матери. Эй, у тебя нет лишнего жетона? Я проголодался, и я не очень люблю яблоки. Я больше люблю Твикс. Или Луковые Кольца. Луковые кольца — это круто.

Люк, который получил много жетонов, пока полировал свой имидж хорошего мальчика, дал Стиви Уипплу три и сказал ему, чтобы тот проваливал.

 

9

Вспомнив, как он впервые увидел Калишу, и, возможно, чтобы отметить это событие, Люк вошел внутрь здания, сел рядом с автоматом со льдом и сунул в рот одну из конфето-сигарет. Он досасывал уже вторую, когда появилась Морин с корзиной, наполненной свежими простынями и наволочками.

— Как ваша спина? — Спросил ее Люк.

— Хуже, чем когда-либо.

— Плохо. Вот же фигня.

— У меня есть таблетки. Они немного помогают. — Она наклонилась и схватила себя за голени, отчего ее лицо оказалось рядом с лицом Люка.

— Они забрали мою подругу Калишу, — прошептал он. — Ники и Джорджа. Хелен, её забрали только сегодня. — Большинство его друзей ушли. И кто теперь самый старый ветеран Передней Половины Института? Ну, конечно же — Люк Эллис.

— Я знаю. — Она тоже шептала. — Я была в Задней Половине. Мы не можем больше здесь встречаться и разговаривать, Люк. Они заподозрят неладное.

В этом, казалось, был смысл, но все равно все это было как-то странно. Как Джо и Хадад, Морин все время разговаривала с детьми и давала им жетоны, когда они у нее были. И разве не было других мест, мертвых зон, где не доставала звуковая прослушка. Конечно же, были, Калиша об этом говорила.

Морин встала и потянулась, уперев руки в поясницу. Теперь она говорила нормальным голосом.

— Ты что, собираешься просидеть здесь весь день?

Люк втянул конфето-сигарету, свисавшую с его нижней губы, сжевал ее и поднялся на ноги.

— Подожди, вот тебе жетон. — Она вытащила его из кармана платья и протянула ему. — Используй его на что-нибудь вкусненькое.

Люк вернулся в свою комнату и растянулся на кровати. Он свернулся калачиком и развернул плотный квадратик бумаги, который она дала ему вместе с жетоном. Почерк Морин был трясущимся и старомодным, но это была лишь пара причин, по которым его трудно было прочитать. Надпись к тому же была очень мелкой. Она покрыла буквами весь лист, от края до края, сверху вниз, одну сторону и часть другой. Это заставило Люка вспомнить слова, сказанные Мистером Сайросом на уроке английского языка о лучших рассказах Эрнеста Хемингуэя: Просто чудеса сжатия. Эта фраза подходила и для этого коммюнике. Сколько черновиков понадобилось ей, чтобы свести то, что она должна была сказать ему, к этим тезисам, написанным на одном маленьком клочке бумаги? Он восхищался ее краткостью, даже когда начал понимать, чем занималась Морин. Кем она была.

Люк, ты должен избавиться от этой записки сразу после того, как ее прочитаешь. Похоже, что Бог послал тебя мне как последний шанс искупить некоторые из моих ошибок. Я разговаривала с Лией Финк в Берлингтоне. Все, что ты мне сказал, было правдой, и все будет в порядке с моими деньгами и долгом. Правда со мной ничего хорошего не будет, так как моя боль в спине — это то, чего я боялась. Но теперь, когда $$$, которые я отложила, в безопасности, я их «обналичила». Есть способ передать их Моему Сыну, чтобы он смог поступить в колледж. Он никогда не узнает, что это от меня, и именно этого я и хочу. Я так многим тебе обязана!! Люк ты должен бежать отсюда. Скоро тебя переведут в Заднюю Половину. Ты «розовый», и когда они прекращают тестирование, у тебя остается всего 3 дня. У меня есть нечто, что я могла бы тебе дать и много важных вещей, о которых я могу тебе рассказать, но не знаю, как, безопасно в этом здании только рядом с автоматом для льда, а мы были там слишком много раз. Я не забочусь о себе, но не хочу, чтобы ты упустил свой единственный шанс. Лучше бы я никогда не делала того, что сделала, и вообще никогда не видела этого места. Я думала о ребенке, которого бросила, но это не оправдание. Теперь уже поздно. Я бы не хотела, чтобы наш разговор проходил рядом с автоматом для льда, но, возможно, придется рискнуть.

Пожалуйста, избавься от этой записки Люк и будь осторожен, не из-за меня, моя жизнь скоро закончится, а для тебя самого.

СПАСИБО, ЧТО ПОМОГ МНЕ.

Морин Э.

 

Итак, Морин была стукачкой, подслушивала, что говорят дети в местах, которые считались безопасными, а затем бежала к Сигсби (или Стэкхаусу) с кусочками информации, передаваемой ей шепотом. Возможно, она была не единственной; два дружелюбных надзирателя, Джо и Хадад, тоже могли быть стукачами. В июне Люк возненавидел бы ее за это, но сейчас был июль, и он стал намного старше.

Он пошел в туалет и, когда спустил штаны, бросил записку Морин в унитаз, точно так же, как сделал это с запиской Калиши.

 

10

В тот же день Стиви Уиппл организовал игру в выбивного. Большинство детей согласились участвовать, но Люк отказался. Он подошел к игровому шкафу и взял шахматную доску (в память о Ники) и переиграл то, что многие считали лучшей игрой всех времен: Яков Эстрин против Ганса Берлинера, Копенгаген, 1965 год. Сорок два хода, классика. Он ходил взад и вперед, белые-черные, белые-черные, белые-черные, его память делала свою работу, в то время как большая часть его разума переваривала записку Морин.

Ему была противна сама мысль о том, что Морин стучит, но он понимал ее причины. Здесь были и другие люди, у которых остались хоть какие-то остатки порядочности, но работа в таком месте разрушала твой моральный компас. Они были прокляты, знали они это или нет. Морин, возможно, тоже. Единственное, что сейчас имело значение, так это то, действительно ли она знала способ, с помощью которого он мог бы выбраться отсюда. Для этого ей нужно было передать ему информацию, не вызывая подозрений у Миссис Сигсби и того парня — Стэкхауса (имя: Тревор). Отсюда вытекал вопрос: Можно ли ей доверять? Люк думал, что можно. Не только потому, что он помог ей в трудную минуту, но и потому, что в записке явно чувствовалось отчаяние женщины, решившей поставить все свои фишки на один оборот колеса. Кроме того, разве у него был выбор?

Эйвери был одним из ловкачей, бегающих внутри круга, и теперь кто-то ударил его прямо в лицо мячом. Он сел и заплакал. Стиви Уиппл помог ему подняться на ноги и осмотрел его нос.

— Крови нет, все в порядке. Почему бы тебе не пойти туда и не посидеть рядом с Люком?

— Ты имеешь в виду, я должен выйти из игры? — Спросил Эйвери, все еще шмыгая носом. — Ничего страшного. Я могу продол…

— Эйвери! — Позвал Люк. — Он поднял пару жетонов. — Хочешь крекеров с арахисовым маслом и Кока-Колу?

Эйвери подбежал, забыв о полученной травме.

— Конечно!

Они вошли в столовую. Эйвери бросил жетон в щель автомата с закусками, и когда тот наклонился, чтобы выудить пакет с лотка, Люк наклонился вместе с ним и прошептал ему на ухо:

— Ты хочешь помочь мне выбраться отсюда?

Эйвери поднял пакет с Набами.

— Хочешь одну? — И в голове Люка вспыхнуло и погасло слово: Как?

— Так и быть, одну возьму, остальное тебе, — сказал Люк и послал назад три слова: Расскажу сегодня вечером.

Два разговора проходили одновременно — один вслух, другой между их умами. И так это может получиться и с Морин.

Он надеялся.

 

11

На следующий день после завтрака Глэдис и Хадад отвели Люка в кабинет с погружным баком. Там они оставили его с Зиком и Дейвом.

Зик Ионидис сказал:

— Мы проводим здесь опыты, но это также место, куда мы бросаем плохих мальчиков и девочек, которые не говорят правду. Ты скажешь правду, Люк?

— Да, — ответил Люк.

— Ты получил телеп?

— Не понял? — Прекрасно понимая, что имел в виду урод Зик.

— Телеп. ТП. Ты понимаешь?

— Нет. Я же ТК, помнишь? Двигаю ложки и прочее? — Он попытался улыбнуться. — Но я не могу их согнуть. Я пытался.

Зик покачал головой.

— Если ты ТК и видишь точки, ты получаешь телеп. Если ты ТП и видишь точки, ты начинаешь двигать ложки. Вот как это работает.

На самом деле ты не знаешь, как это работает, — подумал Люк. — Никто из вас не знает. Он вспомнил, как кто-то — может быть, Калиша, может быть, Джордж — сказал ему, что они узнают, если он соврет о том, что видит точки. Он догадывался, что это правда, может быть, показания ЭЭГ говорили им об этом, но знали ли они на самом деле? Нет, не знали. Зик блефовал.

— Я действительно пару раз видел эти точки, но не могу читать мысли.

— Хендрикс и Эванс думают, что можешь, — сказал Дейв.

— Я действительно не могу, — Он посмотрел на них своим самым честным взглядом.

— Мы собираемся выяснить, правда ли это, — сказал Дейв. — Раздевайся, парень.

Не имея выбора, Люк снял одежду и шагнул в бак. Он был около четырех футов в глубину и восемь футов в ширину. Вода была прохладной и приятной; пока все нормально.

— Я думаю о животном, — сказал Зик. — О ком я думаю?

Это была кошка. У Люка не было изображения, только слово, большое и яркое, как вывеска Будвайзера в витрине бара.

— Я не знаю.

— Ладно, приятель, не хочешь играть по правилам и не надо. Сделай глубокий вдох, погрузись и сосчитай до пятнадцати. Вставляй хауди-ду между каждым счетом. Один хауди-ду, два хауди-ду, три хауди-ду, и так далее.

Люк так и сделал. Когда он вынырнул, Дэйв (фамилия неизвестна, по крайней мере, до сих пор) спросил его, о каком животном он думает. Слово в его голове было кенгуру.

— Я не знаю. Я же сказал, я ТК, а не ТП. И даже не TK-плюс.

— Погружайся, — сказал Зик. — Тридцать секунд, с хауди-ду между каждым счетом. Я буду следить за этим, парень.

Третье погружение длилось сорок пять секунд, четвертое — целую минуту. После каждого из них его допрашивали. Они переключились с животных на имена надзирателей: Глэдис, Норма, Пит, Присцилла.

— Я не могу! — Крикнул Люк, вытирая слезы с глаз. — Ты что, не понимаешь?

— Что я понял, так это то, что мы собираемся попробовать минуту с четвертью, — сказал Зик. — И пока ты считаешь, подумай, как долго ты хочешь продолжать в том же духе. Все в твоих руках, парень.

Люк попытался вынырнуть на поверхность, досчитав до шестидесяти семи. Зик схватил его за голову и толкнул обратно. Он вынырнул через минуту пятнадцать, хватая ртом воздух, с колотящимся сердцем.

— О какой спортивной команде я думаю? — Спросил Дэйв, и Люк мысленно увидел яркую вывеску бара с надписью викинги.

— Я не знаю!

— Чушь собачья, — сказал Зик. — Давай занырнем на минуту тридцать.

— Нет, — сказал Люк, отплывая назад к центру бака. Он старался не паниковать. — Я не могу.

Зик закатил глаза.

— Перестань быть недотрогой. Ныряльщики за раковинами могут уйти под воду на девять минут. Все, что я требую — это девяносто секунд. Если только ты не скажешь своему дядечке Дэйву, какая у него любимая спортивная команда.

— Он мне не дядя, и я не могу этого сделать. А теперь отпустите меня. — И потому, что он ничего не мог с собой поделать, добавил: — пожалуйста.

Зик вытащил из кобуры свой шокер и сделал вид, что поворачивает реостат на максимум.

— Ты хочешь, чтобы я дотронулся этим до воды? Я сделаю это, и ты будешь танцевать, как Майкл Джексон. А теперь плыви сюда.

Не имея выбора, Люк подплыл к краю погружного бака. Это весело, сказал Ричардсон.

— Еще один шанс, — сказал Зик. — О чем он думает?

Викинги, Миннесотские Викинги, моя родная команда.

— Не знаю.

— Ладно, — сказал Зик с видимым сожалением. — Моряк Люк начинает погружение.

— Подожди, дай ему несколько секунд, чтобы подготовиться, — сказал Дэйв. Он выглядел озадаченным, и это беспокоило Люка. — Наполни легкие воздухом, Люк. И постарайся успокоиться. Когда твое тело находится в напряжении, оно использует больше кислорода.

Люк вдохнул и выдохнул с полдюжины раз и погрузился в воду. Рука Зика опустилась ему на голову и вцепилась в волосы. Спокойно, спокойно, спокойно, подумал Люк. А еще: Ты ублюдок, Зик, ты ублюдок, я ненавижу твои садистские потроха.

Он выдержал девяносто секунд и поднялся наверх, задыхаясь. Дэйв вытер лицо полотенцем. — Прекрати, — прошептал он на ухо Люку. — Просто скажи мне, о чем я думаю. На этот раз это кинозвезда.

Мэтт Деймон[140], гласила вывеска в голове Дэйва.

— Я не знаю. — Люк заплакал, слезы текли по его мокрому лицу.

— Хорошо. — Сказал Зик. Переходим к минуте сорок пять. Сто пять больших секунд, и не забудь вставлять хауди-ду между каждым счетом. Мы сделаем из тебя ныряльщика за раковинами.

Люк снова нырнул, но к тому времени, когда дошел до ста, считая в уме, он был уверен, что сейчас откроет рот и всосет воду. Они вытащат его, оживят и сделают это снова. Они будут продолжать, пока он не скажет им то, что они хотят услышать, или не утонет.

Наконец рука на его голове исчезла. Он выскочил как пробка, задыхаясь и кашляя. Они дали ему время прийти в себя, а потом Зик сказал:

— Забей на животных, спортивные команды и все такое. Просто скажи это. Скажи: Я телеп, я ТП, и все прекратится.

— Хорошо! Хорошо, я телеп!

— Отлично! — Закричал Зик. — Прогресс! О какой цифре я думаю?

Яркая вывеска гласила: 17.

— Шесть, — сказал Люк.

Зик издал зуммер игрового шоу.

— Извини, это было семнадцать. На этот раз две минуты.

— Нет! Я не могу! Пожалуйста!

И тут тихо проговорил Дэйв:

— Это последнее испытание, Люк.

Зик толкнул коллегу плечом так сильно, что тот едва не свалился с ног.

— Не говори ему того, что может оказаться неправдой. — Он снова перевел свое внимание на Люка. — Я дам тебе тридцать секунд, чтобы ты продышался, а потом ты нырнешь. Олимпийская команда по прыжкам в воду, детка.

Не имея выбора, Люк быстро вдыхал и выдыхал, но задолго до того, как он смог сосчитать в уме до тридцати, рука Зика сомкнулась на его волосах и толкнула вниз.

Люк открыл глаза и уставился на белый борт бака. Краска была поцарапана в нескольких местах, возможно, ногтями других детей, подвергнутых этой пытке, которая была зарезервирована только для розовых. И почему? Это было довольно очевидно. Потому что Хендрикс и Эванс считали, что диапазон экстрасенсорных талантов может быть расширен, а розовые были расходным материалом.

Терпи, терпи, подумал он. Терпи, терпи. Спокойствие, спокойствие, спокойствие.

И хотя он изо всех сил старался войти в Дзен-состояние, его легкие, в конце концов, потребовали больше воздуха. Его Дзен-подобное состояние, которое не было очень Дзен-подобным с самого начала, сломалось, когда он подумал, что если он выживет, то ему придется идти на две минуты пятнадцать, потом две минуты тридцать, потом…

Он начал метаться. Зик удержал его. Он уперся ногами и оттолкнулся, почти добрался до поверхности, но Зик добавил другую руку и снова толкнул его вниз. Точки вернулись, вспыхивая перед его глазами, устремляясь к нему, отступая, затем снова устремляясь к нему. Они закружились вокруг него, как обезумевшая карусель. Огни Штази, — подумал Люк. — Я собираюсь утонуть, глядя на…

Зик вытянул его за волосы. Его белая туника промокла насквозь. Он пристально посмотрел на Люка.

— Я собираюсь снова притопить тебя, Люк. Снова и снова и снова. Я буду притапливать тебя, пока ты не утонешь, а потом мы реанимируем тебя, и снова притопим, и снова реанимируем. Последний шанс: о какой цифре я думаю?

— Я не… — Люка вырвало водой. — …знаю!

Этот неподвижный взгляд оставался, наверное, секунд пять. Люк выдержал его, хотя из глаз и хлынули слезы. Потом Зик сказал:

— К черту это и к черту тебя, парень. Дэйв, вытри его и отправь обратно. Я не хочу видеть его рожу.

Он вышел, хлопнув дверью.

Люк выбрался из бассейна, пошатнулся и чуть не упал. Дэйв поддержал его и протянул полотенце. Люк вытерся и как можно быстрее оделся. Он не хотел находиться рядом с этим человеком или этим местом, но, даже чувствуя себя полумертвым, его любопытство ни куда не делось.

— Почему это так важно? Почему это так важно, когда это даже не то, для чего мы здесьнаходимся?

— Откуда тебе знать, зачем ты здесь? — Спросил Дейв.

— Потому что я не дурак, вот почему.

— Ты должен держать рот на замке, Люк, — сказал Дэйв. — Ты мне нравишься, но это не значит, что я хочу слушать твою болтовню.

— Для чего бы ни предназначались точки, это не имеет никакого отношения к выяснению, могу ли я идти в обе стороны, как ТП, так и ТК. Так зачем же вы это делаете, ребята? Ты хоть знае…

Дэйв отвесил ему пощечину — сильный удар с разворота, сбивший Люка с ног. Вода, скопившаяся на кафельном полу, впиталась в зад его джинсов.

— Я здесь не для того, чтобы отвечать на твои вопросы. — Он наклонился к Люку. — Мы знаем, что делаем, умник! Мы точно знаем, что делаем! — И, подтянув Люка к себе, добавил: — в прошлом году у нас был ребенок, который продержался три с половиной минуты. Он был занозой в заднице, но, по крайней мере, у него были яйца!

 

12

Эйвери зашел к нему в комнату, обеспокоенный, и Люк сказал ему, чтобы он удалился, что ему нужно некоторое время побыть одному.

— Это было плохо, не так ли? — Спросил Эйвери. — Бак. Мне очень жаль, Люк.

— Спасибо. А теперь уходи. Поговорим позже.

— О'кей.

Эйвери вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Люк лежал на спине, стараясь не вспоминать те бесконечные минуты, когда он был погружен в бак, но все равно вспоминал. Он все ждал, когда точки вернутся, подпрыгивая и проносясь в поле его зрения, описывая круги и создавая головокружительные водовороты. Когда этого не произошло, он начал успокаиваться. Одна мысль превзошла все остальные, даже его страх: точки могут вернуться… и остаться на этот раз навсегда.

Бежать. Мне нужно бежать отсюда. И если я не смогу этого сделать, я должен умереть, прежде чем они заберут меня в Заднюю Половину и заберут оставшуюся часть меня.

 

13

Самые надоедливые насекомые улетели вместе с июнем, поэтому доктор Хендрикс встретился с Зиком Ионидисом перед административным зданием, где под тенистым дубом стояла скамейка. Рядом висел флаг, звезды и полосы которого лениво развевались на легком летнем ветерке. Доктор Хендрикс держал на коленях папку Люка.

— Ты уверен? — Спросил он Зика.

— Сто процентов. Я окунал маленького ублюдка пять или шесть раз, каждый на пятнадцать секунд дольше, как ты и говорил. Если бы он умел читать мысли, он бы это сделал, и ты можешь отнести это в банк. Морской котик не выдержит такого дерьма, не говоря уже о ребенке, у которого на яйцах не больше шести волосков.

Хендрикс, казалось, был готов надавить, затем вздохнул и покачал головой.

— Да ладно. Как-нибудь с этим проживу. У нас сейчас полно розовых, и должно стать еще больше. Просто глаза разбегаются. Но это все равно разочарование. Я возлагал надежды на этого мальчика.

Он открыл папку с маленьким розовым стикером в правом верхнем углу. Он достал из кармана ручку и провел диагональную линию поперек первой страницы.

— По крайней мере, он здоров. Эванс дал ему зеленый свет. Эта идиотка — Бенсон — не передала ему свою ветрянку.

— Он не был привит от этого? — Спросил Зик.

— Был, но она попыталась обменяться с ним слюной. А у нее был довольно серьезный случай. Я не мог рисковать. Нет. Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

— Так когда же он отправится в Заднюю Половину?

Хендрикс слегка улыбнулся.

— Не терпится избавиться от него, да?

— Вообще-то да, — ответил Зик. — Девчонка Бенсон, возможно, и не заразила его ветрянкой, но Уилхольм передал ему свой гребаный бунтарский микроб.

— Он отправится туда, как только я получу зеленый свет от Хекла и Джекла.

Зик притворился, что дрожит.

— Эти двое. Бррр. Жутковатые.

Хендрикс не высказал никакого мнения о врачах из Задней Половины.

— Ты уверен, что он плох в том, что касается телепатии?

Зик похлопал его по плечу.

— На все сто, Док. Отнеси это в банк.

 

14

Пока Хендрикс и Зик обсуждали его будущее, Люк направлялся на обед. Вдобавок к физическим и моральным мучениям, погружение в бак вызвало у него смертельный голод. Когда Стиви Уиппл спросил, где он был, и что случилось, Люк только покачал головой. Он не хотел говорить о баке. Ни сейчас, ни когда-либо. Он предположил, что это было похоже на войну. Тебя призвали, ты пошел, но ты не хотел говорить о том, что видел, или о том, что там с тобой случилось.

Насытившись кафешной версией феттучини альфредо, он вздремнул и проснулся, чувствуя себя немного лучше. Он пошел на поиски Морин и увидел ее в бывшем заброшенном восточном крыле. Казалось, Институт скоро должен был принять огромное количество гостей. Он подошел к ней и спросил, не нужна ли ей помощь.

— Потому что я не прочь заработать несколько жетонов, — сказал он.

— Нет, помощь не требуется. — Люку показалось, что она стареет почти с каждым часом. Ее лицо было мертвенно бледным. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь заметит ее состояние и заставит покинуть работу? Ему не хотелось думать о том, что с ней может произойти, если это случится. Существовала ли пенсионная программа для горничных, которые вдобавок были Институтскими стукачами? Он в этом сомневался.

Ее корзина для белья была наполовину заполнена свежим бельем, и Люк бросил в нее свою записку. Он написал её на листе бумаги, украденном из ниши с оборудованием в В-4, вместе с дешевой шариковой ручкой, которую спрятал под матрасом. На ручке было выбито: Деннисон РИВЕР БЕНД. Морин увидела сложенную записку, накрыла ее наволочкой и слегка кивнула ему. Люк продолжил свой путь.

В ту ночь, лежа в постели, он долго шептался с Эйвери, прежде чем позволил малышу заснуть. Есть два сценария, сказал он Эйвери, по крайней мере, должны быть. Он думал, что Эйвестер все понял. Или, может быть, правильное слово было надеялся.

Люк долго не спал, прислушиваясь к легкому храпу Эйвери и размышляя о побеге. Эта идея казалась одновременно абсурдной, но вполне вероятной. Там были пыльные камеры наблюдения, но все это время ему позволяли бродить по коридорам, собирая маленькие кусочки информации. Существовали еще фейковые мертвые зоны наблюдения, о которых Сигсби и ее Миньоны знали, и настоящая, о которой они не знали (на что он надеялся). В конце концов, это было довольно простое уравнение. Он должен был попытаться. Альтернативой были Огни Штази, фильмы, головные боли, бенгальский огонь, который запускал все, что он запускал. И в конце всего этого — улей.

Когда они прекратят тестирование, у тебя останется только 3 дня.

 

15

На следующий день Тревор Стэкхаус зашел в кабинет к Миссис Сигсби, которая склонилась над открытой папкой, читая и делая пометки. Она подняла палец, не поднимая глаз. Он подошел к ее окну, которое выходило на восточное крыло здания, называемое ими общежитием, как будто Институт действительно был кампусом колледжа, который по случайности оказался в глухих лесах Северного Мэна. Он видел, как двое или трое детей слоняются вокруг автоматов с закусками и газировкой, которые только что были наполнены. В этой комнате отдыха не было ни табака, ни алкоголя, не было с 2005 года. Восточное крыло обычно было малонаселенным или вообще не заселенным, и когда в нем жили постояльцы, они могли купить сигареты и вино в торговых автоматах на другом конце здания. Некоторые только пробовали, но удивительное количество — обычно те, кто был наиболее подавлен и напуган внезапной катастрофической переменой в своей жизни — быстро становились зависимыми. Они, как правило, доставляли меньше всего хлопот, потому что не просто хотели получить жетоны, они в них нуждались. Карл Маркс называл религию опиумом для народа, но Стэкхаус не был с ним согласен. Он считал, что Лаки Страйк и Бун Фарм[141] (которую очень любили их гости женского пола) прекрасно справляются с этой задачей.

— Хорошо, — сказала Миссис Сигсби, закрывая папку. — Готова выслушать тебя, Тревор.

— Завтра прибудут еще четверо с командой Опаловых, — сказал Стэкхаус. Его руки были сцеплены за спиной, а ноги расставлены в стороны. Как капитан на носу своего корабля, подумала Миссис Сигсби. На нем был один из его фирменных коричневых костюмов, который она находила ужасным выбором для середины лета, но он, без сомнения, считал его частью своего имиджа. — У нас не было так много на борту с 2008 года.

Он отвернулся от вида, который на самом деле был не таким уж интересным. Иногда — даже часто — он очень уставал от детей. Он не знал, как учителям удается справляться, особенно не имея свободной возможности бить наглецов и жалить электричеством особо буйных, как покинувший Переднюю Половину Николас Уилхольм.

— Было время — задолго до твоего и моего появления, — сказала Миссис Сигсби, — когда здесь проживало больше сотни детей. Тогда составлялся список очередников.

— Хорошо, тогда составлялся список очередников. Спасибо, что просветила. Так зачем ты меня сюда позвала? Команда Опаловых на месте, по крайней мере, один из их пикапов, если быть точным. Я улетаю сегодня вечером. Ребенок находится под постоянным контролем.

— Ты имеешь в виду программу реабилитации.

— Совершенно верно. — Обладающие большими способностями ТК неплохо уживались в обществе, но у столь же способных ТП были проблемы, и они часто обращались к спиртному или наркотикам. Стэкхаус предположил, что с помощью них они пытаются заглушить поток информации. — Она на самом деле работает. Не то, чтобы тот мальчик, Диксон — он же Электростанция, — в ней нуждается. Так что скажи мне, что тебя беспокоит, и позволь заняться своими делами.

— Ничего серьезного, просто ввожу в курс дела. И не стой у меня за спиной, у меня от этого мурашки по коже. Запасайся леденцами.

Пока он нес стул для посетителей с другой стороны стола, Миссис Сигсби подвела мышку к видеофайлу на своем рабочем столе и кликнула на иконку. На мониторе появились автоматы с закусками возле кафешки. Картинка была мутной, она дрожала каждые десять секунд, и время от времени прерывалась статическими подмораживаниями. Миссис Сигсби нажала на паузу во время одного из них.

— Первое, на что я хочу, чтобы ты обратил внимание, — сказала она сухим лекционным голосом, который так ему не нравился, — это качество этого видео. Оно совершенно неприемлемо. То же самое касается, по крайней мере, половины камер наблюдения. Те, что продаются в том дерьмовом магазинчике на повороте, лучше, чем большинство наших. — Она имела в виду Деннисон Ривер Бенд, и это было правдой.

— Я вдую это в нужные уши, но мы оба знаем, что основная инфраструктура этого места — дерьмо. Последний капитальный ремонт был сорок лет назад, когда в этой стране все было по-другому. Намного свободнее. На данный момент у нас здесь только два Ай-Ти-специалиста, и один из них в настоящее время находится в отпуске. Компьютерное оборудование устарело, как и генераторы. Ты же все это знаешь.

Миссис Сигсби знала. Дело было не в нехватке средств, а в их неспособности привлечь помощь извне. Другими словами, наша уловка-22[142]. Институт должен был оставаться секретным, а в век социальных сетей и хакеров это стало очень сложно. Даже легкий шепот о том, что они здесь проворачивали, был бы поцелуем смерти. Не только для жизненно важной работы, которой они занимались, да, но и для персонала. Это затрудняло найм, затрудняло пополнение запасов, а ремонт становился полным кошмаром.

— Все сбои идут от кухонного оборудования, — сказал он. — Миксеры, измельчители мусора, микроволновки. Возможно, я смогу что-то с этим сделать.

— Возможно, ты даже сможешь что-то сделать с плафонами, в которые заключены камеры. Что-то низкотехнологичное. По-моему, это называется «вытирать пыль». — У нас для этого есть уборщики.

Стэкхаус посмотрел на часы.

— Ладно, Тревор. Я поняла намек. — Она снова запустила видео. Появилась Морин Элворсон с корзиной для белья. Ее сопровождали два обитателя: Люк Эллис и Эйвери Диксон, исключительный TП-плюс, который теперь почти каждую ночь ночевал у Эллиса. Видео, возможно, было некачественным, но звук был хорошим.

— Мы можем поговорить здесь, — сказала Морин мальчикам. — Там есть микрофон, но он уже много лет не работает. Просто побольше улыбайтесь, так что если кто-нибудь посмотрит видео, они подумают, что вы подлизываетесь ко мне ради жетонов. А теперь скажите, что вы задумали И говорите кратко.

Последовала пауза. Мальчик-ТП почесал руки, ущипнул себя за ноздри и посмотрел на Люка. Так что Диксон был с ними только за компанию. Это была сделка Эллиса. Стэкхаус не удивился: Эллис был умнее всех. Шахматист.

— Ну, — сказал Люк, — это о том, что произошло в кафешке. О Гарри и маленьких Близняшках. Вот о чем мы хотели поговорить.

Морин вздохнула и поставила корзину.

— Я об этом слышала. Дело было плохо, но, как я слышала, сейчас они в полном порядке.

— Неужели? Все трое?

Морин помолчала. Эйвери с тревогой смотрел на нее, почесывая руки, пощипывая нос и вообще выглядя так, будто ему нужно в туалет.

— Может быть, сейчас уже и не в порядке, по крайней мере, не в полном, я слышала, как Доктор Эванс говорил, чтобы их перевели в медчасть в Задней Половине. Но им там явно лучше, чем было здесь.

— А что еще у них там…

— Тише. — Она подняла руку к Люку и осмотрелась. Картинка испортилась, но звук оставался четким. — Не спрашивай меня о Задней Половине. Я не могу об этом говорить, кроме того, что там хорошо, лучше, чем в Передней Половине, и после того, как мальчики и девочки проводят там некоторое время, они возвращаются домой.

Она обхватила их руками, прижимая к груди. Видео прояснилось.

— Вы только посмотрите, — восхищенно сказал Стэкхаус. — Матушка Отвага. Она хороша.

— Тише, — сказала Миссис Сигсби.

Люк спросил Морин, абсолютно ли она уверена, что Гарри и Грета живы.

— Потому что выглядели они… типа… мертвыми.

— Да, все дети так говорят, — согласился Эйвери и особенно сильно дернул себя за нос. — Гарри вздрогнул и перестал дышать. Голова у Греты на шее выглядела криво и странно.

Морин не спешила с объяснениями; Стэкхаус видел, как она подбирает слова. Он подумал, что из нее мог бы получиться неплохой разведчик в месте, где сбор разведданных действительно имеет решающее значение. Тем временем оба мальчика выжидающе на нее смотрели.

Наконец она произнесла:

— Конечно, меня там не было, и я знаю, что это должно было выглядеть ужасно, но я думаю, что это просто выглядело намного хуже, чем было на самом деле. — Она снова замолчала, но после того, как Эйвери еще раз дернул себя за нос, продолжила: — Если у мальчика с крестом случился припадок, — я говорю если, — они дадут ему правильное лекарство. Что касается Греты, я проходила мимо комнаты отдыха персонала и услышала, как доктор Эванс говорил доктору Хендриксу, что у нее растяжение связок шеи. Они, наверное, наложили бандаж на её шею и обездвижили. А сестра сейчас должно быть находится рядом с ней. Для утешения, понимаете.

— Это хорошо, — сказал Люк с облегчением. — Если ты конечно в этом уверена.

— Настолько, насколько я вообще могу быть уверена, и это все, что я могу тебе сказать, Люк. В этом месте довольно много лжи, но меня учили не лгать людям, особенно детям. Так что все, что я могу сказать, это то, что я уверена, насколько это вообще возможно. Теперь, почему это так важно? Просто потому, что ты беспокоишься о своих друзьях, или есть что-то еще?

Люк взглянул на Эйвери, который сильно дернул себя за нос, а затем кивнул.

Стэкхаус закатил глаза.

— Господи Иисусе, малыш, если ты хочешь оторвать себе нос, отрывай быстрее. Эта прелюдия сводит меня с ума.

Миссис Сигсби поставила видео на паузу.

— Это самоутешающий жест, и это лучше, чем хватать себя за причиндалы. В свое время у меня было довольно много хватателей за промежность, как девочек, так и мальчиков. А теперь помолчи. Сейчас будет самое интересное.

— Если я скажу тебе кое-что, ты обещаешь хранить это в тайне? — Спросил Люк.

Она обдумывала это, пока Эйвери продолжал мучить свой бедный шнобель. Потом она кивнула.

Люк понизил голос. Миссис Сигсби прибавила громкость.

— Некоторые дети говорят о голодовке. Больше никакой еды, пока мы не убедимся, что с малышкой и Гарри все в порядке.

Морин понизила голос.

— Какие дети?

— Точно не скажу, — ответил Люк. — Кое-кто из новичков.

— Скажи им, что это была бы очень плохая идея. Ты умный мальчик, Люк, очень умный, и я уверена, что ты знаешь, что означает слово «репрессии». Ты можешь объяснить это Эйвери позже. — Она пристально посмотрела на маленького мальчика, который высвободился из ее объятий и прижал руку к носу, словно боялся, что она сама схватит его, а может быть, и оторвет. — А теперь мне пора идти. Я не хочу, чтобы у вас были неприятности, и я не хочу, чтобы у меня были неприятности. Если кто-то спросит, о чем мы говорили…

— Уговаривали тебя помочь по хозяйству, чтобы получить побольше жетонов, — сказал Эйвери. — Пойдет?

— Хорошо. — Она взглянула на камеру, пошла прочь, потом повернулась обратно. — Скоро вы выйдете отсюда и вернетесь домой. А до тех пор будьте умнее. Не нужно раскачивать лодку.

Она схватила тряпку, быстро протерла лоток автомата для продажи спиртного, затем взяла свою корзину и вышла. Люк и Эйвери помедлили минуту-другую, потом тоже пошли своей дорогой. Миссис Сигсби выключила видео.

— Голодовка, — сказал Стэкхаус, улыбаясь. — Это что-то новенькое.

— Да, — согласилась Миссис Сигсби.

— Сама мысль об этом наполняет меня ужасом. — Его улыбка превратилась в смешок. Сиггерс, возможно, и не одобряла этого, но он ничего не мог с собой поделать.

К его удивлению, она тоже рассмеялась. Когда он в последний раз слышал, как она это делает? Правильный ответ может быть никогда.

— В этом есть своя забавная сторона. Растущие дети, конечно же, самые ярые голодающие в мире. Они ведь просто машины по пожиранию пищи. Но ты прав, это что-то новенькое. Как ты думаешь, кто из новеньких запустил эту муть?

— Да ладно тебе. Ни один из них. У нас есть только один ребенок, достаточно умный, чтобы знать, что такое голодовка, и он здесь уже почти месяц.

— Да, — согласилась она. — И я буду рада, когда он покинет Переднюю Половину. Уилхольм вызывал раздражение, но, по крайней мере, он не скрывал своих бунтарских намерений. А вот Эллис… он подленький. Я не люблю подлых детей.

— Как скоро он будет переведен?

— В воскресенье или в понедельник, если Халлас и Джеймс в Задней Половине дадут согласие. Что они и сделают. Хендрикс с ним почти закончил.

— Прекрасно. Будешь ли ты рассматривать идею голодовки, или пустишь на самотек? Я бы предложил пустить на самотек. Она умрет естественной смертью, если вообще распространится.

— Думаю, мне нужно этим заняться. Как ты и говорил, в настоящее время у нас много жителей, и было бы неплохо поговорить с ними хотя бы раз в массовом порядке.

— Если ты это сделаешь, Эллис, он, скорее всего, поймет, что Элворсон — крыса. — Учитывая Ай-Кью ребенка, это было вполне вероятно.

— Это не имеет значения. Он переедет через несколько дней, а его маленький друг, щиплющий нос, вскоре последует за ним. Теперь о камерах наблюдения…

— Я напишу докладную записку Энди Феллоузу, прежде чем уеду, сегодня вечером, и мы сделаем это приоритетом, как только я вернусь. — Он наклонился вперед, сцепив руки, его карие глаза не отрывались от ее серо-стальных. — А пока расслабься. А то у тебя будет язва. Напоминай себе хотя бы раз на день, что мы имеем дело с детьми, а не с закоренелыми преступниками.

Миссис Сигсби ничего не ответила, Потому что знала, что он прав. Даже Люк Эллис, каким бы умным он ни был, был всего лишь ребенком, а после того, как он проведет некоторое время в Задней Половине, он останется ребенком, но вот умным уже не будет.

 

16

Когда в тот вечер Миссис Сигсби вошла в кафешку, высокая и стройная, в малиновом костюме, серой блузке и с ниточкой жемчуга на шее, ей не нужно было стучать ложкой по стакану, чтобы привлечь к себе внимание. Все разговоры разом прекратились. Лаборанты и надзиратели вплыли в дверной проем, выводящий в западную комнату отдыха. Даже кухонный персонал вышел, собравшись за стойкой с салатами.

— Как известно большинству из вас, — произнесла Миссис Сигсби приятным, звучным голосом, — два дня назад здесь, в кафетерии, произошел неприятный инцидент. Ходили слухи и сплетни, что в этом инциденте погибли двое детей. Это абсолютная ложь. Здесь, в Институте, мы не убиваем детей.

Она оглядела их. Они оглянулись, широко раскрыв глаза, забыв о еде.

— На случай, если кто-то из вас сосредоточился на своем фруктовом коктейле и пропустил, позвольте мне повторить мое последнее утверждение: мы не убиваем детей. — Она сделала паузу, чтобы сказанное до них дошло. — Вы не просили нас привозить вас сюда. Мы это понимаем, но никаких извинений не будет. Вы здесь для того, чтобы служить не только своей стране, но и всему миру. Когда ваша служба будет закончена, вам не дадут медалей. Парадов в вашу честь тоже не будет. Вы не будете знать о нашей искренней благодарности, потому что перед вашим отъездом ваши воспоминания об Институте будут стерты. Стерты, еще раз для тех из вас, кто этого не знал. — Ее глаза на мгновение встретились с глазами Люка, и они говорили: Но, конечно же, ты знаешь. — Пожалуйста, поймите, что мы вам очень благодарны. Во время вашего пребывания здесь вы будете подвергнуты испытаниям, и некоторые из них будут суровыми, но все вы выживете и вернетесь к своим семьям. Мы никогда не теряли детей.

Она снова замолчала, ожидая, что кто-нибудь что-то спросит или возразит. Уилхольм мог бы, но Уилхольм исчез. Эллис молчал, потому что прямая конфронтация была не в его стиле. Как шахматист, он предпочитал подлые гамбиты прямому нападению. Много ли пользы ему это принесет.

— У Гарольда Кросса случился небольшой припадок после проверки поля и остроты зрения, которую некоторые из вас, те, у кого она была, называют «точки » или «огни ». — Он нечаянно ударил Грету Уилкокс, которая пыталась — я уверена, что мы все это прекрасно понимаем — его утешить. Она перенесла сильное растяжение шеи, но восстанавливается. С ней ее сестра. Близняшки Уилкокс и Гарольд отправятся домой на следующей неделе, и я уверена, что мы пошлем им наши добрые пожелания.

Ее глаза снова обратились к Люку, сидящему за столом у дальней стены. С ним был его маленький друг. Диксон разинул рот, но, по крайней мере, на время оставил свой нос в покое.

— Если кто-нибудь станет ставить под сомнение то, что я вам только что сказала, вы можете быть уверены, что этот человек лжет, и о его лжи следует немедленно сообщить одному из надзирателей или лаборантов. Это понятно?

Тишина, даже без единого нервного покашливания.

— Если это понятно, я бы хотела, чтобы вы сказали: Да, Миссис Сигсби.

— Да, Миссис Сигсби, — ответили дети.

Она слегка улыбнулась.

— Я думаю, вы можете лучше.

— Да, Миссис Сигсби!

— А теперь с настоящей убежденностью.

— ДА, МИССИС СИГСБИ! — На этот раз даже кухонный персонал, лаборанты и надзиратели присоединились.

— Прекрасно. — Миссис Сигсби улыбнулась. — Нет ничего лучше утвердительного крика, чтобы очистить легкие и разум, не так ли? А теперь продолжайте ужин. — Она повернулась к кухонному персоналу в белых халатах. — И дополнительный десерт перед сном, при условии, что вы сможете организовать торт и мороженое, шеф-повар Даг?

Шеф-повар Даг сделал круг большим и указательным пальцами. Кто-то начал хлопать в ладоши. К ним присоединились и другие. Миссис Сигсби кивала направо и налево в ответ на аплодисменты, выходя из комнаты, высоко подняв голову и раскачивая руками взад и вперед по крошечным аккуратным дугам. Легкая улыбка, которую Люк принял за улыбку Моны Лизы, изогнула уголки ее рта. Белые халаты расступились, пропуская ее.

Все еще аплодируя, Эйвери наклонился ближе к Люку и прошептал:

— Она обо всем соврала.

Люк едва заметно кивнул.

— Вот же чертова сука, — сказал Эйвери.

Люк тоже едва заметно кивнул и послал короткое мысленное сообщение: Продолжай хлопать.

 

17

Тем вечером, пока Институт сворачивал свою бурную деятельность еще на одну ночь, Люк и Эйвери лежали бок о бок в кровати Люка.

Эйвери говорил тихим шёпотом, пересказывая все, что сказала ему Морин каждый раз, когда он трогал свой нос, подавая ей знак отослать сообщение. Люк боялся, что Морин не поймет, о чем идется речь в записке, которую он бросил ей в корзину (подсознательное предубеждение, возможно, основанное на коричневой униформе горничной, которую она обычно носила, ему придется над этим поработать), но она прекрасно все поняла и предоставила Эйвери пошаговую инструкцию. Люк подумал, что Эйвестер мог бы быть потоньше в отношении сигналов, но, похоже, все обошлось. Он на это надеялся. Предположим, что все сказанное было правдой, в таком случае единственный беспокоящий Люка вопрос заключался в том, сможет ли шаг номер один сработать. Ведь он был прост до безобразия.

Мальчики лежали на спине и смотрели в темноту. Люк шагал по всем ступенькам в десятый раз — или, может быть, в пятнадцатый — когда Эйвери вторгся в его сознание с тремя словами, которые вспыхнули, как красный неон, а затем исчезли, оставив после себя остаточное изображение.

Да, Миссис Сигсби.

Люк ткнул его пальцем.

Эйвери хихикнул.

Через несколько секунд слова прозвучали снова, на этот раз еще ярче.

Да, Миссис Сигсби!

Люк еще раз ткнул его в бок, но при этом он улыбался, и Эйвери, вероятно, это знал, темно там было или нет. Улыбка была у него в голове, как и на губах, и Люк подумал, что имеет на нее право. Возможно, ему и не удастся сбежать из Института — он должен был признать, что шансы были невелики, — но сегодняшний день был удачным. Надежда такое прекрасное слово, и еще более прекрасное чувство.

ДА, МИССИС СИГСБИ, ЧЕРТОВА СУКА!

— Прекрати, или я тебя пощекочу, — пробормотал Люк.

— Это сработало, не так ли? — Прошептал Эйвери. — Это действительно сработало. Как ты думаешь, ты действительно сможешь…

— Не знаю, знаю только, что обязательно попробую. А теперь заткнись и спи.

— Жаль, что ты не можешь взять меня с собой. Я надеюсь, что мне тут не станет хуже.

— Я тоже, — сказал Люк, и это было правдой. Эйвери будет трудно здесь одному. Он был более социализирован, чем маленькие Близняшки или Стиви Уиппл, но его Мистер Личность никто здесь короновать не собирался.

— Когда вернешься, приведи с собой тысячу полицейских, — прошептал Эйвери. — И делай все быстро, пока они не перевели меня в Заднюю Половину. Сделай это, пока мы еще можем спасти Ша.

— Я сделаю все, что смогу, — пообещал Люк. — А теперь перестань кричать у меня в голове. Эта шутка быстро изнашивает мозги.

— Мне бы хотелось, чтобы у тебя было больше ТП. И чтобы это тебе не вредило. Мы могли бы говорить подольше.

— Если бы желания были лошадьми, нищие ездили бы верхом. В последний раз говорю, давай спать.

Эйвери так и сделал, и Люк тоже начал засыпать. Первый шаг Морин был таким же причудливым, как автомат со льдом, около которого они иногда разговаривали, но он должен был признать, что это соответствовало всем вещам, которые он уже видел: пыльные плафоны камер наблюдения; плинтусы с облупившейся много лет назад краской, которые никто и никогда не пытался подкрасить; карточка для лифта, небрежно забытая на столе. Он снова задумался о том, что это место было похоже на ракету с выключенными двигателями, все еще движущуюся, но только в инерционном скольжении.

 

18

На следующий день Вайнона проводила его на Уровень В, где его быстренько осмотрели: кровяное давление, частота сердечных сокращений, температура, уровень кислорода. Когда Люк спросил: Что будет дальше, Дэйв проверил свой планшет, одарил его солнечной улыбкой — как будто он никогда и не сбивал его пощечиной на пол — и сказал, что в сегодняшнем расписании больше ничего нет.

— У тебя сегодня выходной, Люк. Наслаждайся. — Он поднял руку ладонью вперед.

Люк ухмыльнулся в ответ и дал ему пять, но тут же подумал о записке Морин: Когда они прекращают тестирование, у тебя остается всего 3 дня.

— А как насчет завтра? — Спросил он, когда они возвращались к лифту.

— Завтра будет завтра, — сказал Дэйв. — Это единственный вариант.

Может быть, это и было вариантом для некоторых, но больше не было вариантом для Люка. Ему хотелось еще раз обдумать план Морин — или, скорее, отложить его, — но он боялся, что его время почти истекло.

Игра в выбивного стала ежедневным делом на Институтской игровой площадке, своего рода ритуалом, и почти все присоединялись к ней, по крайней мере, на некоторое время. Люк встал в круг и минут десять возился с другими ловкачами, прежде чем позволил себя засалить. Вместо того чтобы присоединиться к метателям мяча, он прошел через заасфальтированную половину двора мимо Фриды Браун, которая стояла одна и бросала мяч в корзину. Люк подумал, что она до сих пор понятия не имеет, где находится. Он сел на гравий, прислонившись спиной к сетчатому забору. По крайней мере, теперь ситуация с насекомыми стала немного лучше. Он опустил руки и лениво поводил ими взад-вперед, не сводя глаз с играющих в выбивного.

— Хочешь немного побросать? — Спросила Фрида.

— Может быть, позже, — сказал Люк. Он небрежно протянул руку за спину, нащупал нижнюю часть забора и обнаружил, что да, Морин была права: там была щель, в том месте, где земля немного осела. Это оседание могло быть вызвано таянием снега ранней весной. Всего на дюйм или два, но оно там было. Никто не потрудился заполнить пустое пространство. Поднятая чуть вверх рука Люка легла на открытый низ забора, проволочные зубцы впились в его ладонь. Он пошевелил кончиками пальцев в свободном воздухе за стенами Института, потом встал, отряхнулся и спросил Фриду, не хочет ли она поиграть в ЛОШАДКУ. Она одарила его нетерпеливой улыбкой, которая говорила: Да! Конечно! Стань моим другом!

Это разбило ему сердце.

 

19

На следующий день у Люка опять не было никаких тестов, никто даже не потрудился проверить его жизненные показатели. Он помог Конни, одной из уборщиц, перенести два матраса из лифта в пару комнат в восточном крыле, получил за свои хлопоты один паршивый жетон (уборщики были скупы, когда дело доходило до раздачи жетонов), и на обратном пути в свою комнату он столкнулся с Морин, стоявшей у автомата со льдом и пившей из бутылки воду, которую она всегда там охлаждала. Он спросил, не нужна ли ей помощь.

— Нет, я в порядке. — Потом, понизив голос: — Хендрикс и Зик разговаривали у флагштока. Я их видела. Они проводили над тобой опыты?

— Нет. Уже два дня.

— Так я и думала. Сегодня пятница. Возможно, у тебя есть время до субботы или воскресенья, но я бы не стала рисковать. — Смесь беспокойства и сострадания, которую он увидел на ее изможденном лице, ужаснула его.

Сегодня вечером.

Он не произнес это вслух, только провел рукой по щеке, почесывая под глазом. Она кивнула.

— Морин… они знают, что у тебя… — Он не смог закончить, да и не нужно было.

— Они думают, что это радикулит. — Ее голос был едва слышен. — Хендрикс может быть и подозревает, но ему все равно. Всем все равно, пока я могу продолжать работать. Теперь иди, Люк. Я уберу твою комнату, пока ты будешь обедать. Когда ляжешь спать, загляни под матрас. Удачи. — Она колебалась. — Хотела бы я обнять тебя, сынок.

Люк почувствовал, как его глаза наполняются слезами. И поспешил прочь, прежде чем она успела это увидеть.

Он плотно пообедал, хотя особого голода не испытывал. Он сделает то же самое за ужином. У него было чувство, что если это сработает, ему понадобится все топливо, которое он сможет в себя вместить.

В тот вечер за ужином к ним с Эйвери присоединилась Фрида, на которую, как показалось, Люк произвел неизгладимое впечатление. После этого они вышли на игровую площадку. Люк отказался побросать мяч в корзину с девушкой, сославшись на то, что ему надо приглядеть за Эйвери, кувыркающемся на батуте.

Одно из этих красных неоновых слов расцвело в сознании Люка, когда он наблюдал, как Эйвестер прыгает вверх и вниз, совершая вялые падения и кувырки.

Сегодня вечером?

Люк кивнул.

Но мне нужно, чтобы ты спал в своей комнате. Я хотел бы иметь сегодня полных восемь часов сна.

Эйвери соскользнул с батута и серьезно посмотрел на Люка.

— Не говори мне, что это неправда, потому что ты думаешь, что кто-то увидит меня грустным и спросит почему. Я не должен выглядеть грустным. — И он растянул губы в безнадежно фальшивой усмешке.

О'кей. Только не продрочи мой шанс, Эйвестер.

Вернись за мной, если сможешь. Пожалуйста.

Обязательно.

Вернулись точки, принося с собой яркое воспоминание о погружном баке. Люк подумал, что это было результатом усилия, которое потребовалось, чтобы послать Эйвери свои мысли.

Эйвери еще мгновение смотрел на него, потом подбежал к баскетбольному кольцу.

— Хочешь поиграть в ЛОШАДКУ, Фрида?

Она посмотрела на него сверху вниз и улыбнулась.

— Малыш, я изобью тебя, как барабан.

— Дай мне фору в «Л» и «О», а там посмотрим.

Они играли, пока солнце не начало уходить за горизонт. Люк пересек площадку и оглянулся, когда Эйвери — которого Гарри Кросс однажды назвал «маленьким приятелем Люка» — попытался сделать крюк, но промахнулся. Он думал, что Эйвери придет к нему в комнату хотя бы ненадолго, чтобы забрать зубную щетку, но этого не произошло.

 

20

Люк сыграл несколько партий в Слэп Дэш и 100 шаров на своем ноутбуке, затем почистил зубы, разделся до шорт и лег в кровать. Он выключил лампу и полез под матрас. Он мог бы порезать пальцы ножом, который оставила ему Морин (в отличие от пластиковых ножей, которыми они пользовались в кафешке, этот был похож на нож для чистки овощей, с настоящим лезвием), если бы она не завернула его в мочалку. Было и еще кое-что, что он мог определить на ощупь. Бог свидетель, он использовал их в большом количестве, прежде чем оказаться здесь. Флешка. Он наклонился в темноте и сунул оба предмета в карман брюк.

Потом началось ожидание. Какое-то время дети бегали взад и вперед по коридору, может, играли в пятнашки, а может, в латки. Теперь, когда детей стало больше, это случалось каждый вечер. Послышались возгласы и смех, за которыми последовали приглушенные звуки, а затем снова смех. Они выпускали пар. Пытались побороть страх. Одним из самых громогласных сегодня был Стиви Уиппл, и Люк решил, что Стиви выпил вина или крепленого лимонада. Здесь не было суровых взрослых, требовавших тишины; те, кто отвечал за это, не были заинтересованы в соблюдении правил по снижению шума или введении комендантского часа.

Наконец, часть крыла, в котором проживал Люк, угомонилась. Теперь он слышал только стук собственного сердца и ход своих мыслей, когда в последний раз прокручивал в голове пошаговую инструкцию Морин.

Как только выберешься, встань напротив батута, — напомнил он себе. Используй нож, если нужно. После чего небольшой поворот направо.

Если он выберется.

Он с облегчением обнаружил, что на восемьдесят процентов настроен решительно и только на двадцать боится. Даже такой страх не имел под собой никакого реального смысла, но Люк полагал, что это было естественно. Решение, которое он абсолютно точно принял, было простым и ясным — это был его шанс, единственно возможный, и он намеревался использовать его по максимуму.

Когда в коридоре воцарилась тишина, длившаяся, по его прикидкам, с полчаса, Люк встал с кровати и схватил пластиковое ведерко со льдом, стоявшее на телевизоре. Он придумал историю для надзирателей — если, конечно, кто-то действительно следил за мониторами в этот час, а не просто сидел в какой-нибудь комнате отдыха на нижнем уровне и раскладывал пасьянс.

Эта история была о ребенке, который рано ложится спать, а потом просыпается по какой-то причине, может быть, из-за потребности пописать, может быть, из-за кошмара. Во всяком случае, ребенок больше спит, чем бодрствует, поэтому он идет по коридору в нижнем белье. Камеры в пыльных плафонах следят за ним, когда он идет к автомату со льдом за прохладой. И когда он возвращается не только с ведерком льда, но и с совком, они предполагают, что ребенок просто слишком сонный, чтобы понять, что он все еще держит совок в руке. Он увидит его утром, лежащий на столе или в раковине в ванной, и удивится, как он туда попал.

Вернувшись в свою комнату, Люк положил немного льда в стакан, наполнил его из крана в ванной и выпил половину. Это было хорошо. Во рту и горле у него пересохло. Он оставил совок на бачке унитаза и вернулся в кровать. Он поворочался с боку на бок. Пробормотал что-то себе под нос. Может быть, ребенок в истории, которую он придумал, скучает по своему маленькому приятелю. Может быть, именно поэтому он и не может снова заснуть. Может быть, никто не подсматривает и не подслушивает, но, может быть, кто-то это делает, и именно так он и должен отыграть.

Наконец, он снова включил лампу и оделся. Он пошел в ванную, где не было никакого наблюдения (вероятно, не было никакого наблюдения), и засунул совок в переднюю часть брюк, насунув на него свою футболку Твинс. Если здесь было видеонаблюдение, и если кто-то следил за ним, он, вероятно, уже был настороже. Он ничего не мог с этим поделать, кроме как перейти к следующей части своей истории.

Он вышел из комнаты и направился по коридору в комнату отдыха. Стиви Уиппл и еще какой-то парень, один из новичков, лежали на полу и крепко спали. Вокруг них было разбросано с полдюжины Файерболов, все пустые. Эти маленькие бутылочки съедали множество жетонов. Стиви и его новый друг просыпались по утрам с похмелья и с пустыми карманами.

Люк перешагнул через Стиви и вошел в кафешку. Здесь горели только флуоресцентные лампы на стойке с салатами, было сумрачно и немного жутковато. Он схватил яблоко из никогда не пустовавшей вазы с фруктами и откусил кусочек, возвращаясь в комнату отдыха, надеясь, что никто не наблюдает, надеясь, что если кто-то и наблюдает, то поймет, что за пантомиму он разыгрывает, и купится. Малыш проснулся. Малыш достал из автомата лед и выпил стакан холодной воды, но после этого он еще больше проснулся, поэтому пошел в кафешку перекусить. И тогда ребенок думает: Эй, почему бы не выйти на игровую площадку на некоторое время, подышать свежим воздухом. Калиша говорила, что они с Айрис несколько раз выходили поглазеть на звезды — они были невероятно яркими, ведь их свет не заслоняло никакое запыление. А иногда, по ее словам, дети по ночам целовались на игровой площадке. Он только надеялся, что сегодня вечером здесь никто не будет любоваться звездами или обниматься.

Никого не было, и без света Луны площадка была довольно темной, различные части оборудования представляли собой угловатые тени. Без приятеля или двух для компании, маленькие дети имели тенденцию бояться темноты. И дети постарше тоже, хотя большинство в этом никогда не признаются.

Люк прошелся по игровой площадке, ожидая, когда появится один из менее знакомых ночных надзирателей и спросит его, что он здесь делает с совком, спрятанным под рубашкой. Неужели он задумал побег? Потому что это было бы чертовски странно!

— Чокнутый, — пробормотал Люк и сел спиной к сетчатой ограде. — Это я о себе, настоящий псих.

Он ждал, не придет ли кто-нибудь. Никто не пришел. Слышался только стрекот сверчков и уханье совы. Там была камера, но действительно ли кто-нибудь следил за ним? Там была охрана, он это знал, но это была небрежная охрана. И это он тоже знал. Только насколько небрежная, он узнает прямо сейчас.

Он поднял футболку и вытащил совок. В своем воображении этой части он греб землю за спиной правой рукой, возможно, переместив совок в левую, когда его правая устанет. На самом деле, это сработало не очень хорошо. Он несколько раз скребанул совком по низу ограждения, вызвав звук, который в тишине казался очень громким, и не увидел, добился ли хоть какого-нибудь прогресса.

Это безумие, подумал он.

Отбросив заботу о камере в сторону, Люк встал на колени и начал копать под забором, разбрасывая гравий направо и налево. Казалось, время летело. Он чувствовал, как проходят часы. Может быть, кто-нибудь из тех, кого он никогда не видел в комнате наблюдения (но мог живо представить), начал задаваться вопросом, почему ребенок с бессонницей не вернулся с игровой площадки? Пошлет ли он кого-нибудь проверить? А что, если у этой камеры есть функция ночного видения, Люки? Как насчет этого?

Он копал. Он чувствовал, как пот заливает его лицо, и насекомые, работавшие в ночную смену, приближались к нему. Он копал. Он чувствовал запах своих подмышек. Биение его сердца ускорилось до галопа. Он почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной, но, оглянувшись через плечо, увидел только парапет баскетбольного столба, возвышающегося на фоне звезд.

Теперь у него была щель под забором. Неглубокая, но он появился в Институте тощим и с тех пор похудел еще больше. Возможно…

Но когда он лег и попытался в нее проскользнуть, забор его остановил. Это было даже не близко.

Иди обратно. Возвращайся и ложись в постель, пока они не нашли тебя и не сделали с тобой что-нибудь ужасное за попытку выбраться отсюда.

Но это был не вариант, а низкая трусость. Они и так собирались сделать с ним что-то ужасное: фильмы, головные боли, Огни Штази… и, в конце концов, улей.

Он копал, задыхаясь, взад и вперед, влево и вправо. Щель между низом забора и землей медленно увеличивалась. Так глупо с их стороны было оставлять поверхность немощеной по обе стороны забора. Так глупо было не пропустить через проволоку электрический ток, пусть даже слабый. Но они этого не сделали, и вот он здесь.

Он снова лег, снова попытался пробраться в щель, и снова нижняя часть забора его остановила. Но он был уже близко. Люк снова встал на колени и стал копать, все быстрее и быстрее, влево и вправо, вперед и назад, туда и сюда. Раздался щелчок, когда ручка совка, наконец, обломалась. Люк отбросил ручку в сторону и продолжил копать, чувствуя, как зазубренный край совка впивается ему в ладони. Когда он остановился, чтобы на них посмотреть, то увидел, что они кровоточат.

Должно получиться, на этот раз. Должно получиться.

Но он не смог… пролезть… совсем немного.

Так вернемся к совку. Влево и вправо, вверх и вниз. Кровь стекала по его пальцам, волосы прилипли ко лбу от пота, в ушах пели комары. Он отложил совок в сторону, лег и снова попытался проскользнуть под забор. Торчащие зубцы оттянули его рубашку в сторону, затем впились в кожу, вытягивая еще больше крови из лопаток. Он продолжил движение.

На полпути он застрял. Он смотрел на гравий, видел, как пыль вздымается крошечными вихрями рядом с его ноздрями, когда он делает выдох. Он должен был вернуться, должен был копнуть еще — может быть, совсем немного. Только когда он попытался вернуться на площадку, то обнаружил, что и туда ему не пролезть. Не просто застрял, а попался. Он все еще будет здесь, зажатый под этим чертовым забором, как кролик в капкане, когда завтра утром взойдет солнце.

Точки начали возвращаться, красные, зеленые и фиолетовые, появляясь с кучки выкопанной земли, которая была всего в дюйме или двух от его глаз. Они бросились к нему, разрываясь на части, сближаясь, кружась и стробируя. Клаустрофобия сдавила ему сердце, сдавила голову. Его руки пульсировали и пели.

Люк протянул руку, вцепился пальцами в землю и потянул изо всех сил. На мгновение точки заполнили не только его поле зрения, но и весь мозг; он потерялся в их свете. Потом нижняя часть забора, казалось, немного приподнялась. Возможно, это было просто воображение, но он так не думал. Он услышал, как она скрипнула.

Может быть, благодаря уколам и баку, я теперь ТК-плюс, подумал он. Совсем как Джордж.

Он решил, что это не имеет значения. Единственное, что имело значение, — это то, что он снова начал двигаться.

Точки затихли. Если нижняя часть забора действительно поднялась, то она снова опустилась. Металлические зубцы царапали не только лопатки, но и ягодицы и бедра. Был мучительный момент, когда он снова остановился, забор жадно схватил его, не желая отпускать, но когда он повернул голову и прижался щекой к каменистой земле, то увидел куст. Он мог быть в пределах досягаемости. Он потянулся, почти поймал, потянулся еще немного и схватился за него. Он потянул. Куст начал вырываться, но прежде чем он смог полностью вырваться из земли, он снова начал двигаться, толкаясь бедрами и отталкиваясь ногами. Торчащий зубец забора подарил ему прощальный поцелуй, проведя горячую линию по икре, а затем он проскользнул на другую сторону забора.

Он вырвался.

Люк покачнулся на коленях и бросил дикий взгляд назад, уверенный, что увидит свет, включенный не только в комнате отдыха, но и в коридорах и кафешке, и в его сиянии он увидит бегущие фигуры: надзиратели с их шокерами, вытащенными из кобуры и включенными на максимальную мощность.

Но там никого не было.

Он поднялся на ноги и побежал вслепую, забыв в панике о следующем жизненно важном шаге — ориентации. Он мог бы убежать в лес и заблудиться там прежде, чем разум восстановит свои силы, если бы не внезапная жгучая боль в левой пятке, когда он наступил на острый камень и понял, что потерял одну из своих кроссовок в этом последнем отчаянном броске.

Люк вернулся к забору, наклонился, поднял его и надел. Его спина и ягодицы только болели, но последний порез на икре был глубоким и обжигал, как раскаленная проволока. Его сердцебиение замедлилось, и ясное мышление вернулось. Как только выберешься, встань напротив батута, — сказал Эйвери, повторяя второй шаг Морин. Повернись к нему спиной, затем повернись направо на один средний шаг. Это твое направление. Тебе нужно пройти всего лишь милю или около того, чтобы выбраться, и не нужно придерживаться совершенно уж прямой линии, так как место, куда ты должен попасть довольно большое, но старайся изо всех сил. Позже, уже в постели, Эйвери сказал, что, возможно, Люк сможет использовать звезды, чтобы контролировать направление. Сам он об этом ничего не знал.

Тогда ладно. Пора уходить. Но сначала он должен был сделать еще одну вещь.

Он протянул руку к правому уху и нащупал там маленький кружочек. Он вспомнил, как кто-то — может быть, Айрис, может быть, Хелен — сказал, что имплантант не причинил ей боли, потому что ее уши уже были проколоты. Только серьги снимались, Люк видел, как это делала его мать. Эта же хрень была закреплена намертво.

Пожалуйста, Господи, пусть мне не понадобится нож.

Люк собрался с духом, запустил ногти под изогнутый верхний край жучка и потянул. Мочка его уха растянулась, и стало больно, очень больно, но жучок остался неподвижным. Он отпустил его, сделал два глубоких вдоха (когда он это делал, вернулись воспоминания о погружном баке) и снова потянул. Посильнее. На этот раз боль была сильнее, но жучок оставался на месте, а время шло. Западное крыло, выглядевшее странно с этого незнакомого ракурса, было по-прежнему темным и тихим, но надолго ли?

Он подумал о том, чтобы снова потянуть, но это лишь отсрочило бы неизбежное. Морин знала; именно поэтому она оставила нож для чистки овощей. Он достал его из кармана (стараясь не вытащить и флешку) и поднес к глазам в скудном свете звезд. Он нащупал острый край подушечкой большого пальца, затем протянул левую руку через все тело и потянул вниз за мочку уха, растягивая ее до предела, что было не очень удобно.

Он заколебался, давая себе время осознать, что находится по ту сторону забора. Сова снова заухала сонным голосом. Он мог видеть светлячков в темноте и даже в этот момент крайнего напряжения понял, как они были прекрасны.

Сделай это быстро, — сказал он себе. Представь, что ты режешь кусок стейка. И не кричи, как бы тебе ни было больно. Ты не имеешь права кричать.

Люк приложил лезвие к мочке уха снаружи и простоял так несколько секунд, которые показались ему вечностью. Затем он опустил нож.

Я не могу.

Ты должен.

Я не могу.

О Боже, я должен.

Он снова приставил острие ножа к нежной незащищенной плоти и тут же потянул вниз, прежде чем успел сделать что-то большее, чем просто помолиться, чтобы лезвие было достаточно острым, чтобы выполнить работу одним ударом.

Лезвие было острым, но в последний момент силы немного подвели его, и вместо того, чтобы оторваться, мочка уха болталась на клочке хряща. Сначала боли не было, только тепло крови стекало по его шее. А потом пришла боль. Словно оса, размером с пинтовую бутылку, ужалила его и впрыснула свой яд. Люк с протяжным шипением втянул воздух, ухватился за свисающую мочку уха и оторвал ее, как кожу с куриной ножки. Он склонился над ней, зная, что срезал эту чертову штуку, но все равно хотел ее увидеть. Нужно во всем видеть позитив. Маячок был там.

Люк убедился, что он стоит напротив батута. Он повернулся к нему спиной и сделал шаг — средний, как он надеялся, — вправо. Впереди виднелась темная громада лесов Северного Мэна, простиравшихся на Бог знает сколько миль. Он поднял глаза и увидел Большую Медведицу с одной угловой звездой прямо перед собой. Продолжай следить за ней, — сказал он себе. Это все, что тебе нужно делать. До утра это не затянется, сказала она Эйвери, нужно пойти всего лишь милю или около того, а потом перейти к следующему шагу. Не обращай внимания на боль в лопатках, сильную боль в икре, очень сильную боль в ухе, юный Ван Гог. Не обращай внимания на то, как дрожат твои руки и ноги. Иди. Но сначала…

Он снова поднял сжатую в кулак правую руку к плечу и перебросил через забор клочок плоти, в котором все еще торчал маячок. Он услышал (или ему показалось, что он услышал) тихий щелчок, когда она ударилась об асфальт, окружающий ничтожное подобие баскетбольной площадки. Пусть они найдут его там.

Он зашагал, подняв глаза и зафиксировав взгляд на одиноко стоящую звезду.

 

21

Люк видел её меньше тридцати секунд. Как только он вошел в лес, звезда исчезла. Он остановился, Институт позади него все еще был частично виден сквозь первые густые переплетения ветвей.

Всего лишь миля, — сказал он себе, — и ты найдешь то место, даже если немного собьешься с курса, потому что она сказала Эйвери, что это место большое. Во всяком случае, довольно большое. Так что иди медленно. Ты правша, это означает, что у тебя правосторонняя доминанта[143], поэтому старайся это компенсировать, но не слишком, иначе уйдешь с курса влево. И продолжай считать. Миля должна быть между двумя тысячами и двадцатью пятью сотнями шагов. Примерная цифра, конечно же, зависит от рельефа местности. И будь осторожен, чтобы не оставить глаз на ветке. В тебе и так достаточно дырок.

Люк пошел дальше. По крайней мере, здесь не было никаких зарослей, которые нужно было бы разгребать; это были старые деревья, которые создавали много тени сверху и подлесок, состоящий из толстого слоя сосновых иголок на земле. Каждый раз, когда ему приходилось огибать одно из старых деревьев (вероятно, это были сосны, но в темноте кто определит), он пытался сориентироваться и продолжить движение по прямой, которая теперь — он должен был это признать — была в значительной степени гипотетической. Это было похоже на попытку проложить путь через огромную комнату, заполненную едва заметными предметами.

Что-то слева от него внезапно хрюкнуло и побежало, ломая одну ветку и гремя другими. Городской парень Люк замер на месте. Это был олень? Господи, а вдруг это медведь? Олень обычно убегает, а вот голодный медведь может легко принять его за полуночный ужин. Может быть, он уже приближается к нему, привлеченный запахом крови. Бог свидетель, шея Люка и правое плечо его рубашки промокли насквозь.

Потом звук пропал, и он слышал только сверчков и редкое уханье той совы. Он прошагал уже около восьмисот шагов, когда услышал этот звук. Теперь он снова начал идти, вытянув руки перед собой, как слепой, мысленно отсчитывая шаги. Тысяча… двенадцать сотен… вот дерево, настоящее чудовище, нижние ветви высоко над моей головой, слишком высоко, чтобы разглядеть, огибаю его… четырнадцать сотен… пятнадцать сот…

Он споткнулся о поваленный ствол и растянулся на земле. Что-то, обрубок ветки, впилось ему в левую ногу, и он застонал от боли. Какое-то время он лежал на сосновой подстилке, переводя дыхание, и тосковал — это была максимально тупая нелепость — по своей комнате в Институте. Комнате, где было место для всего, и все было на своих местах, и никакие животные неопределенного размера не рыскали вокруг и не сидели на деревьях. Безопасное место.

— Да, вот уж приходит осознание, — прошептал он и поднялся на ноги, потирая новую дырку на джинсах и новую дырку на коже под ними. По крайней мере, у них нет собак, — подумал он, вспомнив какой-то старый черно-белый фильм про тюрягу, где пара скованных вместе зэков боролись на свободу со сворой ищеек, с лаем бегущими за ними. А еще, эти парни пересекали болото. Где были аллигаторы.

Живой, Люки? — услышал он слова Калиши. — Ну и все пучком. Просто продолжай идти. По прямой. Во всяком случае, как можно прямее.

Пройдя две тысячи шагов, Люк стал высматривать впереди огни, просвечивающие сквозь деревья. Их обычно немного, сказала Морин Эйвери, самый яркий — желтый. На двадцати пяти сотнях, он начал испытывать беспокойство. На тридцати пяти он уже был уверен, что сбился с курса, и не чуть-чуть.

Это все из-за дерева, где я упал, — подумал он. — Вот же чертово дерево. Когда я встал, я, должно быть, ошибся. Насколько я знаю, я направляюсь в Канаду. Если ребята из Института не найдут меня, я умру в этих лесах.

Но поскольку вернуться назад было невозможно (он не смог бы вернуться назад, даже если бы захотел), Люк продолжал идти, размахивая руками в поисках веток, которые могли бы поранить его в новых местах. В ухе пульсировала боль.

Он перестал считать шаги, но, должно быть, прошел уже около пяти тысяч — больше двух миль, — когда увидел слабый желто-оранжевый проблеск между деревьями. Сначала Люк принял его за галлюцинацию или за одну из точек, к которым вскоре присоединился целый рой. Еще десяток шагов положил конец этим сомнениям. Желто-оранжевый свет стал ярче, к нему присоединились еще два, гораздо более тусклые. Должно быть, это были электрические лампы. Он подумал, что самая яркая — натриевая лампа, какими обычно освещают большие стоянки. Отец Рольфа сказал им однажды вечером, во время их совместного с Рольфом похода в кинотеатр Эй-Эм-Си Саутдейл, что такие огни должны были останавливать грабителей и взломщиков автомобилей.

Люк почувствовал непреодолимое желание рысью броситься вперед, но сдержался. Меньше всего ему хотелось споткнуться о другое поваленное дерево или упасть в яму и сломать ногу. Теперь огней было больше, но он не сводил глаз с первого увиденного. Большая Медведица продержалась недолго, но вот появилась новая путеводная звезда, и получше. Через десять минут после того, как Люк впервые её заметил, он подошел к опушке леса. Примерно через пятьдесят ярдов открытого пространства виднелся еще один забор из металлической сетки. Этот был увенчан колючей проволокой, и вдоль него с интервалом примерно в тридцать футов стояли фонарные столбы. Там кругом датчики, реагирующие на движение, — сказала Морин Эйвери. — Скажи Люку, чтобы держался от него подальше. Это был совет, в котором он вряд ли нуждался.

За забором виднелись маленькие домики. Очень маленькие. Здесь не хватит места даже для кошки, — сказал бы отец Люка. В них было самое большее три комнаты, а возможно, и всего две. Все они были одинаковыми. Эйвери сказал, что Морин называла их деревенскими домиками, но Люку они показались армейскими казармами. Дома были разбиты на блоки, по четыре, в центре каждого из них росла трава. В нескольких домах горел свет, наверное, люди оставляли свет в ванной, чтобы не споткнуться обо что-нибудь, если придется встать и сходить в туалет.

Там была единственная улица, которая заканчивалась большим зданием. По обе стороны от этого здания была небольшая парковка, заполненная легковыми автомобилями и грузовиками, припаркованными бампер к бамперу. Всего тридцать или сорок, прикинул Люк. Он вспомнил, как задумывался над вопросом: где сотрудники Института держат свои машины. Теперь он это знал, хотя каким образом туда доставляли еду, оставалось загадкой. Натриевая лампа висела на столбе перед этим большим зданием, и освещала два бензоколонки. Люк подумал, что это место наверняка еще было своего рода магазином, Институтской версией ПиЭкс[144].

Так что теперь он понимал немного больше. Сотрудники имели отпуска и выходные — у Морин была неделя, чтобы съездить в Вермонт, — но в основном они никуда не выезжали, а когда заканчивалась их смена, они жили в этих жалких маленьких домиках. Рабочие графики могли быть составлены в шахматном порядке, чтобы они могли делить жилье. Когда им нужно было расслабиться, они садились в свои личные автомобили и ехали в ближайший город, который назывался Деннисон Ривер Бенд.

Местные наверняка интересовались тем, чем эти мужчины и женщины занимаются там, в лесу, они сто процентов задавали вопросы, и для ответа на них нужно было иметь какую-нибудь легенду. Люк понятия не имел, что это может быть (и в данный момент ему было все равно), но, должно быть, легенда была сильной — только так можно было продержаться столько лет.

Иди вдоль забора. Ищи шарф.

Люк двинулся вперед, забор и деревня были слева от него, край леса — справа. И снова ему пришлось бороться с желанием поторопиться, особенно теперь, когда он видел все немного лучше. Время, проведенное рядом с Морин, было недолгим, отчасти потому, что если их беседа затянулась бы, это могло вызвать подозрение, а отчасти потому, что Люк слишком боялся, что демонстративное хватание Эйвери за нос может выдать их игру. В результате он понятия не имел, где может быть этот шарф, и боялся его упустить.

Оказалось, что это не проблема. Морин привязала его к низко свисающей ветке высокой сосны как раз перед тем местом, где забор делал поворот налево от леса. Люк снял его и обвязал вокруг талии, не желая оставлять столь очевидный след тем, кто вскоре будет его преследовать. Это заставило его задуматься, сколько времени пройдет, прежде чем Миссис Сигсби и Стэкхаус узнают и поймут, кто помог ему бежать. Совсем немного, наверное.

Расскажи им все, Морин, — подумал он. Не заставляй их подвергать тебя пыткам. Потому что если ты попытаешься проявить стойкость, они обязательно это сделают, а ты слишком стара и слишком больна для бака.

Яркий свет у здания, которое могло быть фирменным магазином, теперь остался далеко позади, и Люку пришлось внимательно оглядеться, прежде чем он нашел старую дорогу, ведущую в лес, ту, по которой возили нарубленную древесину, возможно, поколения назад. Рядом с маршрутом своего движения он заметил густые заросли черники, и, несмотря на необходимость поторопиться, он остановился, чтобы набрать две пригоршни и бросить их в рот. Они были сладкие и вкусные. Они имели вкус свободы.

Как только он вышел на старую дорогу, идти по ней стало легко, даже в темноте. На её подвергнутом эрозии центре рос густой подлесок, а двойная полоса сорняков покрывала то, что когда-то было колеями. Там были упавшие ветки, через которые можно было перешагнуть (или споткнуться), но забрести вглубь леса было трудно.

Он снова попробовал считать шаги, сумел удержать довольно точный счет до четырех тысяч, потом сдался. Дорога время от времени поднималась, но в основном клонилась вниз. Пару раз он натыкался на тупики, а один раз — на заросли кустарника, такие густые, что он боялся, что старая дорога просто обрывается на этом месте, но когда он через них пробрался, то снова ее обнаружил и продолжил путь. Он понятия не имел, сколько времени прошло. Возможно, он уложился в час; но скорее, больше было похоже на два. Все, что он знал наверняка, это то, что все еще стояла ночь, и хотя находиться здесь в темноте было жутковато, особенно для городского ребенка, он надеялся, что темнота продержится еще долго. Но в это время года солнце уже к четырем часам ползло обратно на небо.

Он добрался до вершины еще одного холма и на мгновение остановился передохнуть. Он сделал это стоя. Он не очень верил, что заснет, если сядет, но мысль о том, что он может заснуть, его пугала. Адреналин, который заставлял его грести землю и лезть под забором, а потом пробираться через лес к деревне, теперь исчез. Кровотечение из порезов на спине, ноге и мочке уха прекратилось, но все эти места пульсировали и жгли. Хуже всего было с его ухом. Он осторожно к нему прикоснулся, затем отдернул пальцы, зашипев от боли сквозь стиснутые зубы. Однако не раньше, чем почувствовал там неровный сгусток крови и струп.

Я изувечил себя, подумал он. Эта мочка уха никогда не вернется на место.

— Ублюдки заставили меня это сделать, — прошептал он. — Они меня заставили.

Поскольку он не осмеливался сесть, то наклонился и обхватил руками колени — положение, в котором он не раз видел Морин. Это никак не отразилось на его спине, больной заднице или изуродованной мочке уха, но немного расслабило усталые мышцы. Он выпрямился, собираясь идти дальше, но остановился. Впереди послышался слабый звук. Какой-то стремительный, как ветер в соснах, но там, где он стоял на этом небольшом возвышении, не было даже дуновения ветерка.

Пусть это не будет галлюцинацией, подумал он. Пусть это будет по-настоящему.

Еще пятьсот шагов — столько он насчитал — и Люк понял, что звук действительно был шелестом текущей воды. Дорога становилась все круче и круче, наконец, настолько крутой, что ему пришлось идти боком, держась за ветви деревьев, чтобы не упасть на задницу. Он остановился, когда деревья по обе стороны исчезли. Здесь лес был не только вырублен, но и выкорчеван, образовав поляну, которая теперь заросла кустарником. Дальше и ниже виднелась широкая полоса, похожая на черный шелк, достаточно гладкая, чтобы отражать падающие сверху блики звездного неба. Он мог представить себе тех давних лесорубов, которые, возможно, работали в этих северных лесах до Второй мировой войны, используя старые Форды или Интернешнл Харверст, чтобы тащить свои дрова, может быть, даже упряжки лошадей. Поляна была их конечным пунктом. Здесь они выгружали свои бревна и отправили их вниз по течению реки Деннисон, откуда они должны были начать свой путь к лесопилкам различных городков на севере штата.

Люк спустился по последнему склону на ногах, которые болели и дрожали. Последние двести футов были самыми крутыми, тропа уходила вниз до самой реки, проторенная этими давними бревнами. Он сел и начал скользить, хватаясь за кусты, чтобы немного замедлить свое продвижение, и наконец, остановился на скалистом берегу в трех или четырех футах над водой. И тут, как и обещала Морин, из-под зеленого брезента, усыпанного сосновыми иглами, показался нос деревянной лодки. Он был привязан к старому зазубренному пню.

Как Морин узнала об этом месте? Неужели ей кто-то об этом рассказал? В этом он сомневался, только не тогда, когда жизнь мальчика могла зависеть от этой шаткой старой лодки. Может быть, перед тем, как заболеть, она сама обнаружила её во время прогулки. Или она и еще несколько человек — может быть, пара женщин из кафешки, с которыми она, казалось, дружила, — приехали сюда из своей квазивоенной деревни, чтобы устроить пикник: бутерброды с Колой и бутылка вина. Но это не имело значения. Лодка была там, где было сказано.

Люк спрыгнул в воду, которая доходила ему до голеней. Он наклонился и зачерпнул две пригоршни в рот. Речная вода была холодной, но на вкус еще слаще, чем черника. Утолив жажду, он попытался развязать веревку, привязывавшую лодку к пню, но узлы были сложными, а время шло. В конце концов, он воспользовался ножом для чистки овощей, чтобы разрезать веревку, и его правая ладонь снова начала кровоточить. Хуже того, лодка тут же начала дрейфовать в сторону от берега.

Он бросился к ней, схватил за нос и оттащил назад. Теперь обе его ладони кровоточили. Он попытался сдернуть брезент, но как только он отпустил нос лодки, течение снова начало тянуть её прочь. Он проклинал себя за то, что не снял брезент с самого начала. Места, чтобы вытащить лодку на берег было недостаточно, и, в конце концов, он сделал единственное, что мог: перебросил свое туловище через борт прямо под брезент с его рыбным запахом древней парусины, затем подтянулся за занозистую скамью, пока не оказался полностью внутри лодки. Он приземлился в лужу воды и на что-то длинное и угловатое. К этому времени лодку уже волокло вниз по течению, вперед кормой.

У меня тут настоящее приключение, — подумал Люк. — Да, конечно же, для меня это и есть настоящее приключение.

Он сел под брезентом. Он обтекал его, производя довольно резкий запах. Люк толкал его и срывал окровавленными руками, пока тот не свалился за борт. Сначала он плыла рядом с лодкой, потом начал тонуть. Угловатая штука, на которую он приземлился, оказалась веслом. В отличие от лодки, оно выглядело относительно новым. Морин повесила шарф; положила ли она и весло? Он не был уверен, что она вообще могла спуститься по старой лесовозной дороге в ее нынешнем состоянии, не говоря уже о том, чтобы спуститься по последнему крутому склону. Если она это сделала, то заслужила эпическую поэму в свою честь, по меньшей мере. И все только потому, что он подыскал для нее кое-какие вещи в Интернете, вещи, которые она, вероятно, могла бы найти сама, если бы не была так больна? Он едва ли знал, что думать о таких вещах, не говоря уже о том, чтобы их понимать. Он только знал, что весло было здесь, и он должен был использовать его, устал он там или нет, кровоточат его руки или нет.

По крайней мере, он знал, как это делать. Он был городским мальчиком, но Миннесота была страной десяти тысяч озер, и Люк много раз рыбачил со своим дедом по отцовской линии (который любил называть себя «еще одним старым болотом из Манкато»). Он уселся на центральное сиденье и первым делом воспользовался веслом, чтобы направить нос лодки, а не корму вниз по течению. Покончив с этим, он выплыл на середину реки, которая в этом месте была около восьмидесяти ярдов шириной, и погрузил весло. Он снял кроссовки и положил сушить их на небольшое заднее сиденье. Что-то было написано на этом сиденье выцветшей черной краской, и когда он наклонился ближе, то смог прочитать: Из тюряги на С.С.[145]. Это заставило его улыбнуться. Люк откинулся на локтях, глядя на безумную россыпь звезд, и попытался убедить себя, что это не сон — что он действительно выбрался.

Откуда-то сзади слева донесся двойной звук электрического клаксона. Он обернулся и увидел одинокую яркую фару, мелькнувшую среди деревьев, сначала поравнявшись с его лодкой, а потом опередив ее. Он не видел ни тепловоза, ни вагонов, которые он тащил, между ними было слишком много деревьев, но он слышал грохот сцепок и грохот стальных колес по стальным рельсам. Он, наконец-то, осознал, что все происходящее с ним сейчас — реальность. Это не было какой-то невероятно подробной фантазией, гуляющей в его мозгу, когда он спал в своей кровати в Западном крыле. Это был настоящий поезд, вероятно, направлявшийся в Деннисон Ривер Бенд. Это была настоящая лодка, в которой он плыл на юг по этому медленному и прекрасному течению. Это были настоящие звезды над головой. Конечно, Миньоны Сигсби последуют за ним, но…

— Я никогда не окажусь в Задней Половине. Никогда.

Он протянул одну руку за борт Из тюряги, растопырил пальцы, окунул в воду и наблюдал, как четыре крошечных бороздки уносятся за ним в темноту. Он проделывал это и раньше, в маленьком алюминиевом рыболовецком ялике своего деда с двухтактным мотором, многократно, но никогда — даже в четырехлетнем возрасте, для которого все было новым и удивительным — не был так ошеломлен видом этих водяных бороздок. Мысль пришла к нему в голову с силой откровения: Ты должен был быть заключённым в тюрьму, чтобы по-настоящему понять, что такое свобода.

— Я скорее умру, чем позволю им забрать меня обратно.

Он понимал, что это — правда и что до этого может дойти, но понимал и то, что пока этого не произошло. Люк Эллис поднял свои порезанные и мокрые руки к небу, чувствуя, как мимо них проносится свободный воздух, и заплакал.

 

22

Он задремал, сидя на средней скамье, положив подбородок на грудь, свесив руки между ног, опустив босые ступни в маленькую лужицу воды на дне лодки, и, возможно, все еще спал бы, когда Из тюряги пронес его мимо следующей остановки в его невероятном путешествии, если бы не звук гудка другого поезда, на этот раз идущего не вдоль берега реки, а впереди и выше. Он был гораздо громче — не одинокий гудок, а повелительное ВАААУ, которое заставило Люка обернуться с таким рывком, что он чуть не упал спиной на корму. Он поднял руки в инстинктивном жесте защиты, понимая, как это было жалко, даже когда делал это. Гудок затих, его сменили металлический визг и громкий глухой рокот. Люк ухватился за борта лодки там, где она сужалась к носу, и посмотрел вперед дикими глазами, уверенный, что его вот-вот собьют.

Еще не совсем рассвело, но небо начало светлеть, придавая блеск реке, которая теперь была намного шире. В четверти мили ниже по течению товарный поезд пересекал эстакаду, замедляя ход. Наблюдая за происходящим, Люк увидел товарные вагоны с надписью Нью-Ингленд Лэнд Экспресс, Массачусетс Ред, пару автоперевозчиков, несколько цистерн, на одной красовалась надпись Канадиан Клин Гэс, на другой — Вирджиния Ютил-Икс. Пара камешков шлака шлепнулись в воду по обе стороны от его лодки.

Люк схватил весло и начал разворачивать лодку к правому берегу, где теперь он мог видеть несколько печальных зданий с заколоченными окнами и кран, который выглядел ржавым и давно заброшенным. Берег был завален бумажным мусором, старыми покрышками и выброшенными банками. Теперь поезд, под которым он проплывал, переехал через эстакаду, все еще замедляя ход, визжа и стуча колесами. Вик Дестин, отец его друга Рольфа, говорил, что нет более грязного и шумного транспорта, чем железнодорожный. Он произнесил это скорее с удовлетворением, чем с отвращением, что не удивило ни одного из мальчиков. Мистер Дестин очень любил поезда.

Люк почти доплыл до лестницы, обозначенной Морин, и теперь искал нужные ступеньки. Красные. Но не по-настоящему красные, сказал ему Эйвери. Больше нет. Она говорит, что сейчас они скорее розовые. Но когда Люк их заметил — всего через пять минут после того, как он проплыл под эстакадой, — они оказались совсем другими. Хотя на ступеньках оставалось немного розовато-красного цвета, сами они были в основном серыми. Они поднимались от кромки воды к вершине насыпи, примерно на сто пятьдесят футов вверх. Он поплыл к ним, и киль его маленького корабля сел на мель прямо перед затопленной нижней ступенькой.

Люк медленно сошел на берег, чувствуя себя неповоротливым, словно старик. Он подумал было о том, чтобы привязать Из тюряги — достаточно ржавчины сошло со столбов по обе стороны лестницы, чтобы сказать ему, что это делали и другие, вероятно рыбаки, — но оставшаяся часть веревки, привязанной к носу, выглядела слишком короткой.

Он отпустил лодку, наблюдая, как она начала уплывать вдаль, когда ее подхватило слабое течение, потом увидел свои ботинки с заправленными в них носками, все еще лежащие на корме. Он упал на колени на затопленную ступеньку и успел схватить лодку как раз вовремя. Он протянул ее мимо себя, перебирая руками, пока не смог схватить свои кроссовки. Затем он пробормотал: Спасибо, Из тюряги, и отпустил ее.

Он поднялся на пару ступенек и сел, чтобы обуться. Кроссовки достаточно просохли, но теперь промокла остальная его одежда. Ему было больно смеяться, но он все равно рассмеялся. Он поднимался по лестнице, которая раньше была красной, то и дело останавливаясь, чтобы дать отдых ногам. Шарф Морин — в утреннем свете он разглядел, что тот пурпурный, — свободно свисал с его талии. Он подумал, не оставить ли его, но потом затянул потуже. Он не понимал, как они могут выследить его, но город был бы логичным местом назначения, и он не хотел оставлять маркер, который они могли бы найти, даже случайно. Кроме того, теперь шарф казался важным. Это был… он нащупывал слово, близкое к истине. Не амулет на удачу, а скорее — талисман. Потому что это было от нее, а она была его спасительницей.

К тому времени, когда он добрался до верха лестницы, солнце уже поднялось над горизонтом, большое и красное, бросая яркий свет на паутину железнодорожных путей. Товарняк, под которым он проплывал, теперь стоял на станции Деннисон Ривер Бенд. Когда тепловоз, который его тащил, медленно покатил прочь, ярко-желтый маневровый тепловоз подъехал к задней части состава и вскоре снова двинул его, толкая на сортировочную станцию, где поезда разбирали и собирали заново.

В Бродерике, где преподавательский состав интересовался более эзотерическими предметами, такими как современная математика, климатология и творчество поздних английских поэтов, не учили тонкостям грузоперевозок; уроки поездоведения давал Вик Дестин, поездоголик до мозга костей и гордый обладатель огромной игрушечной железной дороги Лайонел, размещенной в его подвальном убежище. Люк и Рольф провели там много часов в качестве добровольных помощников. Рольфу нравилось управлять модельными поездами; информация о реальных поездах была ему безразлична. Люк интересовался и теми и другими. Если бы Вик Дестин был коллекционером марок, Люк с таким же интересом делал бы набеги в местную филателию. Так уж он был устроен. Он полагал, что от этого он кажется окружающим немного сумасшедшим (и, конечно же, ловил на себе взгляды Алисии Дестин, которые время от времени наводили на эту мысль), но сейчас он благословлял взволнованные лекции Мистера Дестина.

Морин же, напротив, почти ничего не знала о поездах, только то, что в Деннисон Ривер Бенд есть железнодорожная станция, и она считала, что проходящие поезда идут в разные места страны. Куда конкретно они идут, она не знала.

— Она думает, что если ты доберешься так далеко, то, может быть, тебе удастся запрыгнуть в товарняк, — сказал Эйвери.

Что ж, он добрался в это так далеко. Сможет ли он запрыгнуть в товарняк — другой вопрос. Он видел, с какой легкостью это делается в кино, но большинство фильмов были полны дерьма. Может быть, лучше пойти туда, что в городишках этого северного штата считается центром. Найти полицейский участок, если он там был, позвонить в полицию штата, если его там не было. У него не было мобильного, а таксофоны стали вымирающим видом. Если он все-таки его найдет, что он должен будет бросить в щель для монет? Один из его институтских жетонов? Он предположил, что может бесплатно позвонить в 911, но было ли это правильным шагом? Что-то подсказывало ему, что нет.

Он стоял на месте как замороженный, и наблюдал за тем, как, на его взгляд, быстро набирает силу световой день, нервно теребя шарф, обернутый вокруг талии. Для того чтобы звонить или идти в полицию так близко к Институту, были свои препятствия; он видел их даже в своем нынешнем состоянии страха и изнеможения. Полиция быстро выяснит, что его родители мертвы, убиты, и он — самый вероятный подозреваемый. Еще одним препятствием был сам Деннисон Ривер Бенд. Города существовали только в том случае, если поступали деньги, деньги были их подпитывающей жизненной силой, а откуда брались деньги в Деннисон Ривер Бенд? Не с этой же железнодорожной станции, которая была в значительной степени автоматизирована. И явно не из тех печальных зданий, которые он видел. Когда-то они могли быть фабриками, но не сейчас. С другой стороны, на каждой неинкорпорированной территории[146] имелось какое-нибудь правительственное учреждение («правительственная помойка», как говорили местные жители, с пониманием кивая друг другу в парикмахерской или на городской площади), и у людей, которые там работали, водились деньги. Мужчины и женщины, которые частенько приезжали в город, и не только для того, чтобы почтить своим присутствием это благословенное прибежище кантри в те ночи, когда играл какой-нибудь дерьмовый оркестр. Они привозили баксы. И, возможно, Институт вносил немалый вклад в благосостояние города. Они могли финансировать общественный центр, или спортивную площадку, или помогать с ремонтом дорог. На все, что поставит под угрозу поступление этих баксов, будут смотреть со скептицизмом и неудовольствием. Насколько Люк понимал, городские чиновники могли получать регулярные выплаты, чтобы следить за тем, что Институт не привлекает внимание не тех людей. Это было параноидальное мышление? Возможно. А может быть, и нет.

Люку до смерти хотелось донести на Миссис Сигсби и ее Миньонов, но он решил, что самое лучшее и безопасное, что он может сейчас сделать, — это как можно быстрее убраться подальше от Института.

Маневровый тепловоз тянул группу товарных вагонов вверх по холму, который люди называли горбом. На крыльце аккуратного офисного здания стояли два кресла-качалки. В одном из них сидел мужчина в джинсах и ярко-красных резиновых сапогах, читал газету и пил кофе. Когда машинист нажал на клаксон, парень отложил газету и потрусил вниз по ступенькам, остановившись, чтобы помахать рукой у застекленной вышки на стальных сваях. Парень внутри помахал в ответ. Это был горочный оператор[147], а парень в красных сапогах — составитель поездов.

Отец Рольфа часто скорбел по умирающему состоянию американского железнодорожного транспорта, и теперь Люк понял почему. Во все стороны тянулись рельсы, но, судя по всему, в данный момент действовали только четыре или пять путей. Остальные были покрыты ржавчиной, между шпалами росли сорняки. На некоторых из них стояли застрявшие на вечном приколе товарные вагоны и платформы, и Люк использовал их как прикрытие, двигаясь к офису. Он увидел планшет, свисающий с гвоздя на одной из опорных стоек крыльца. Если это было сегодняшнее расписание движения поездов, Люку было просто необходимо его прочитать.

Он присел на корточки за заброшенным товарным вагоном у задней стены офиса, наблюдая, как составитель поездов идет к горочным путям. Только что прибывший товарняк теперь находился на вершине горба, и все внимание оператора было к нему приковано. Если бы Люк был замечен, его, вероятно, просто прогнали бы, приняв за ребенка, который, как и Мистер Дестин, был помешан на поездах. Конечно, большинство детей не приходили на железную дорогу в половине шестого утра, чтобы поглазеть на поезда, независимо от того, насколько они были помешаны на этой теме. Особенно дети, которые вымокли в речной воде и разгуливали по станции с сильно изуродованным ухом.

Выбора не было. Он должен был увидеть, что было на том планшете.

Мистер Красные сапоги шагнул вперед, когда первый вагон медленно проехал мимо него, и потянул за штифт, соединяющий его со следующим. Грузовой вагон — Стейт оф Мэн Продактс, раскрашенный по бокам красными, белыми и синими полосами, — покатился вниз по склону, под воздействием гравитации, его скорость контролировалась радарными замедлителями. Горочный оператор дернул рычаг, и Стейт оф Мэн Продактс отправился на 4 путь.

Люк обошел вагон и, засунув руки в карманы, неторопливо направился к офису. Он не мог вздохнуть свободно, пока не оказался под вышкой, вне поля зрения оператора. Кроме того, подумал Люк, если он делает свою работу как положено, его взгляд должен был направлен на вагоны и больше никуда.

Следующий вагон, цистерна, был отправлен на 3 путь. Две автомобильных перевозчика также были отправлены на 3. Они столкнулись с цистерной, сцепились и покатились дальше. Поезда Лайонел Вика Дестина были довольно тихими, но это место просто содрогалось от громких звуков. Люк предположил, что люди в домах, расположенных к станции ближе, чем на милю, слышат этот грохот три-четыре раза в день. Может, они к этому привыкли, подумал он. В это трудно было поверить, пока он не вспомнил о детях, которые живут в Институте — едят много еды, пьют спиртное, курят время от времени сигареты, валяют дурака на игровой площадке и бегают по вечерам, вопя во все горло. До Люка внезапно дошло, что можно привыкнуть к чему угодно. Это была ужасная мысль.

Он добрался до крыльца офиса, все еще оставаясь вне поля зрения оператора, и составителя, повернувшегося к нему спиной. Люк не думал, что тот обернется. Потеряете концентрацию на такой работе, и можете потерять руку, — сказал однажды мальчикам Мистер Дестин.

Распечатанный на принтере лист, лежащий поверх планшета, содержал не так уж много информации; столбцы для путей 2 и 5 содержали только два слова: ничего не запланировано. На первом пути находился товарняк до Нью-Брансуика, Канада, отправлением в 5 вечера — не поможет. С 4 пути товарняк должен был отправиться в Берлингтон и Монреаль в 14:30. Лучше, но все равно недостаточно хорошо; если он не уйдет ровно в 14:30, у него почти наверняка будут большие неприятности. Информация по пути № 3 куда, как заметил Люк, горный оператор направил Нью-Ингленд Лэнд экспресс, пересекавший эстакаду, выглядела весьма привлекательно. Прибытием поезда № 4297 на станцию — время, после которого управляющий станцией будет заниматься (по крайней мере, теоретически) приемкой грузов, — значилось 9 утра, а в 10 утра 97-й должен был отправиться из Деннисон Ривер Бенд в Портленд, Мэн; Портсмут, Нью-Гемпшир и Стербридж, Массачусетс. До последнего города было не меньше трехсот миль, а может, и больше.

Люк отступил к заброшенной платформе и наблюдал, как вагоны продолжали катиться вниз по склону на различные пути, некоторые из них предназначались для поездов, которые должны были отправиться в этот день, другие просто будут стоять на путях, пока не понадобятся.

Составитель закончил свою работу и поднялся на ступеньку маневрового тепловоза, чтобы поговорить с машинистом. Оператор вышел и присоединился к ним. Раздался смех. Он отчетливо доносился до Люка в неподвижном утреннем воздухе, и ему нравился этот звук. Он слышал много раз смех взрослых в комнате отдыха на Уровне В, но он всегда звучал для него зловеще, как смех орков в романах Толкина. Этот исходил от людей, которые никогда не воровали детей и не погружали их в бак с водой. Смех мужчин, не имевших при себе специальных электрошокеров.

Машинист тепловоза протянул пакет. Составитель взял его и спустился вниз. Когда тепловоз начал медленно спускаться вниз по горбу, составитель и оператор взяли из пакета по пончику. Большие, посыпанные сахаром и, вероятно, начиненные джемом. У Люка заурчало в животе.

Двое мужчин сидели на крыльце в креслах-качалках и жевали пончики. Люк, тем временем, обратил внимание на вагоны, ожидающие своего отправления с 3 пути. Всего их было двенадцать, половина — товарные. Вероятно, этого недостаточно, чтобы составить целый поезд, идущий в Массачусетс, но их наверняка прицепят к другим, ожидающим на сортировочной станции, и всего их будет пятьдесят или даже больше.

Тем временем шестнадцатиколесный грузовик с прицепом въехал на железнодорожную станцию и проехал через несколько путей к товарному вагону с надписью СТЕЙТ ОФ МЭН ПРОДАКТС. За ним следовал автофургон. Несколько человек вылезли из фургона и начали перегружать бочки из вагона в прицеп. Люк слышал, как они разговаривают по-испански, и смог разобрать несколько слов. Одна из бочек опрокинулась, и оттуда высыпалась картошка. Было много добродушного смеха и короткое картофельное сражение. Люк с тоской за этим наблюдал.

Оператор и составитель немного понаблюдали за картофельным сражением со своих кресел-качалок, потом вошли внутрь. Грузовик уехал, нагруженный свежей картошкой, направляясь то ли в Макдоналдс, то ли в Бургер Кинг. За ним последовал автофургон. Двор на некоторое время опустел, но долго так продолжаться не будет: погрузочно-разгрузочные работы могут продолжиться, а оператор может заняться добавлением новых вагонов для товарняка, отправляющегося в 10 утра.

Люк решил рискнуть. Он вышел из-за заброшенной платформы, но тут же отпрянул назад, увидев, что машинист поднимается по горбу, прижимая к уху телефонную трубку. Он остановился на мгновение, и Люк испугался, что его заметили, но парень, по-видимому, просто заканчивал разговор. Он сунул телефон в нагрудный карман комбинезона и, даже не взглянув, прошел мимо вагона, за которым прятался Люк. Он поднялся по ступенькам крыльца и вошел в офис.

Люк не стал ждать и на этот раз не стал красться. Он побежал вниз по склону, не обращая внимания на боль в спине и уставшие ноги, перепрыгивая через рельсы и колодки замедлителя, уворачиваясь от датчиков скорости. В сцепке вагонов, ожидавших отправления по маршруту Портленд-Портсмут-Стербридж, находился красный товарный вагон с надписью САУТУЭЙ экспресс.Буквы на боках едва читались под всеми граффити, нанесенными за годы службы. Он был грязный, невзрачный и весьма утилитарный, но у него была одна неоспоримая привлекательность: раздвижная боковая дверь была не полностью закрыта. Может быть, этой щели будет достаточно, чтобы тощий отчаянный мальчишка в нее проскользнул?

Люк ухватился за ржавую ручку и подтянулся. Щель была достаточно широкой. Шире, чем та, которую он выкопал под забором в Институте. Казалось, это было очень давно, почти в другой жизни. Боковая сторона двери поцарапала его и без того болезненную спину и ягодицы, вызывая новые струйки крови, но он без особых проблем оказался внутри. Вагон был заполнен примерно на три четверти, и хотя снаружи он выглядел как дворняга, внутри пахло довольно хорошо: деревом, краской, мебелью и машинным маслом.

Содержимое представляло собой мешанину, которая заставила Люка вспомнить чердак его тети Лейси, хотя вещи, которые она хранила, были старыми, а все в этом вагоне было новым. Слева стояли газонокосилки, электрокосы, воздуходувки, бензопилы и коробки с автомобильными деталями и подвесными лодочными моторами. Справа стояла мебель, некоторая в коробках, но в большинстве замотанная в ярды защитной полиэтиленовой пленки. По бокам от неё стояла пирамида из ламп, завернутых в пузырчатую пленку и склеенных по три. Там также стояли стулья, столы, софы и даже диваны. Люк подошел к дивану, стоявшему рядом с приоткрытой дверью, и прочитал счет-фактуру, приклеенный к пузырчатой пленке. Его (и, вероятно, остальную мебель) должны были доставить в Бендер энд Боуэн Файн мебел в Стербридже, штат Массачусетс.

Люк улыбнулся. 97-й мог оставить несколько вагонов в депо Портленда и Портсмута, но этот шел до самого конца. Его удача еще не иссякла.

— Я кому-то там нравлюсь, — прошептал он. Потом он вспомнил, что его мать и отец умерли, и подумал: Но не так чтобы очень.

Он отодвинул несколько картонных коробок Бендер и Боуэн немного в сторону от дальней стенки вагона и с радостью увидел за ними груду мебельных защитных подушек. Они пахли затхлостью, но плесенью покрыты не были. Он заполз в щель и отодвинул ящики как можно дальше.

Наконец он оказался в относительно безопасном месте, у него была куча мягких подушек, чтобы лечь, и он был измотан — не только от ночного путешествия, но и от дней нарушенного отдыха и нарастающего страха, которые предшествовали его побегу. Но спать он пока не решался. Один раз он задремал, но потом услышал звук приближающегося маневрового тепловоза и товарный вагон Саутуэй Экспресс дернулся. Люк встал и выглянул в приоткрытую дверь. Он увидел, что они проехали мимо станции. Затем вагон резко остановился, едва не сбив его с ног. Раздался металлический скрежет, который он принял как то, что его вагон был прицеплен к другому вагону.

В течение следующего часа или около того было еще несколько ударов и толчков, поскольку все больше и больше вагонов добавлялось к тому, что скоро будет поездом № 4297, направляющимся в Южную Новую Англию, подальше от Института.

Дальше, подумал Люк. Все дальше, дальше и дальше.

Пару раз он слышал разговор мужчин, один раз совсем близко, но было слишком шумно, чтобы разобрать, о чем они говорят. Люк вслушивался и грыз ногти, которые уже и так были обгрызены до мяса. Что если они говорили о нем? Он вспомнил, как машинист тепловоза болтал по мобильному телефону. А если Морин все рассказала? А если они уже обнаружили его пропажу? Что, если один из Миньонов Миссис Сигсби — Стэкхаус казался наиболее вероятной кандидатурой — позвонил на железнодорожную станцию и попросил оператора обыскать все отправляющиеся вагоны? Если бы это произошло, начал бы этот человек с товарных вагонов, у которых были слегка приоткрыты боковые двери? А срет ли медведь в лесу?

Затем голоса стихли и пропали. Удары и толчки продолжались, поскольку 4297 принимал на себя все новый вес и груз. Машины приезжали и уезжали. Иногда раздавались гудки. Люк подпрыгивал от каждого. Он молил Бога, чтобы время шло побыстрее, но оно едва тянулось. Ему оставалось только ждать.

После того, что казалось вечностью, удары и толчки прекратились. Ничего не происходило. Люк начал впадать в дремоту и почти в неё погрузился, когда раздался самый сильный толчок, отбросивший его в сторону. Последовала пауза, затем поезд тронулся.

Люк выбрался из своего укрытия и подошел к приоткрытой двери. Он выглянул как раз вовремя, чтобы увидеть, как мимо проскользнуло выкрашенное в зеленый цвет офисное здание. Оператор и составитель вернулись в свои кресла-качалки, каждый с листом газеты. 4297 с глухим стуком пролетел границу станции, затем миновал еще одно скопление заброшенных зданий. Дальше было заросшее сорняками футбольное поле, мусорная свалка, пара пустырей. Поезд проехал мимо трейлерного парка, где играли дети.

Через несколько минут Люк обнаружил, что смотрит на деловой центр Деннисон Ривер Бенда. Он видел магазины, уличные фонари, наклонную парковку, тротуары, заправочную станцию Шелл. Он увидел грязный белый пикап, ожидающий проезда поезда. Все это было для него так же удивительно, как вид звезд над рекой. Он все-таки сбежал. Никаких тебе лаборантов, надзирателей, автоматов, где дети могли купить спиртное и сигареты. Когда вагон слегка накренился, Люк уперся руками в боковые стенки и зашаркал ногами. Он слишком устал, чтобы их поднять, и поэтому это было очень слабым подобием победного танца, но все равно это было именно он.

 

23

Как только город исчез, сменившись глухим лесом, усталость захлестнула Люка. Это было похоже на погребение под лавиной. Он снова заполз за коробки, сначала лежал на спине, что было его любимой позой для сна, затем перевернулся на живот, когда рваные раны на лопатках и ягодицах запротестовали. Он заснул моментально. Он проспал Портленд и Портсмут, хотя поезд дергался каждый раз, когда несколько вагонов изымались из 4297 и добавлялись другие. Он все еще спал, когда поезд остановился в Стербридже, и пришел в себя только тогда, когда дверь с грохотом распахнулась, наполнив вагон жарким светом июльского вечера.

Вошли двое мужчин и начали перегружать мебель в грузовик, стоявший задом к открытой дверью вагона — сначала диваны, потом лампы, потом стулья. Скоро они займутся картонными коробками, и Люка обнаружат. Там все еще были машины и газонокосилки, и много места за ними, чтобы спрятаться в дальнем углу, но если он сейчас вылезет, его моментально обнаружат.

Подошел один из грузчиков. Он был достаточно близко, чтобы Люк почувствовал запах его лосьона после бритья, когда кто-то позвал снаружи.

— Эй, ребята, задержка с подающим двигателем. Скоро исправим, но у вас есть время выпить кофе, если хотите.

— Как насчет пива? — Спросил человек, который через три секунды увидел бы Люка на его импровизированной кровати из мебельных подушечек.

Это было встречено смехом, и мужчины ушли. Люк заковылял к двери на негнущихся и болезненных ногах. Из-за края груженого грузовика он увидел троих мужчин, направлявшихся к зданию вокзала. Это было выкрашено в красный, а не в зеленый цвет, и было в четыре раза больше чем в Деннисон Ривер Бенд. Вывеска на фасаде здания гласила: СТЕРБРИДЖ, Массачусетс.

Люк подумал было выскользнуть через щель между товарным вагоном и грузовиком, но на этой железнодорожной станции движение шло полным ходом, и множество рабочих (и несколько работниц) перемещались туда-сюда пешком и на машинах. Его увидят, его будут допрашивать, и он знал, что не сможет связно рассказать свою историю в нынешнем состоянии. Он смутно понимал, что голоден, и еще острее ощущал пульсирующую боль в ухе, но все это бледнело перед его желанием поспать еще немного. Возможно, этот товарный вагон, как только выгрузят мебель, переведут на запасной путь, а когда стемнеет, он сможет найти ближайший полицейский участок. К тому времени он, возможно, сможет говорить, не будучи похожим на сумасшедшего. Или не до конца похожим. Они могли ему не поверить, но он был уверен, что они дадут ему что-нибудь поесть и, возможно, немного Тайленола[148] для пульсирующего уха. Рассказать им о своих родителях было его козырной картой. Это было то, что они могли проверить. Он вернется в Миннеаполис. Это было бы хорошо, даже если бы означало посещение какого-нибудь детского исправительного учреждения. На дверях там будут замки, но наверняка не будет погружного бака.

Массачусетс был отличным началом, ему посчастливилось забраться очень далеко, но до Института было еще слишком близко. С другой стороны, Миннеаполис был его домом. Он знал людей. Мистер Дестин может ему поверить. Или Мистер Грир из Бродерика. Или…

Но он не мог вспомнить больше никого другого. Он слишком устал. Пытаться думать было все равно, что пытаться заглянуть в окно, запачканное жиром. Он встал на колени, подполз к дальнему правому углу Саутуэй Экспресс и заполз за культиваторы, ожидая, когда люди из грузовика вернутся и закончат погрузку мебели, предназначенной для Бендера и Боуэна. Он знал, что они все еще могут его обнаружить. Они были мужиками, а мужикам нравилось осматривать все, в чем был мотор. Возможно, им захочется посмотреть на косилки или на воздуходувы. Они, возможно, захотят проверить, сколько лошадиных сил в новом Эвинруде[149] — они могут полюбопытствовать, хотя вся информация есть на счетах-фактурах. Он подождет, он спрячется, он будет надеяться, что его удача — и без того тонкий лист — протянется еще немного. И если они его не обнаружат, он снова погрузится в сон.

Только Люк никого не дождался. Он лег на одну руку и через несколько минут снова заснул. Он спал, когда двое мужчин вернулись и закончили свою работу. Он спал, когда один из них наклонился, чтобы проверить садовый трактор Джон Дир, всего в четырех футах от того места, где лежал свернувшийся калачиком Люк. Он спал, когда они ушли, и один из работников закрыл дверь Саутуэя, на этот раз плитно. Он проспал стуки-грюки добавляемых новых вагонов и лишь слегка пошевелился, когда новый локомотив заменил 4297. Потом он снова заснул, двенадцатилетний беглец, которого преследовали, ранили и пугали.

Локомотив поезда № 4297 имел предел тяги в сорок вагонов. Вик Дестин определил бы новый как GE AC600 °CW, 6000 — столько лошадиных сил он мог генерировать. Это был один из самых мощных тепловозов в Америке, способный тянуть поезд длиной более мили. Выезжая из Стербриджа, сначала на юго-восток, а потом на юг, этот поезд, теперь уже под № 9956, состоял из семидесяти вагонов.

Вагон Люка теперь почти пустовал, и будет оставаться таким до тех пор, пока 9956 не остановится в Ричмонде, штат Виргиния, где в него добавят две дюжины домашних генераторов Кехлер. Большинство из них были помечены для Уилмингтона, но два — и весь ассортимент мелкомоторных приборов и безделушек, за которыми сейчас спал Люк, — предназначались для Отдела продаж и обслуживания малых локомотивов Фроммив маленьком городке Дюпре, штат Южная Каролина. 9956 останавливался там три раза в неделю.

Великие события поворачиваются на маленьких петлях.