Действие 3. Явление III

Царица, погаси бесплодной страсти огнь

И к добродетелям ум обрати прошедшим!

Сейчас предстанет царь, считавшийся умершим!

Приехал к нам Тезей, приехал твой супруг.

Народ, узрев его, к нему сбежался вкруг.

Я только вышла, чтоб увидеть Ипполита,

Вся плеском до небес уж площадь была крыта.

Супруг, Енона, жив? Довольно мне сего.

Признанием моим оскорблено его

Уж имя. Ах! он жив, знать нежелаю боле.

Как?

Предрекла тебе, в твоей неверить воле,

Енона, было мне. Препятствуя тогда,

Недопустила ты избегнуть мне стыда,

Правдивые смягчив души моей грызенья.

Поутру век кончав достойна сожаленья,

Вняв в вечеру тебе - посрамлена умру.

Умрешь?

О боги! что себя я сотворшей зрю?

Супруг предстанет мой и сын его с ним купно,

Он пламя во очах узрит мое преступно!

Приметит, как к его приближуся отцу,

Им презренный мой вздох, и слезы по лицу,

И хладно длани как простру я на Тезея!

Не мнишь ли, скромность что и жалость он имея,

Сокроет от него то пламя, чем горю,

Попустит изменить отцу его, царю?

И ненависть его меня чтоб пощадила?

Нет, тщетно б он молчал, себя б я обличила,

Енона, не из тех бесстыднейших я жен,

В порочнейших чей дух забавах погружен,

Умеет представлять, лице незакрасневше;

Нет, страсти все мои в улику мне пришедше,

Вкруг стены будут здесь и своды говорить

И в преступлениях моих меня винить.

Они супруга ждут известь из заблужденья.

Умрем, лишь смерть меня избавит поношенья.

Уже ли жить престать есть злополучье нам?

Нет, не ужасна смерть несчастнейшим сердцам.

Страшуся имя лишь позорное оставить,

Наследье бедное краснеть детей заставит.

Юпитерова кровь, им храбрости придав,

Правдивой гордостью могла б вскичить их нрав.

Но преступление нас рождшей не стерпимо,

Боюся, чтоб оно, нелживо разносимо,

Не зделало им мной упреку иногда,

И глаз своих открыть небудут сметь тогда.

Сумнения в том нет, жалеть о них нам должно,

И страха твоего правдивей бысть неможно,

Но подвергать стыду за чем ты их спешишь,

За чем ты на себя быть клеветницей мнишь?

Сим будешь повод ты всеобща разговора:

«Супругу изменя, его сокрылась взора».

Концем твоим щастлив лишь будет Ипполит,

Пред всеми смерть твоя его же оправдит.

Что обвинителю сказать тут будет можно?

В смятеньи, в трепете безмолствовать лишь должно

И зреть, как торжеством себя он насладит,

Кто лишь захочет знать - всем твой разкажет стыд

И многое к тому он может и прибавить,

Что б больше огорчить тебя и обесславить.

Нет, лучше пусть меня пожрет небесный огнь!

Но не сокрой, скажи: еще тебе мил он?

Какими на него взираешь ты очами?

Как на лютейшого меж страшными зверями.

По что ж ему твою победу уступать?

Боишься коль его, себя смей обвинять

В том самом, на тебя что взводит преступленье.

Всё, всё против его, и мечь в изобличенье

Остался у тебя по щастию в руках,

Вид горестный и плачь, смятение и страх,

Которыми Тезей и прежде убедился,

В угодность как твою изгнать его решился.

Невинность что бы я дерзнула очернять?

В усердии моем лишь соизволь молчать.

Сама хоть трепещу от совести грызенья,

Но и на тьму смертей пойду без устрашенья.

Лишуся я тебя, коль средств непримем сих,

А жизнь твоя милей мне самых дней моих.

Пойду донесть. Тезей хоть сильно огорчится,

Но сын ничем иным, как ссылкой лишь казниться.

Отец, судя детей, им будет всё отцем,

Легко их наказав, свой гнев окончит тем.

Но будет хоть и кровь невинна пролиянна,

Что дорого тогда, как наша честь попранна?

Сокровище сие нельзя пренебрегать.

На что невоззовет, на всё должно дерзать.

Так, государыня, честь нашу защищая,

Всем должно жертвовать, и доблесть забывая.

Но идет к нам Тезей.

Ах! вижу, Ипполит!

Суровой взор его мне пагубой грозит.

Что хочешь, то твори, тебе себя вручаю,

В смятении моем, что делать, я не знаю.