Умный ребенок

1

В одно прекрасное апрельское утро в Миннеаполисе — до приезда Тима Джеймисона в Дюпре оставалось еще несколько месяцев — Герберта и Эйлин Эллис проводили в кабинет Джима Грира, одного из трех школьных психологов Бродерикской школы для особенных детей.

— Надеюсь, Люк не влип в неприятности? — Спросила Эйлин, когда они уселись. — Если это так, то он нам ничего не рассказывал.

— Вовсе нет, — ответил Грир. Ему было за тридцать, с редеющими каштановыми волосами и умным лицом. На нем была спортивная рубашка с расстегнутым воротом и отглаженные джинсы. — Послушайте, вы ведь знаете, как здесь все устроено, верно? Как все работает, учитывая умственные способности наших учеников. Они дифференцируются, но не по классам. Такое здесь просто не возможно. У нас есть десятилетние дети с легким аутизмом, которые полностью освоили математику по программе старшей школы, но читают на уровне третьего класса. У нас есть дети, которые свободно владеют четырьмя языками, но имеют проблемы с умножением дробей. Мы обучаем их по всем предметам, ну девяносто процентов от общей массы — нам приходится, они ведь приезжают из всех частей Соединенных Штатов, а дюжина или около того даже из-за границы — но мы, в первую очередь, сосредотачиваем наше внимание на их особых талантах, какими бы они ни были. Это делает традиционную систему, где дети переходят из детского сада в первый класс и дальше до двенадцатого класса, практически бесполезной для нас.

— Мы это понимаем, — сказал Герб, — и знаем, что Люк — умный парень. Потому-то он и здесь. — Чего он не добавил (конечно же, Грир это знал), так это то, что они никогда не смогли бы позволить себе астрономическую плату за обучение в этой школе. Герб работал бригадиром на заводе, собиравшем ящики; Эйлин была учительницей в начальной школе. Люк был одним из немногих дневных учеников Брода и одним из немногихшкольных стипендиатов.

— Умный? Не совсем точное определение.

Грир опустил взгляд в открытую папку, лежавшую на его безупречно чистом столе, и у Эйлин возникло внезапное предчувствие: либо их попросят забрать сына самим, либо его стипендию аннулируют — что сделает отчисление неминуемым. Ежегодная плата за обучение в Броде составляла сорок тысяч долларов в год, плюс-минус, примерно столько же, сколько в Гарварде. Грир, по-видимому, собиралась сказать им, что все совсем не так, что Люк не так умен, как они думали. Что он просто обычный ребенок, который читал гораздо быстрее положенного его возрасту уровня и, как казалось, все моментально запоминал. Из собственных бдений по простору Интернета, Эйлин знала, что эйдетическая память у маленьких детей не так уж и редка; где-то от десяти до пятнадцати процентов всех нормальных детей обладают способностью моментально запоминать практически все. Загвоздка была в том, что этот талант обычно исчезал, когда дети становились подростками, и Люк как раз приближался к этому моменту.

Грир улыбнулся.

— Позвольте мне говорить с вами откровенно. Мы гордимся тем, что обучаем исключительных детей, но у нас, в Бродерике, никогда не было такого ученика, как Люк. Один из наших заслуженных учителей — Мистер Флинт, которому сейчас за восемьдесят, — дал Люку учебник по истории Балкан, сложная тема, но бросающая яркий свет на нынешнюю геополитическую ситуацию. Во всяком случае, так говорит Флинт. После первой недели он пришел ко мне и сказал, что его опыт общения с вашим сыном был похож на опыт иудейских фарисеев, когда Иисус сделал им выволочку, сказав, что не то, что входит в их уста, оскверняет человека, а то, что из них выходит[28].

— Что-то я потерялся, — сказал Герб.

— Как и Билли Флинт. С моей точки зрения.

Грир наклонился вперед.

— Теперь поймите меня. Люк за одну неделю освоил год чрезвычайно трудной аспирантской работы и сделал многие выводы, которые Флинт сам намеревался сделать, как только под неё будет заложена надлежащая историческая основа. По некоторым из этих выводов Люк утверждал, и очень убедительно, что они скорее получены «под воздействием общественного мнения, а не являются результатом собственных изысков». Хотя, — как добавил Флинт, — он сказал это очень вежливо. Почти извиняющимся тоном.

— Я не знаю, что на это ответить, — сказал Герб. — Люк мало рассказывает о своей учебе, потому что он говорит, что мы не поймем.

— Что, в общем-то, верно, — сказала Эйлин. — Возможно, когда-то я и знала что-то о биномиальной теореме, но это было очень давно.

— Когда Люк приходит домой, он такой же, как и все остальные дети. Как только его домашнее задание сделано, и работа по дому закончена, он запускает Xbox или бросает мяч в кольцо на подъездной дорожке со своим другом Рольфом. Он все еще смотрит Губку Боба Квадратные Штаны. — Он задумался, потом добавил: — Хотя обычно с книгой на коленях.

Да, подумала Эйлин. Совсем недавно это была Основы социологии. А до этого — Уильям Джеймс[29]. А до неё —Большая книга Анонимных Алкоголиков, а еще раньше — полное собрание сочинений Кормака Маккарти[30]. Он читал, как пасутся коровы на свободном выгуле, — перемещаясь туда, где трава зеленее. Это было то, что ее муж предпочел проигнорировать, потому что странность всего этого его пугала. Это также пугало и ее, что, вероятно, было одной из причин, почему она ничего не знала об учебнике Люка по истории Балкан. Он ничего не говорил ей, потому что она не спрашивала.

— У нас тут есть вундеркинды, — сказал Грир. — На самом деле, я бы оценил более пятидесяти процентов студентов Брода как вундеркиндов. Но они ограничены. Люк отличается, потому что Люк глобален. Не только в чем-то одном, во всем. Я не думаю, что он когда-нибудь будет играть в профессиональный бейсбол или баскетбол…

— Если он пойдет в мою родню, то будет слишком мал для профессионального баскетбола. — Герб улыбнулся. — Если только он не очередной Спад Уэбб[31].

— Успокойся, — сказала Эйлин.

— Но он играет с энтузиазмом, — продолжал Грир. — Баскетбол ему нравится, и он не считает это потраченным впустую временем. На спортивной площадке он не какой-то там неуклюжий бегемот. Люк прекрасно ладит со своими друзьями. Как бы там ни было, он не замкнутый или эмоционально не стабильный. Люк — по вашим меркам умеренно крутой американский ребенок, в футболке с рок-группой и бейсболке, козырьком назад. Может, в обычной школе он и не был бы таким крутым — ежедневная тягомотина могла бы свести его с ума, — но я думаю, что даже там с ним все было бы в порядке; он просто продолжал бы заниматься самостоятельно. — Затем Грир поспешно добавил: — Не то чтобы мы хотели проверить это на практике.

— Нет, мы счастливы, что он здесь, — сказала Эйлин. — Очень. И мы знаем, что он хороший парень. Мы безумно его любим.

— И он вас любит. Я провел несколько бесед с Люком, и он рассказывал об этом совершенно откровенно. Такие выдающиеся дети встречаются крайне редко. А такой одаренный бриллиант, поддающийся огранке и неплохо социализированный — то есть, видящий внешний мир так же, как и тот, что находится в его голове — встречается еще реже.

— Если все в порядке, то почему мы здесь? — Спросил Герб. — Не то чтобы я возражал против того, что вы поете дифирамбы моему ребенку, не поймите меня правильно. И кстати, я все еще могу надрать ему задницу в ЛОШАДКУ, хотя у него приличный крюк[32].

Грир откинулся на спинку стула. Улыбка исчезла.

— Вы здесь, потому что мы достигли максимума того, что можем сделать для Люка, и он это знает. Он выразил заинтересованность в уникальном академическом эксперименте. Люк хотел бы получить инженерную специальность в Массачусетском технологическом институте в Кембридже и закончить кафедру английского языка в Эмерсоне, что через реку, в Бостоне.

— Что? — Спросила Эйлин. — Одновременно?

— Да.

— А как насчет ЕГЭ? — Это было все, что Эйлин смогла сказать.

— Он сдаст его в следующем месяце, в мае. В старшей школе Северного Сообщества. И наверняка наберет максимум.

Надо будет давать ему с собой завтраки, — подумала она. Она слышала, что еда в столовке Северной была ужасной.

— Мистер Грир, нашему мальчику всего двенадцать лет, — сказал Герб после минуты ошеломленного молчания. На самом деле, двенадцать ему исполнилось только в прошлом месяце. Может, у него и есть внутренний резерв на Сербию, но он еще три года не сможет даже усы себе отрастить. Вы… это…

— Я понимаю, что вы чувствуете, и мы не стали бы вести этот разговор, если бы мои коллеги из руководства, да и остальная часть факультета не верили, что он академически, социально и эмоционально на это способен. И да, в обоих кампусах.

— Я не собираюсь посылать двенадцатилетнего подростка на другой конец страны, чтобы он жил среди студентов, достаточно взрослых, чтобы пить и шататься по клубам. Если бы у него были родственники, у которых он мог бы остановиться, другое дело, но…

Грир кивнул вместе с ней.

— Я это понимаю, и не могу не согласиться, да и Люк знает, что еще не готов оставаться один, даже в контролируемой среде. На этот счет у него нет никаких иллюзий. Тем не менее, он становится все более разочарованным и недовольным своей нынешней ситуацией, потому что жаждет учиться. На самом деле, он просто голоден до знаний. Я не знаю, что за невероятное устройство находится в его голове — никто из нас не знает, вероятно, старый Флинт был ближе всего, когда говорил об Иисусе, обучающем учеников — но когда япытаюсь визуализировать это, то думаю об огромной сверкающей машине, которая работает только на два процента своей мощности. Самое большее — пять процентов. Но поскольку это человекомашина, то она чувствует… голод.

— Разочарованный и недовольный? — Сказал Герб. — Да. Иногда мы что-то такое замечали.

Было дело, — подумала Эйлин. Не постоянно, но иногда. Да было. Когда тарелки гремят или двери закрываются сами собой.

Она подумала об огромной сверкающей машине Грира, достаточно большой, чтобы заполнить три или даже четыре здания размером со склад, и над чем именно она работала? Не больше, чем изготовление бумажных стаканчиков или штамповка алюминиевых подносов для общепита. Они могут попробовать для него это сделать, но вот должны ли?

— А как насчет Миннесотского университета? — Спросила она. — Или Конкордии в Сент-Поле? Если он поступит в одно из этих мест, то сможет жить дома.

Грир вздохнул.

— С таким же успехом вы могли бы забрать его из Брода и отдать в обычную старшую школу. Мы говорим о мальчике, для которого шкала Ай-Кью бесполезна. Он знает, куда хочет двигаться. Он знает, что ему нужно.

— Не знаю, что мы можем с этим поделать, — сказала Эйлин. — Он мог бы получать стипендию в этих местах, но мы-то работаем здесь. И мы далеко не богаты.

— Ну а теперь давайте поговорим об этом, — сказал Грир.

 

2

Когда Герб и Эйлин в тот же день приехали в школу, Люк болтался в школьном дворе с четырьмя другими детьми, двумя мальчиками и двумя девочками. Они смеялись и оживленно разговаривали. Для Эйлин они выглядели как обычные дети: девушки в юбках и леггинсах, их груди только-только начинали проклевываться, Люк и его друг Рольф в мешковатых бриджах — модные штучки для молодых людей в этом году — и футболках. На груди Рольфа красовалась надпись Пиво — ЭТО для начинающих. Он держал в руках виолончель в мягком чехле и, казалось, вытанцовывал вокруг нее, словно вокруг шеста, что-то похожее на Весенний танец или Теорему Пифагора[33].

Люк увидел родителей, немного задержался, чтобы двинуть Рольфу, затем схватил свой рюкзак и нырнул на заднее сиденье Фо-Раннера Эйлин. — Оба предка, — сказал он. — Отлично. Чем обязан такой необыкновенной чести?

— Ты действительно хочешь учиться в Бостоне? — Спросил Герб.

Люк не растерялся, он рассмеялся и ударил кулаком в воздух.

— Да! А можно?

Например, спросить, может ли он провести пятничный вечер у Рольфа дома, додумала за него Эйлин. Еще она подумала о том, как Грир выразился об их сыне. Он назвал его глобальным, и это было идеальное слово. Люк был гением, который каким-то образом не был подавлен своим огромным интеллектом; у него не было абсолютно никаких колебаний в том, чтобы запрыгнуть на свой скейтборд и прокатить свой один-на-миллиард мозг вниз по крутой асфальтированной горке, никаких тебе или-или.

— Давай поужинаем и поговорим об этом, — предложила она.

— Рокет Пицца[34]! — Воскликнул Люк. — Как насчет неё? При условии, что ты взял свой Прилосек[35], папа. — Ведь взял?

— О, поверь мне, после сегодняшней встречи я ко всему готов.

 

3

Они взяли большую пиццу-пепперони, и Люк уничтожил половину в одиночку, вместе с тремя стаканами Колы из большого кувшина, заставив родителей восхищаться пищеварительным трактом и мочевым пузырем ребенка, а также его умом. Люк объяснил, что сначала он поговорил с мистером Гриром, потому что: «Я не хотел пугать вас, ребята. Это была ваша ознакомительная беседа».

— Положил на стол бутерброд, чтобы посмотреть, сожрет ли кот, — сказал Герб.

— Все правильно. Поднял знамя на флагшток, чтобы посмотреть, отдаст ли честь кок. Приклеил его на пятнадцать минут, чтобы посмотреть, как в Эдине живут. Бросил его в стенку, чтобы не разбить коле…

— Прекращай. Он объяснил, как мы могли бы поехать с тобой.

— Вы должны поехать, — серьезно сказал Люк. — Я еще слишком мал, чтобы жить без моих уважаемых и высокопочитаемых отца и матери. К тому же… — Он посмотрел на них из-за развалин пиццы. — Я не смог бы учиться. Я бы очень по вам скучал.

Эйлин велела своим глазам не наполняться слезами, но они, конечно же, наполнились. Герб протянул ей салфетку.

— Мистер Грир, — сказала она… гм… изложил сценарий, и я думаю… что мы могли бы… все устроить…

— Бомба — сказал Люк. — Кто-то хочет этот последний кусок?

— Все в твоем распоряжении, — сказал Герб. — Но смотри не умри от обжорства за шаг до того, как получишь шанс пройти эту сумасшедшую процедуру аттестации.

— Mйnage а college[36], - сказал Люк и рассмеялся. — Он рассказывал вам о богатеньких выпускниках, не так ли?

Эйлин отложила салфетку.

— Господи, Люк, ты обсуждал финансовые возможности своих родителей со своим психологом? Не маловат ли ты для таких разговоров? Чувствую себя из-за этого не в своей тарелке.

— Успокойся, Мамасита, это просто логично. Хотя первой моей мыслью все же был дотационный фонд. У Брода он огромный, они могут заплатить за наш переезд — это для них как комариный укус для слона, но попечительский совет никогда не даст согласия, хотя это было бы логично.

— Так можно? — Спросил Герб.

— Ну да. — Люк с энтузиазмом жевал, глотал и прихлебывал Колу. — Я — инвестиция. С хорошим потенциалом роста. Инвестируй пятаки, пожинай доллары, верно? Так устроена Америка. Попечители могли бы без проблем это разглядеть, но они не могут вырваться из когнитивной коробки, в которой они пребывают.

— Когнитивного ящика[37], - поправил отец.

— Да, ты понимаешь, о чем я. Ящика, сбитого в результате родовой диалектики. Может быть даже племенной, хотя это прикольно рассуждать о попечителях как о племени. Они говорят: «Если мы сделаем это для него, нам придется сделать это и для других». Это тот же когнитивный ящик. Да еще и передающийся по наследству.

— Народная мудрость, — сказала Эйлин.

— В точку, мам. Попечители передают его богатеньким выпускникам, тем, кто сделал mucho megabucks[38], работая головой вне ящика, но все еще любят старые добрые бело-голубые цвета Бродерика. Беседа с Мистером Гриром станет для нас отправной точкой. По крайней мере, я надеюсь, что станет. Дело в том, что они помогают мне сейчас, а я помогу школе позже, когда стану богатым и знаменитым. На самом деле меня не волнует ни то, ни другое, я принадлежу к среднему классу до мозга костей, но я ведь могу разбогатеть, типа как побочный эффект. Если конечно не заболею какой-нибудь ужасной болезнью или не погибну в результате теракта или чего-то в этом роде.

— Типун тебе на язык, — сказала Эйлин и перекрестила заваленный объедками стол.

— Это суеверие, мам, — снисходительно сказал Люк.

— Порадуй меня — вытри рот. Он весь в соусе. Очень похоже на то, что твои десны кровоточат.

Люк вытер губы.

— По словам Мистера Грира, некоторые заинтересованные стороны действительно могли бы профинансировать переезд и поддерживать нас целых шестнадцать месяцев.

— Он сказал вам, что те же самые люди, которые помогут с переездом, еще и помогут вам найти новую работу? — Глаза Люка сверкали. — И получше вашей? Это все потому, что один из выпускников школы — Дуглас Финкель. Он, оказывается, владеет Американ Пейпер Продакт, а это, пап, прям твой конек. Твоя горячая зона. То место, где шины соприкасаются с дор…

— Имя Финкеля действительно всплывало, — сказал Герб. — Как бы за между прочим.

— А еще… — Люк повернулся к матери, его глаза блестели. — Бостон — это горячий рынок, когда дело касается учителей. Средняя стартовая зарплата для кого-то с твоим опытом работы около шестидесяти пяти тысяч.

— Сынок, откуда ты все это знаешь? — Спросил Герб.

Люк пожал плечами.

— Начал с Википедии. Затем проследил основные источники, на которые там ссылаются. В основном, все они указывают на ближайшее окружение. Мое ближайшее окружение — школа Бродерика. Я знаю большинство попечителей, — все они бывшие выпускники с большими деньгами, — которых мне удалось при этом обнаружить.

Эйлин потянулась через стол, взяла из рук сына то, что осталось от последнего куска пиццы, и положила на жестяной поднос с остатками корочек.

— Люк, если бы это случилось, разве ты не скучал бы по своим друзьям?

Его глаза затуманились.

— Есть немного. Особенно по Рольфу. И Майе тоже. Хотя официально мы еще не можем приглашать девушек на Весенние танцы, она моя девушка. Неофициально, конечно же. Так что да. Но.

Они ждали. Их сын, всегда словоохотливый и часто многословный, теперь, казалось, боролся с собой. Он начал, остановился, снова начал и снова остановился.

— Я не знаю, как это выразить. Не знаю, смогу ли я вообще это выразить.

— Попробуй, — сказал Герб. — В будущем у нас будет много важных дискуссий, но эта — самая важная на сегодняшний день. Так что попробуй.

В передней части ресторана, словно кукушка, отбивающая каждый час времени, возник Ричи Рокет и начал танцевать под Мамбо номер 5[39]. Эйлин наблюдала, как серебристая фигура в скафандре жестом руки в перчатках указала на соседние столики. Несколько маленьких детей присоединились к нему, подпрыгивая под музыку и смеясь, в то время как их родители смотрели, фотографировали и аплодировали. Не так давно — пять быстро пролетевших лет назад — Люк был одним из таких детей. Теперь они говорили о, казалось бы, невозможных переменах. Она не знала, как такой ребенок, как Люк, мог родиться от такой пары, как они, — обычных людей с обычными стремлениями и ожиданиями, — и иногда ей хотелось, чтобы он был обычным ребенком. Иногда ей очень не нравилась положение, в которое они были поставлены, но Люка она никогда не ненавидела, и никогда не будет ненавидеть. Он был ее ребенком, ее единственным и неповторимым.

— Люк? — Сказал Герб. Говорил очень тихо. — Сынок?

— Это то, что мне необходимо для дальнейшего продвижения, — сказал Люк. Он поднял голову и посмотрел прямо на них, его глаза горели таким блеском, который родители видели очень редко. Он скрывал от них это сияние, потому что знал, что оно пугает их так, как не могут напугать несколько дребезжащих тарелок. — Разве вы не понимаете? Это то, что мне просто необходимо для дальнейшего продвижения. Я хочу поехать туда… и учиться… а потом продвигаться дальше. Эти университеты они типа Брода. Но они не цель, а только ступеньки к цели.

— Какой цели, милый? — Спросила Эйлин.

— Даже не знаю. Я так много хочу узнать и понять. Эта штука в моей голове… она растет… и иногда её устраивает текущее положение дел, но в основном нет. Иногда я чувствую себя таким маленьким… таким чертовски глупым…

— Дорогой, нет. Глупость — это последнее, о чем ты мог бы подумать. — Она потянулась к его руке, но он отстранился, качая головой. Жестяной поднос для пиццы задрожал на столе. Кусочки корок задрожали.

— Там бездна, понятно? Иногда мне это снится. Она уходит в никуда, и в ней полным-полно всего, чего я не знаю. Я не знаю, как бездна может быть полной — это оксюморон, — но это так. Что заставляет меня чувствовать себя маленьким и глупым. Но через эту бездну есть мост, и я очень хочу по нему пройти. Я хочу встать посреди него и поднять руки…

Они завороженно и немного испуганно наблюдали, как Люк поднимает руки к своему узкому напряженному лицу. Поднос для пиццы теперь не просто дрожал, а дребезжал. Как иногда делали тарелки в шкафах.

— … и все эти вещи из темноты всплывут вверх. Я это знаю.

Поднос с остатками пиццы запрыгал по столу и грохнулся на пол. Герб и Эйлин едва обратили на это внимание. Такие вещи случались с Люком, когда он был расстроен. Не часто, но иногда. Они к этому привыкли.

— Я понимаю, о чем ты, — сказал Герб.

— Чушь собачья, — сказала Эйлин. — Никто из нас ничего точно не знает и не понимает. Но ты должен двигаться вперед и начать оформление документов. Сдать ЕГЭ. Ты можешь это сделать, а потом передумать. Если ты не изменишь своего мнения, если ты сохранишь решительность… — Она посмотрела на Герба, и тот кивнул. — Мы постараемся, чтобы это состоялось.

Люк усмехнулся и поднял поднос. Он посмотрел на Ричи Рокета.

— Я тоже танцевал с ним, когда был маленьким?

— Да, — ответила Эйлин. Ей снова понадобилась салфетка. — Ну, конечно же.

— Ты ведь знаешь, что говорят о бездне? — Спросил Герб.

Люк покачал головой, то ли потому, что это было редкой вещью, которую он не знал, то ли потому, что не хотел портить настроение отца.

— Если долго всматриваешься в бездну, бездна начинает всматриваться в тебя[40].

— Держу пари, это так, — сказал Люк. — Эй, мы можем заказать десерт?

 

4

Включая сочинение, тест ЕГЭ длился четыре часа, но в середине был милосердный перерыв. Люк сидел на скамейке в школьном вестибюле, жевал бутерброды, которые приготовила для него мать, и думал о книге. Он принес с собой Голый завтрак[41], но один из инспекторов её изъял (вместе с его телефоном и телефонами остальных экзаменуемых), сказав Люку, что книга будет возвращена ему позже. Парень также перелистал все страницы, в надежде найти либо порнографию, либо пару шпаргалок.

Пока он ел бутерброды, он заметил, что вокруг него стоят еще несколько экзаменуемых. Большие мальчики и девочки, старшеклассники и старшеклассницы.

— Малыш, — спросил один из них, — какого черта ты здесь делаешь?

— То же, что и ты, — ответил Люк. — Сдаю экзамен.

Они это обдумали. И одна из девушек сказала:

— Ты гений? Как в кино?

— Нет, — ответил Люк, улыбаясь, — но последнюю ночь я провел в Холидей Инн Экспресс.

Они рассмеялись, и это было прекрасно. Один из парней поднял ладонь, и Люк дал ему пять.

— Куда ты поступаешь? В какой колледж?

— МТИ[42], если получится, — сказал Люк. Это было неискренне; он уже имел временный допуск в оба ВУЗа по своему выбору, при условии, что сегодня не стратит. С чем он проблем не видел. До сих пор экзамен был легким. А вот вид окружавших его подростков он находил устрашающим. Осенью он будет ходить на занятия с такими же ребятами, как эти, намного старше и вдвое крупнее его, и, конечно, все они будут искоса на него смотреть. Он обсудил это с Мистером Гриром, сказав, что он, вероятно, покажется им уродом.

— Важно то, что ты чувствуешь, — сказал Мистер Грир. — Постарайся на этом сосредоточиться. И если тебе будет нужна консультация — просто кто-то, чтобы поговорить о твоих чувствах — ради Бога, не стесняйся её получить. И ты всегда можешь мне написать.

Одна из девушек — симпатичная рыжеволосая — спросила его, решил ли он задачу об отеле в разделе математики.

— Ту, про Аарона? — Спросил Люк. — Да, почти уверен, что решил.

— Как ты её решил, можешь вспомнить?

Вопрос был в том, как вычислить, сколько какой-то чувак по имени Аарон должен был бы заплатить за номер в мотеле за x ночей, если бы ставка была $99,95 за ночь, плюс 8 % налога, плюс дополнительный разовый сбор в пять баксов, и, конечно же, Люк помнил решение, потому что это была немного каверзная задача. Ответом было не число, а уравнение.

— Правильный ответ Б., смотри. — Он достал ручку и написал на своем пакете для завтрака: 1.08 (99.95 x) + 5.

— Ты уверен? — Спросила она. — Я отметила А. — Она наклонилась, взяла пакет Люка — он уловил запах ее духов, сиреневый, восхитительный — и написала: (99,95 + 0,08 х) + 5.

— Замечательное уравнение, — сказал Люк, — но именно так люди, которые разрабатывают эти тесты, подставляют нам подножки. — Он постучал пальцем по ее уравнению. — Твое пребывание здесь рассчитано только на одну ночь. Оно также не учитывает налог на номер.

Она застонала.

— Да ладно тебе, — сказал Люк. — Ты, наверняка на остальное ответила правильно.

— Может быть, ты ошибаешься, а она права, — сказал один из парней. Это был тот, кто дал Люку пять.

Она покачала головой.

— Мальчик прав. Я забыла рассчитать гребаный налог. Я лажанула.

Люк смотрел, как она уходит, опустив голову. Один из парней подошел к ней и приобнял за талию. Люк ему завидовал.

Один из них, высокий юноша в дизайнерских очках, сел рядом с Люком.

— Это трудно? — Спросил он. — Быть тобой, я имею в виду?

Люк немного поразмыслил.

— Иногда, — ответил он. — Обычно это просто, ну знаешь, просто живи и радуйся.

Один из инспекторов высунулся наружу и звякнул колокольчиком.

— Возвращаемся, ребята.

Люк с облегчением встал и бросил пустой пакет для завтраков в мусорную корзину у двери в спортзал. Он в последний раз взглянул на хорошенькую рыжеволосую девушку, и когда вошел, перевел взгляд влево.

 

5

Вторая половина теста была такой же легкой, как и первая, и он считал, что справился с заданием вполне сносно. Во всяком случае, был краток. Выйдя из школы, он увидел хорошенькую рыженькую девушку, которая сидела на скамейке одна и плакала. Люк задался вопросом, сдала ли она тест, и если да, то насколько плохо — просто могла-бы-получить-баллы-и-получше, или застряла-с-поступлением-в-колледж-на-год. Он задумался, каково это — иметь мозг, который, кажется, не знает большинства ответов. Он подумал, не пойти ли ему туда и попытаться ее успокоить. Ему было интересно, примет ли она утешение от ребенка, который для неё был мелочью с крохотной пипиркой. Она, наверное, скажет ему, чтобы он закосил под амебу и растворился. Он занервничал так сильно, что ему показалось, что урна напротив пришла в движение — это было жутковато. И тут к нему в голову пришла истина (настоящее откровение), что жизнь была одним длинным ЕГЭ-тестом, только вместо четырех или пяти вариантов вы получали десятки. В том числе и дерьмо-варианты типа время от времени или может быть, а может и нет.

Он увидел маму, которая махала рукой из окна машины. Он помахал в ответ и к ней побежал. Когда Люк забрался внутрь и пристегнулся, она спросила, как все прошло.

— Отлично, — сказал Люк. Он одарил ее своей самой солнечной улыбкой, но не мог перестать думать о рыжеволосой. Плакать — это плохо, но то, как она опустила голову, когда он указал на ошибку в ее уравнении — как цветок в засушливый период — было куда хуже.

Он велел себе не думать об этом, но, конечно же, у него ничего не вышло. Постарайтесь не думать о белом медведе, сказал однажды Федор Достоевский, и вы увидите, что проклятая тварь приходит на ум каждую минуту.

— Мам?

— Что?

— Как ты думаешь, память — это благословение или проклятие?

Она ответила без раздумий, одному Богу известно, что такое она себе в этот момент представляла.

— И то и другое, дорогой.

 

6

В два часа этим июньским утром, когда Тим Джеймисон совершал свой привычный ночной обход по главной улице Дюпре, в одном из пригородов северной части Миннеаполиса черный внедорожник свернул на Уайлдерсмут-драйв. Это было безумное название для улицы; Люк и его друг Рольф называли ее Уайлдерсмуч-драйв, отчасти потому, что это делало название еще более безумным, а отчасти потому, что оба частенько грезили о страстных поцелуях с девушками[43].

Внутри внедорожника находились мужчина и две женщины. Он был Денни, они — Мишель и Робин. За рулем сидел Денни. На полпути по извилистой тихой улице он выключил фары, подъехал к обочине и заглушил двигатель.

— Ты уверена, что он не ТП? Потому что я не захватил свою шапочку из фольги.

— Ха-ха, — сказала Робин совершенно ровным голосом. Она сидела на заднем сиденье.

— Он просто обычный ТК, — сказала Мишель. — Ничего такого, из-за чего можно было бы прудить в трусы. Давайте начинать.

Денни открыл консоль между двумя передними сиденьями и достал спутниковый телефон, похожий на раритет из девяностых: массивный прямоугольный корпус и короткая антенна. Он протянул его Мишель. Пока она набирала номер, он открыл фальшдно консоли и достал тонкие латексные перчатки, два Глока 37 и аэрозольный баллончик, в котором, судя по этикетке, находился освежитель воздуха Глейд. Он передал один из пистолетов Робин, другой оставил себе, а аэрозольный баллончик отдал Мишель.

— Мы идем большой командой, мы идем, — пропел он, натягивая перчатки. — Рубиново-красным, рубиново-красным, сейчас все зальем.

— Бросай это школьное дерьмо, — сказала Мишель. Потом в трубку, прижав ее к плечу, чтобы было удобней надевать перчатки:

— Саймондс, вы меня слышите?

— Слышу, — ответил Саймондс.

— Это Рубиново-красные. Мы на месте. Вырубайте систему.

И стала ждать команды от Джерри Саймондса, висящего на другом конце. В доме Эллисов, где сейчас спали Люк и его родители, в прихожей и на кухне разом отключились пульты сигнализации ДеУолт[44]. Наконец, Мишель получила добро и показала своим товарищам по команде большой палец.

— О'кей. Готово.

Робин перекинула небольшой рюкзачок, похожий на дамскую сумочку среднего размера, через плечо. Когда они выходили из внедорожника с номерами патрульных штата Миннесота, внутреннее освещение в салоне не загорелось. Они гуськом прошли между домом Эллисов и соседним домом Дестинов (где Рольф уже видел седьмой сон, и в данный момент ему, возможно, снилось, как он страстно целуется) и через кухню зашли внутрь, Робин вошла первой, потому что у нее был ключ.

Они остановились у кухонной плиты. Из рюкзачка Робин достала два компактных глушителя и три комплекта легких очков ночного видения на эластичных ремешках. Очки придавали их лицам насекомоподобный вид, но делали темную кухню светлой. Денни и Робин навинтили глушители. Мишель прошла через гостиную в коридор, а затем направилась к лестнице.

Они медленно, но уверенно двинулись наверх. Там, в коридоре второго этажа, была постелена ковровая дорожка, которая заглушала их шаги. Денни и Робин остановились перед первой закрытой дверью. Мишель подошла ко второй. Она оглянулась на своих партнеров и сунула аэрозоль под мышку, чтобы можно было поднять обе руки с растопыренными пальцами: десять секунд. Робин кивнула и подняла вверх большой палец.

Мишель открыла дверь и вошла в спальню Люка. Петли слабо заскрипели. Фигура на кровати (ничего не было видно, кроме пучка волос) слегка пошевелилась, потом затихла. В два часа ночи ребенок должен был быть мертв для всего мира, пребывать в самой глубокой части своего сна, но только не этот. Возможно, гениальные дети спят не так, как обычные, кто знает? Уж точно не Мишель Робертсон. На стенах висели два плаката, оба были видны через очки ночного видения. На одном был изображен скейтбордист в полете — колени согнуты, руки вытянуты, запястья подняты. На другом — фотка Рамонес, панк-группы, которую Мишель слушала еще в старшей школе. Она подумала, что они уже, должно быть, все мертвы, свалили на великий небесный Рокавэй Бич[45].

Она пересекла комнату, продолжая мысленно считать: четыре… пять…

На шестой ее бедро ударилось о прикроватный столик мальчишки. На нем стоял какой-то кубок, и он упал. Звук при этом был негромкий, но парень перекатился на спину и открыл глаза.

— Мам?

— Конечно, — сказала Мишель. — Как скажешь.

Она увидела тревогу в глазах мальчика, увидела, как он открыл рот, чтобы произнести что-то еще. Мишель задержала дыхание и нажала на диффузор баллончика с аэрозолем в двух дюймах от его лица. Он погас, как свет. Они всегда гасли, и, когда через шесть или восемь часов дети просыпались, никакого похмелья не было. Жизнь лучше с химией[46], - подумала Мишель и сосчитала: семь… восемь… девять.

На счет десять Денни и Робин вошли в комнату Герба и Эйлин. И сразу столкнулись с проблемой: женщины в постели не было. Дверь в ванную была открыта, отбрасывая трапецию света на пол. Это было слишком ярко для их очков. Они одновременно сняли их и бросили на пол, представлявший собой паркет из полированной лиственницы, и двойной стук был отчетливо слышен в ночной тишине.

— Герб? — Низко, из ванной. — Ты что, опрокинул свой стакан с водой?

Робин подошла к кровати, вынимая свой Глок из-за пояса брюк на пояснице, а Денни направился к двери ванной, даже не пытаясь приглушить шаги. Для этого было слишком поздно. Он встал рядом с дверью, подняв пистолет на уровень лица.

Подушка на стороне женщины все еще была вмята под тяжестью ее головы. Робин взяла её, накинула на лицо мужчины и нажала на курок. Глок издал низкий кашляющий звук, не более того, и выбросил из вентиляционных отверстий глушителя на подушку немного коричневой грязи.

Эйлин вышла из ванной с озабоченным видом.

— Герб? Все хоро…

Она увидела Денни. Тот схватил ее за горло, приставил Глок к виску и спустил курок. Раздался еще один низкий кашляющий звук. Эйлин соскользнула на пол.

Тем временем ноги Герба Эллиса судорожно брыкались, отчего покрывало, под которым спали он и его покойная жена, то вздымалось, то опадало. Робин еще дважды выстрелила в подушку, второй раз вместо кашля вышел лай, третий — лай стал громче.

Денни убрал подушку.

— Ты что пересмотрела Крестного отца? Господи, Робин, у него же половины головы нет. И как с этим справится гробовщик?

— Главное, что я справилась. — Дело в том, что она не любила смотреть им в глаза, когда стреляла, и видеть, как в них гаснет свет.

— Тебе нужно быть мужественней, девочка. Этот третий выстрел был очень уж громким. Давай, исправляйся.

Они подняли очки и спустились в комнату мальчика. Денни поднял Люка на руки — никаких проблем, парень весил не больше девяноста фунтов[47] — и дернул подбородком, чтобы женщины шли вперед. Они вышли тем же путем, что и пришли, через кухню. В соседнем доме свет не загорелся (даже третий, громкий, выстрел не смог никого разбудить), не было никакого звукового сопровождения, кроме стрекота сверчков и далекой сирены, возможно, где-то по дороге в Сент-Пол.

Мишель прошла между двумя домами, оглядела улицу и жестом пригласила остальных пройти вперед. Эту часть Дэнни Уильямс ненавидел. Если бы какой-нибудь парень, страдающий бессонницей, выглянул и увидел трех человек на лужайке своего соседа в два часа ночи, это наверняка вызвало бы подозрение. А если один из них нес что-то похожее на тело, подозрения стали бы критическими.

Но Уайлдерсмут-драйв, названная в честь какой-то давно ушедшей шишки из городов-близнецов[48], крепко спала. Робин открыла заднюю дверцу внедорожника, села и протянула руки. Денни передал ей мальчика, и она притянула Люка к себе, положив его голову на плечо. Она нащупала ремень безопасности.

— Упс, он пускает слюни, — сказала она.

— Да, с людьми без сознания такое часто случается, — сказала Мишель и закрыла заднюю дверь. Она села на переднее сиденье, а Денни снова сел за руль. Мишель убрала оружие и аэрозоль, пока внедорожник медленно удалялся от дома Эллис. Когда они подъехали к первому перекрестку, Денни включил фары.

— Позвони, — сказал он.

Мишель набрала тот же номер.

— Это Рубиново-красные. Груз у нас, Джерри. Расчетное время прибытия в аэропорт — двадцать пять минут. Включайте сигнализацию.

В доме Эллис снова включилась сигнализация. Когда полиция, наконец-то, туда прибудет, они обнаружат два мертвых тела, и одного исчезнувшего, ребенка — самый логичный подозреваемый. В конце концов, о нем говорили, что он гениален, а ведь именно гении зачастую склонны к некоторой неуравновешенности, не так ли? Или тут без некоторой? Они спросят его об этом, когда найдут, а найти его — вопрос времени. Дети могут бегать, но даже самые гениальные не могут прятаться.

Долго.

 

7

Люк проснулся, вспомнив свой сон — не совсем кошмар, но определенно не очень приятный. Какая-то незнакомая женщина в его комнате склонилась над его кроватью, ее светлые волосы свисали по щекам. Конечно, как скажешь, сказала она. Как цыпочка в одном из порнофильмов, которые они с Рольфом иногда смотрели.

Он сел, огляделся и сначала подумал, что сон продолжается. Это была его комната — те же синие обои, те же плакаты, тот же прикроватный столик с кубком Малой Лиги на нем — но куда же подевалось окно? Его окно, выходящее на дом Рольфа, исчезло.

Он крепко зажмурился, потом резко открыл глаза. Никаких изменений; комната как была без окон, так и осталась. Он хотел ущипнуть себя, вспомнив избитое клише. Но вместо этого приложил пальцы к щеке. Все осталось по-прежнему.

Люк встал с кровати. Его одежда лежала там же, куда мама положила ее накануне вечером — на стуле, — нижнее белье, носки и футболка на сиденье, джинсы сложены на спинке. Он медленно надел их, глядя в то место, где должно было быть окно, потом сел и надел кроссовки. По бокам были его инициалы, ЛЭ, и все вроде бы было правильно, но средний горизонтальный штрих буквы Э был слишком длинным, в этом он был практически уверен.

Он перевернул их в поисках уличного песка и ничего не увидел. Теперь он удостоверился окончательно. Это были не его кроссовки. Шнурки тоже были не его. Они были слишком уж чистыми. Тем не менее, они идеально подошли.

Он подошел к стене и положил на нее руки, нажимая, нащупывая окно под обоями. Его там не было.

Он спросил себя, не сошел ли он с ума, просто сорвался, как ребенок в том фильме ужасов, написанном и снятом М. Найтом Шьямаланом[49]. Разве дети с высоко функциональным умом не должны быть склонны к срывам? Но он не был сумасшедшим. Он был в таком же здравом уме, как и прошлым вечером, когда ложился спать. В кино сумасшедший ребенок думал бы, что он в своем уме — это был бы такой себе шьямаланский поворот, — но согласно книгам по психологии, которые читал Люк, большинство сумасшедших понимали, что они сумасшедшие. Он таким не был.

В детстве (пять лет из двенадцати) он был помешан на коллекционировании политических значков. Его отец с удовольствием помогал ему собирать коллекцию, хотя большинство значков были дешевыми подделками с и-бэй[50]. Люк был особенно очарован (по причинам, которые он не мог объяснить даже самому себе) значками проигравших кандидатов в президенты. Коллекционная лихорадка, в конце концов, прошла, и большинство значков, вероятно, пылились на чердаке или в подвале, но один он сохранил как своего рода талисман-на-удачу. На нем был изображен синий самолет, окруженный надписью Крылья для Уилки. Уэнделл Уилки баллотировался в президенты против Франклина Рузвельта в 1940 году, но с треском проиграл, победив только в десяти штатах, собрав в общей сложности восемьдесят два голоса выборщиков.

Люк положил значок в чашу своего кубка Малой Лиги. Он заглянул туда сейчас и ничего не нашел.

Затем подошел к плакату, изображавшему Тони Хоука на скейтборде Бердхауз[51]. Все вроде бы выглядело правильно, но не совсем. Маленький надрыв на левой стороне исчез.

Не его кроссовки, не его плакат, значок Уилки пропал.

Это не его комната.

Что-то затрепетало в его груди, и он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. Он подошел к двери и взялся за ручку, уверенный, что окажется запертым.

Но коридор за дверью ничем не напоминал коридор дома, где он прожил свои двенадцать с лишним лет. Вместо деревянных панелей там был шлакоблок, сами блоки были окрашены в бледно-зеленый цвет. Напротив двери висел плакат с изображением трех детей примерно того же возраста, что и Люк, бегущих по лугу, заросшему высокой травой. Один застыл на середине прыжка. Они были либо сумасшедшими, либо безумно счастливыми. Сообщение внизу, казалось, предполагало последнее. Еще один день в раю, — гласило оно.

Люк вышел. Справа от него коридор заканчивался двойными дверями, похожими на те, с доводчиками. Слева от него, примерно в десяти футах от другой двери, на полу сидела девушка. На ней были брюки-колокольчики и рубашка с пышными рукавами. Она была черной. И хотя она выглядела примерно ровесницей Люка, ему показалось, что она курит сигарету.

 

8

Миссис Сигсби сидела за своим столом и смотрела в монитор. На ней был сшитый на заказ деловой костюм от ДФФ[52], который не скрывал ее худощавого телосложения. Ее седые волосы были идеально причесаны. Доктор Хендрикс стоял у ее плеча. Доброе утро, Пугало, — подумал он, но не произнес ни слова.

— А вот и он, — сказала Миссис Сигсби. Наше новое поступление. Лукас Эллис. Прокатился на Гольфстриме в первый и единственный раз и даже не знает об этом. Судя по всему, он настоящий вундеркинд.

— Это ненадолго, — сказал доктор Хендрикс и засмеялся своим фирменным смехом, сначала вдохнул, потом выдохнул, что-то вроде хи-хи. Торчащие передние зубы и невероятный рост — шесть футов семь дюймов[53] — объясняли его прозвище: Донки Конг.

Она повернулась и пристально на него посмотрела.

— Это наши подопечные. Дешевые шутки здесь не приветствуются, Дэн.

— Извините. — Ему захотелось добавить: Кого ты хочешь обмануть, Сиггерс?

Сказать такое было бы невежливо, да и на самом деле, вопрос был бы риторическим. Он знал, что она никого не обманывает, и меньше всего себя. Сиггерс была похожа на того неизвестного нацистского шута, который думал, что написать над входом в Освенцим: Arbeit macht frei, — Работа делает свободным — было просто потрясающей идеей.

Миссис Сигсби взяла в руки папку вновь прибывшего. Хендрикс поместил в её правый верхний угол круглый розовый стикер.

— Есть какая-либо польза от твоих розовых стикеров, Дэн? Хоть какая-нибудь?

— Вы же знаете, что да. Вы же видели результаты.

— Да, но что-нибудь реально доказанное?

Прежде чем добрый доктор успел ответить, в комнату просунулась Розалинда.

— У меня для вас документы, Миссис Сигсби. У нас еще пятеро на подходе. Я знаю, что они были в вашей электронной таблице, но они опережают график.

Миссис Сигсби выглядела довольной.

— Все пятеро сегодня? Должно быть, я праведно живу.

Хендрикс (он же Донки Конг) подумал: Ты не можешь так уж безапелляционно заявлять, чтоживешь праведно, не так ли? Твоя прямая линия всегда пунктиром.

— Сегодня только двое, — сказала Розалинда. — Прибудут вечером. С командой Изумрудных. Завтра еще три, с Опаловыми. Четверо — ТК. Еще один — ТП, и он — крутой улов. НФГМ — девяносто три.

— Эйвери Диксон, правильно? — Сказала Миссис Сигсби. — Из Солт-Лейк-Сити.

— Из Орема, — поправила Розалинда.

— Мормон из Орема, — сказал доктор Хендрикс и хихикнул.

Да уж, крутой улов, — подумала Миссис Сигсби. На бланке Диксона не будет розового стикера. Для этого он слишком ценен. Минимальные инъекции, чтобы не было судорог, никаких притоплений. Только не с НФГМ более 90.

— Отличная новость. Действительно отличная. Принесите папки и положите их на мой стол. Вы продублировали их по электронной почте?

— Конечно. — Розалинда улыбнулась. Электронная почта рулит миром, но они оба знали, что Миссис Сигсби предпочитает бумагу пикселям; она была старой закалки. — Я принесу их как можно скорее.

— Кофе, пожалуйста, и как можно скорее.

Миссис Сигсби повернулась к доктору Хендриксу. Такой высокий, а все еще носится по этажам, — подумала она. Как врач он должен знать, насколько это опасно, особенно для такого высокого человека, у которого сосудистая система качает на полную нагрузку. Но никто так не умеет игнорировать медицинские реалии, как сам медик.

Ни Миссис Сигсби, ни Хендрикс не были ТП, но в этот момент их посетила одна и та же мысль: насколько все было бы проще, если бы существовала взаимная симпатия, а не взаимное отвращение.

Как только они снова оказались в комнате одни, Миссис Сигсби откинулась назад, чтобы посмотреть на нависавшего над ней доктора.

— Я согласна, что интеллект юного мистера Эллиса не имеет решающего значения для наших целей в Институте. С таким же успехом Ай-Кью у него мог быть и 75. И все же мы приняли решение изъять его из того мира, да еще и немного раньше времени. Его приняли сразу не в один, а в два колледжа — МТИ и Эмерсон.

Хендрикс моргнул.

— В двенадцать?

— Вот именно. Убийство его родителей и последовавшее за этим исчезновение будут новостью, но она вряд ли выйдет за пределы городов-близнецов, хотя может вызывать рябь в Интернете в течение недели или около того. А вот если бы он произвел академический фурор в Бостоне, прежде чем исчезнуть, новость была бы куда более важной. Такие дети, как он, знают способ попасть в телевизор, обычно в раздел О-Боже-ж-мой. Что я всегда говорю, доктор?

— Что в нашем деле отсутствие новостей — это хорошая новость.

— Правильно. В идеальном мире мы бы его пропустили. Мы все еще имеем порядочное количество ТК. — Она постучала пальцем по розовому стикеру на бланке приема. — Это показывает, что его НФГМ не так уж и высок. Только…

Ей не нужно было заканчивать. Некоторые товары встречаются все реже и реже. Бивень слона. Шкура тигра. Рог носорога. Редкие металлы. Даже нефть. Сюда вы можете добавить и этих особых детей, чьи необычные качества не имеют ничего общего с их Ай-Кью. На этой неделе приедут еще пятеро, включая Диксона. Очень хороший улов, но два года назад их могло быть и тридцать.

— Ой, смотрите, — произнесла Миссис Сигсби. На экране ее компьютера их новое поступление приближался к самому старому жителю Передней Половины. — Сейчас он встретится со слишком-умной-на-ее-же-беду Бенсон. Она выдаст ему сенсацию или какую-нибудь ее версию.

— Все еще в Передней Половине, — сказал Хендрикс. — Нам следует сделать её чертовым официальным встречающим.

Миссис Сигсби одарила его самой ледяной улыбкой.

— Уж лучше она, чем ты, док.

Хендрикс посмотрел сверху вниз и подумал, не сказать ли ему: С этой выгодной позиции я вижу, как быстро редеют твои волосы, Сиггерс. Это неотъемлемая часть твоей некритической, но затянувшейся анорексии. Твой скальп розовый, как глаз кролика-альбиноса.

Было много вещей, которые он хотел сказать ей, грамматически безупречному плоскогрудому главному администратору Института, но никогда этого не делал. Это было бы неразумно.

 

9

Шлакоблочный коридор был усеян дверями и увешан плакатами. Девушка сидела под одним из них, с черным мальчиком и белой девочкой, которые прижались друг к другу лбами и глупо улыбались. Подпись внизу гласила: Я РЕШИЛ БЫТЬ счастливым!

— Тебе это нравится? — Спросила черная девушка. При ближайшем рассмотрении сигарета, свисавшая у нее изо рта, оказалась разновидностью конфеты. — Я бы исправила надпись на: я решил БЫТЬ ХРЕНОВЫМ, но тогда они могут забрать мою ручку. Иногда они позволяют дерьму течь, а иногда нет. Проблема в том, что ты никогда не знаешь наверняка, в какой момент все меняется.

— Где я? — Спросил Люк. — Что это за место? — Ему хотелось плакать. Он догадался, что это были побочные последствия дезориентации.

— Добро пожаловать в Институт, — сказала она.

— Мы в Миннеаполисе?

Она рассмеялась.

— Вряд ли. И больше не в Канзасе, Тотошка[54]. Мы в штате Мэн. Где-то в глухомани. По крайней мере, так считает Морин.

— В Мэне? — Он покачал головой, словно получил удар в голову. — Ты уверена?

— Да. Ты выглядишь слишком белым, белый мальчик. Я думаю, тебе стоит присесть, прежде чем ты свалишься.

Он сел, держась одной рукой за стену, потому что его ноги не желали нормально сгибаться. Это больше походило на падение.

— Я был дома, — сказал он. — Я был дома, а потом проснулся здесь. В комнате, которая выглядит как моя комната, но таковой не является.

— Я знаю, — сказала она. — Шок, не так ли? — Она сунула руку в карман брюк и достала оттуда пачку. На ней был изображен ковбой, бросающий лассо, конфеты-сигареты ПОГОНЩИКОВ ЛОШАДЕЙ, — гласила надпись. КУРИТЕ ТАК ЖЕ, КАК ПАПА! — Хочешь одну? Немного сахара может поднять тебе настроение. Мне это всегда помогает.

Люк взял пачку и поднял крышку. Внутри оставалось шесть сигарет, каждая с красным кончиком, который, как он догадался, должен был изображать огонек. Он взял одну, сунул в рот и откусил половину. Сладость затопила его рот.

— Никогда не делай этого с настоящей сигаретой, — сказала она. — Вкус тебе и вполовину не понравится.

— Я и не знал, что они все еще продают такие вещи, — сказал он.

— Такие — уж точно не продаются, — сказала она. — Курить так же, как папа? Ты издеваешься? Должно быть, это антиквариат. Но реально странная хрень у них продается в столовой. Включая настоящие сигареты, можешь мне поверить. Все крутые марки — Лаки, Честерфилды, Кэмелы, как в тех старых фильмах по Ти-Си-Эм[55]. У меня есть соблазн попробовать, но чел, они берут за них слишком много жетонов.

— Настоящие сигареты? Ты же не хочешь сказать, что они для детей?

— Все здешние обитатели — дети. Не то, чтобы сейчас их было много в Передней Половине. Но Морин говорит, что скоро к нам могут подтянуться еще несколько. Я не знаю, откуда она черпает информацию, но обычно все подтверждается.

— Сигареты для детей? Что здесь такое? Остров Удовольствий? — Что-то в данный момент он не чувствовал себя счастливым и умиротворенным.

Её это рассмешило.

— Как в Пиноккио! Точно! — Она подняла руку. Люк дал ей пять и почувствовал себя немного лучше. Трудно сказать, почему.

— Как тебя зовут? Я не могу продолжать называть тебя белым мальчиком. Это, типа, расовая дискриминация.

— Люк Эллис. А ты кто?

— Калиша Бенсон. — Она подняла палец. — А теперь слушай внимательно, Люк. Ты можешь звать меня Калиша, или можешь звать меня Ша. Только не называй меня Спортсменкой.

— А почему нет? — Все еще пытаясь сориентироваться, но безуспешно. Даже близко нет. Он съел вторую половину своей сигареты, ту, что с фальшивым угольком на кончике.

— Потому что именно так говорят Хендрикс и его коллеги-дармоеды, когда делают тебе уколы или берут анализы. — Я воткну иглу тебе в руку, будет больно, но будь Спортсменкой. Я собираюсь засунуть этот предмет тебе в горло, что заставит тебя крутиться, как гребаный червяк, но будь Спортсменкой. Мы собираемся погрузить тебя в бак, просто задержи дыхание и будь Спортсменкой. — Вот поэтому-то ты и не должен называть меня Спортсменкой.

Люк почти не обратил внимания на информацию о тестах, решил, что подумает об этом позже. Его мысли вертелись вокруг слова гребаный. Он слышал это слово от многих мальчиков (они с Рольфом часто повторяли его, когда тусили), и от хорошенькой рыжей девушки, которая могла провалить ЕГЭ, но никогда от девочек его возраста. Он предположил, что это означало, что он вел весьма беззаботную жизнь.

Она положила руку ему на колено, отчего у него слегка защекотало в груди, и серьезно на него посмотрела.

— Но мой совет — не сдавайся и будь Спортсменом, независимо от того, насколько это отстой, независимо от того, что они засовывают тебе в глотку или в задницу. Или топят в баке, о котором я толком ничего не знаю, меня этой процедуре не подвергали, только слышала о ней, но я точно знаю, что пока тебя изучают, ты остаешься в Передней Половине. Я не знаю, что происходит в Задней Половине, и не хочу знать. Все, что я знаю, это то, что Задняя Половина похожа на Тараканий мотель[56] — дети туда заселяются, но не выселяются. Во всяком случае, обратно они точно не попадают.

Он оглянулся в ту сторону, откуда пришел. Там было много мотивационных плакатов, а также много дверей, по восемь или около того с каждой стороны.

— Сколько сейчас здесь детей?

— Пятеро, считая тебя и меня. Передняя Половина никогда не пустовала, но в настоящий момент это как город-призрак. Дети приходят и уходят.

— Кстати, о Микеланджело, — пробормотал Люк.

— А?

— Ничего. Что…

Одна из двойных дверей в дальнем конце коридора открылась, и на пороге появилась женщина в коричневом платье. Она придерживала дверь задницей, пока с чем-то боролась. Калиша вскочила в мгновение ока.

— Эй, Морин, детка, держись, мы сейчас поможем.

Поскольку прозвучало мы, а не я, Люк встал и пошел за Калишей. Когда он подошел ближе, то увидел, что коричневое платье на самом деле было чем-то вроде униформы, какую горничная могла бы носить в каком-то шикарном отеле — во всяком случае, оно не было украшено оборками или чем-то еще. Она пыталась перетащить корзину для белья через металлическую полосу между этим коридором и большой комнатой за ним, которая выглядела как комната отдыха — там стояли столы и стулья, а окна пропускали яркий солнечный свет. Был там также и телевизор, размером с экран небольшого кинотеатра. Калиша открыла другую дверь, чтобы высвободить больше места. Люк взялся за корзину для белья (сбоку было напечатано ДАНДУКС) и помог женщине затащить ее в то, что он уже начал называть общажным коридором. Внутри были простыни и полотенца.

— Спасибо, сынок, — сказала она. Она была довольно старой, с изрядным количеством седины в волосах, и выглядела уставшей. Бейдж на ее левой груди гласил: МОРИН. Она оглядела его с головы до ног. — Ты новенький. Люк, верно?

— Люк Эллис. Как вы узнали?

— Я записала это в дневнике. — Она вытащила из кармана юбки сложенный вдвое листок бумаги и сунула его обратно.

Люк протянул руку, как его учили.

— Рад с вами познакомиться.

Морин ее пожала. Она показалась ему довольно милой, и Люк решил, что ему приятно с ней познакомиться. Но своему нахождению здесь он рад не был; он был напуган и беспокоился о своих родителях, а также и о себе. Они его уже наверняка хватились. Он не думал, что они поверят в то, что он сбежал. Но когда они обнаружат его спальню пустой, какой еще вывод они могут сделать? Полиция скоро начнет его искать, если уже не разыскивает, но если Калиша права, то они будут искать его далеко отсюда.

Ладонь Морин была теплой и сухой.

— Меня зовут Морин Элворсон. Уборка и все-такое, подобное. Я буду поддерживать твою комнату в чистоте.

— И не заставляй ее много работать, — сказал Калиша, бросая на него запрещающий взгляд.

Морин улыбнулась.

— Ты просто персик, Калиша. Этот не выглядит грязнулей, не то, что Ники. Тот как Свинарник в комиксах Арахис[57]. Он сейчас в своей комнате? Я не видела его на игровой площадке с Джорджем и Айрис.

— Вы же знаете Ники, — сказал Калиша. — Если он встает раньше часа дня, он называет это ранним подъемом.

— Тогда я займусь остальными, но доктора хотят его видеть. Если он не встанет, они его поднимут. Рада познакомиться, Люк. — И она пошла по коридору, теперь уже толкая свою корзину, а не волоча ее.

— Пойдем, — сказала Калиша, беря Люка за руку. Беспокоился он о своих родителях или нет, он получил еще одно из этих покалываний.

Она потянула его в комнату отдыха. Он хотел осмотреть это место, особенно торговые автоматы (настоящие сигареты, возможно ли это?), но как только за ними закрылась дверь, Калиша подняла голову. Она выглядела серьезной, даже жестокой.

— Я не знаю, как долго ты здесь пробудешь — не знаю, сколько еще я здесь пробуду, если уж на то пошло, — но пока ты здесь, будь корректен с Морин, слышишь? В этом заведении работают подлые говнюки, но она не из их числа. Она хорошая. И у нее есть проблемы.

— Проблемы какого рода? — Спросил он в основном из вежливости. И посмотрел через окно, на то, что должно было быть игровой площадкой. Там было двое детей, мальчик и девочка, может, его ровесники, может, чуть постарше.

— Она чувствует себя больной, но не хочет идти к врачу, потому что не может себе этого позволить. Она зарабатывает около сорока тысяч в год, а счета ей приходят в два раза больше. А может, даже еще больше. Ее муж взял денег в кредит и сбежал. А они продолжают накапливаться, ясно? Проценты.

— Выг, — сказал Люк. — Мой папа так это называет. Сокращенно от выграш. С украинского переводится как прибыль или выигрыш[58]. Это бандитский термин, и папа говорит, что компании, которые раздают кредитки, в своем большинстве мошенники. Судя по процентам, которые они взимают, у него на это…

— Что на это? Своя точка зрения?

— Да. — Он перестал смотреть на детей, находившихся снаружи — вероятно, Джорджа и Айрис — и повернулся к Калише. — Она сама тебе все это рассказала? Ребенку? Ты должно быть ас во внутриличностных отношениях.

Калиша посмотрела удивленно, а потом рассмеялась. Это было горячее послание, которое она произнесла, уперев руки в бока и запрокинув голову. Что делало ее похожей на женщину, а не на ребенка.

— Межличностные отношения! У тебя слишком длинный язык, Люк!

— Внутри, а не меж, — сказал он. — Если только ты не работаешь с целой группой. Даешь им консультации по кредитам или что-то в этом роде. — Он сделал паузу. — Это, гм, шутка.

И к тому же хромая. Дурацкая шутка.

Она оценивающе оглядела его с головы до ног, а затем снова подняла взгляд, вызвав еще одно из тех не очень неприятных покалываний.

— Насколько же ты умен?

Он пожал плечами, немного смущенный. Обычно он не выпендривался — это был худший в мире способ заводить друзей и добиваться признания, — но он был расстроен, смущен, взволнован и (нужно признаться) напуган до смерти. Ему становилось все труднее и труднее не называть произошедшее с ним юридическим термином киднеппинг. В конце концов, он был ребенком, он спал, и если Калиша говорил правду, то проснулся он за тысячи миль от своего дома. Отпустили бы его родители без прений или настоящей драки? Едва ли. Что бы с ним ни случилось, он надеялся, что они спали, когда все это происходило.

— Чертовски умен, как мне кажется. Ты ТП или ТК? Я склоняюсь к ТК.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Но, может быть, он и понимал. Он подумал о том, как тарелки иногда дребезжали в шкафах, как дверь его спальни иногда открывалась или закрывалась сама по себе, и о том, как дрожал поднос в Рокет Пицце. А также о том, как урна двигалась сама по себе в день сдачи теста ЕГЭ.

— ТП — это телепатия. ТК-…

— Телекинез.

Она улыбнулась и ткнула в него пальцем.

— Ты действительно умный ребенок. Телекинез, все верно. У тебя либо то, либо другое, предположительно никто не может иметь сразу два таланта — так, по крайней мере, говорят лаборанты. Я — ТП. — Последнее она произнесла с некоторой гордостью.

— Ты читаешь мысли, — сказал Люк. — Конечно. Каждый день и дважды в воскресенье.

— Как ты думаешь, откуда я все знаю о Морин? Она никогда и никому здесь не расскажет о своих проблемах, не такой она человек. Но я не знаю подробностей, только в общих чертах. — Она задумалась. — Какие-то проблемы у неё и с ребенком. Что странно. Однажды я спросила, есть ли у нее дети, и она ответила, что нет.

Калиша пожала плечами.

— Я всегда была в состоянии делать это — стоило только захотеть — но ничего такого, чтобы быть супергероем. Если бы это было так, я бы отсюда давно сбежала.

— Ты это серьезно?

— Да, и вот тебе первое испытание. Первое из многих. Я загадала число от одного до пятидесяти. Что за число?

— Не знаю.

— Это правда? Не притворяешься?

— Абсолютно. — Он подошел к двери в дальнем конце комнаты. Снаружи мальчик бросал мяч в корзину, а девочка прыгала на батуте — ничего особенного, только подскоки и повороты. Ни один из них не выглядел так, как будто они хорошо проводили время. — Эти дети — Джордж и Айрис?

— Да. — Она присоединилась к нему. — Джордж Айлс и Айрис Стэнхоуп. Они оба ТК. ТП встречаются реже. Эй, умник, это то слово, или надо говорить более редко?

— И то и другое правильно, но я бы выбрал более редко. Реже звучит так, как будто ты пытаешься запустить подвесной мотор.

Она задумалась на несколько секунд, потом рассмеялась и снова ткнула в него пальцем.

— Лучший из всех.

— Мы можем выйти?

— Конечно. Дверь игровой площадки никогда не запирается. Вряд ли ты захочешь остаться там надолго, насекомые здесь, в глуши, довольно свирепы. В твоей ванной аптечке есть ДЭТА[59]. Ты должен им мазаться с головы до ног, это не шутки. Морин говорит, что ситуация с насекомыми улучшится, как только вылупятся стрекозы, но я еще ни одной не видела.

— Они нормальные?

— Джордж и Айрис? Конечно, по моему мнению. Но мы не лучшие друзья, или что-то в этом роде. Я знаю Джорджа всего неделю. Айрис прибыла… ммм… кажется, дней десять назад. Так обстоят дела. После меня Ник здесь дольше всех. Ник Уилхольм. Не рассчитывай на серьезные отношения в Передней Половине, умник. Как я уже сказала, дети приходят и уходят. Пусть никто из них и не говорит о Микеланджело.

— Как давно здесь ты, Калиша?

— Почти месяц. Я — старожил.

— Тогда ты расскажешь мне, что происходит? — Он кивнул ребятам на улице. — А они расскажут?

— Мы расскажем тебе все, что знаем, и то, что говорят надзиратели и лаборанты, но у меня есть мысли, что большая часть всего этого — ложь. Джордж чувствует то же самое. Айрис же… — Калиша рассмеялась. — Она как агент Малдер из сериала Секретные материалы. Ей хочется верить.

— Верить во что?

Взгляд, который она бросила на него — одновременно мудрый и печальный, — снова сделал ее похожей скорее на взрослую, чем на ребенка. — Что это всего лишь небольшой крюк на великой дороге жизни, и все, в конце концов, будет хорошо, как в Скуби-Ду.

— А где твои родители? Как ты сюда попала?

Взрослый взгляд исчез.

— Не хочу сейчас об этом говорить.

— О'кей. — Может быть, и он этого не хотел. По крайней мере, пока.

— И когда ты встретишь Ники, не переживай, если он начнет разглагольствовать. Именно так он выпускает пар, и некоторые из его тирад… — Она задумалась. — Весьма занимательны.

— Как скажешь. Ты не сделаешь мне одолжение?

— Конечно, если смогу.

— Перестань называть меня умником. Меня зовут Люк. Используй это имя, хорошо?

— Попробую.

Он потянулся к двери, но она положила руку ему на запястье.

— Еще одно, прежде чем мы выйдем. Повернись, Люк.

Он так и сделал. Она была, наверное, на дюйм выше его. Он не догадывался, что она собирается поцеловать его, пока она этого не сделала, — полный контакт. Она даже язык просунула между его губами на секунду или две, и это вызвало не просто покалывание, но и сильный толчок, как будто он засунул палец в розетку под напряжением. Его первый настоящий поцелуй, и такой страстный. Рольф, подумал он (насколько он мог думать сразу после этого), обзавидовался бы.

Она отстранилась, выглядя удовлетворенной.

— Это не настоящая любовь или что-то в этом роде. Я даже не уверена, что сделала тебе одолжение, но все может быть. Всю свою первую неделю здесь я провела в карантине. Никаких тебе уколов и точек.

Она указала на плакат на стене рядом с автоматом для сладостей. На ней был изображен мальчик в кресле, радостно указывающий на кучу цветных точек на белой стене. Улыбающийся доктор (белый халат, стетоскоп на шее) стоял, положив руку на плечо мальчика. Над картинкой было написано: УКОЛЫ ДЛЯ ТОЧЕК! И ниже: чем быстрее Ты их увидиШЬ, тем быстрее ТЫ вернеШЬСЯ домой!

— Что, черт возьми, это значит?

— Сейчас это неважно. Мои родители были ярыми противниками прививок, и через два дня после того, как я обосновалась в Передней Половине, я заболела ветрянкой. Кашель, высокая температура, большие уродливые красные пятна, все удовольствия. Я думаю, что с этим покончено, так как я на свободе, и они снова меня изучают, но, возможно, я все еще немного заразна. Если тебе повезет, ты тоже заболеешь ветрянкой и проведешь пару недель, попивая сок и смотря телевизор вместо того, чтобы получать уколы и МРТ.

Девушка заметила их и помахала рукой. Калиша помахала в ответ и, прежде чем Люк успел сказать что-нибудь еще, распахнула дверь.

— Вперед. Сотри это дурацкое выражение со своего лица и познакомься с Факерами[60].