Действие 1. Явление I

Решился наконец - я еду, Терамен,

И оставляю сей любезный мне Трезен.

В несноснейшей тоске, в сомнении страдая,

Стыжуся сам себя, дни праздно провождая.

Родитель с полгода расстался уж со мной.

Не сталось ли чего с бесценной сей главой?

Не знаю даже, где теперь и пребывает.

В каких же Государь местах его быть чает?

Чтоб успокоить твой толь справедливый страх,

На обоих уж был Коринфских я морях,

Прибрежных спрашивал народов про Тезея,

Где Ахерон падет в тьму Ада с шумом рея;

Элладу посетя, проехал и Тенар,

До понта достигал, где потонул Икар.

В каких же вновь местах, в каких странах блаженных

Ты хочешь след найти стезей, им сокровенных?

Кто знает, что не сам родитель хощет твой,

Что бы отсутствие его скрывалось тмой,

И в час, как о его мы жизни беспокойны,

Вкушает иногда утехи вновь любовны,

Не мысля, что смятет супруги тем покой?

Стой, Терамен, и чти Тезея предо мной.

Уже далек он стал лет юных заблужденья,

Постыдны не коснят его увеселенья;

К изменам Федрою в нем страсть потушена,

И не страшится уж соперниц днесь она.

А я, искав его, свершить долг сына тщуся;

Страны той удалюсь, которые страшуся.

Давно ли, Государь, страны боишься сей,

Приятна что была тебе из детских дней?

Ты прежде блеск Аөин, двора шум презирая,

Ее всегда любил, всему предпочитая.

Какая ж гонит грусть отсель тебя иль страх?

Блаженны дни прошли, и все в моих очах

Переменилось здесь с тех пор, как в здешни краи

Прислали боги дщерь Миноса, Пазифаи.

Я понял, Государь, твоих причину скук:

От Федры огорчен и поражен твой дух.

Свирепа мачиха, едва тебя познала,

То ссылкой власть свою тебе и доказала.

Но прежня ненависть, что так тебя гнала,

Коль не исчезла вся, днесь кажется мала.

А впрочем скорбная и ищущая смерти

Какой тебе жена ров может зол отверзти?

Болезнью Федра злой страдает и молчит,

Несносен уж ей свет, и жизнь ее тягчит,

То как ей на тебя возможно ополчиться?

Я не бегу ее. Мне что ее страшиться?

Но от врага совсем другого Ипполит,

От Арисии он, я признаюсь, бежит,

Остатка крови той, что нам ковала ковы.

Как, Государь! тебе являть ей вид суровый?

Любезная сестра тех Паламидов злых

Участья небрала в злоумышленьях их.

Тебе ль с ненавистью невинну прелесть видеть?

Я б не бежал ее, коль мог бы ненавидеть.

Побег свой Государь ужель не объяснит?

Ужели ты нетот надменный Ипполит,

Что был заклятый враг навек любви законов,

Под игом не избег чьим и Тезей от стонов?

Венера, презренна гордынею твоей,

Не хочет ли, что б прав пред сыном был Тезей,

Когда в ряду тебя меж смертными поставит

И фимиамом свой курить олтарь заставит?

Ты любишь, Государь?

Так мог сказать мне друг!

Ты, знающий мой нрав с младенчества и дух,

Ты, зрящий чувств моих, презревших всё киченье,

Ты ниское мое зреть мнишь их отреченье!

Нет, мало, что с млеком я материнским пил

Дух гордый амазонск и тем тебя дивил;

Но взрос, познал себя, я был собой доволен.

А ты, любви ко мне и дружбою исполнен,

О подвигах когда родительских вещал,

Приметил ли, с какой я их душой внимал?

Как храбростью горел, тлел благородным рвеньем,

Описанным тобой бесстрашием, стремленьем,

Что по Алкиде он утехой смертных стал,

Чудовищ низлагал, разбойников карал;

Всех величайшого гиганта Епидавра,

Крит обагрившого кровями Минотавра

Рассыпал кости в прах, с лица земли истнил,

Синнея, Прокриста и Скирона убил?

Но ты ж и слухи как довел о нем нехвальны:

Что был везде влюблен, что клятвы им попранны,

Что в Спарте от отца Елену он увез,

Что в Саламине ток льет Еривия слез,

Что многи им еще, чьи имяна забвенны,

По легкомыслью их в обман были введенны,

И Ариадны что стенаньем дебрь полна,

Что Федра под звездой щастливой пленена, -

Ты видел, как я всё внимал то в нехотенье

И часто у тебя просил о сокращенье.

О! как щастлив бы был, сию коль мрачну часть

Мог славных дел его из памяти изгнать!

А я чтоб тою же пошел и сам стезею,

И боги б столь меня унизили душею!

Меня, чей робкий вздох презреннее б тем был,

Что, как Тезея, свет меня бы непростил!

На страсти не дала мне слава прав нимало,

Мной ни одно еще чудовище не пало.

А естьлиб твердый дух и был покорен мой,

То Арисеи бы я пленник был одной,

Не позабыл ли бы в моей заблудшей страсти

Препону вечную родительския власти?

Он, отреша ее, в законы царства взнес,

Что б братьев чрез нее род больше не воскрес.

Ему преступников ужасно поколенье,

На вечно имяна он предал их забвенье.

Опеки он с нее не снимет своея,

И брачные свещи не озарят ея,

То против отчого женюсь ли я желанья,

Могу ли дать пример такого преслушанья,

Дни младости моей в безумну ввергнув страсть?

Но еже ли судеб повелевает власть,

Внушат ли, Государь, твоим оне сужденьям?

Тезей твой взор острит очей твоих затменьем,

Твой раздуваючи ненавистью к ней огнь.

Сугубит прелести, которы гонить он.

По что ж и страшной так любовь ты представляешь,

Коль есть приятность в ней, по что не испытаешь?

Отбрось сумнения, оставь твой тщетный страх,

Неможно заблуждать Алкида на следах.

Какой был гордый дух любви непокоренным?

А ты противен ей; но был ли б ты рожденным,

Коль Антиопа бы на свете небыла

И целомудру страсть в Тезее не возжгла?

По что же, Государь, притворствуя, кичился?

Признайся предо мной. Ты весь переменился,

Не дик уж ты, не груб, и несколько уж дней

На колеснице вскачь не мчишься близь морей,

И бурных жар коней над шумными волнами

Искуством бога морь ты некротишь броздами.

Не оглашает рощь уже давно наш крик.

Но тайным пламенем твой мрачный взор поник.

Я больше несумнюсь - ты любишь, ты сгараешь,

Ты скрытой скорбию томишся, умираешь,

Во Арисиины ты прелести влюблен.

Родителя искать я еду, Терамен.

А пред отъездом быть тебе или недолжно

У Федры, Государь?

Скажи ей, неотложно

Увижусь с ней. Свой долг исполнит Ипполит.

Но кое бедство вновь? Смущен Еноны вид!