Действие 2. Явление V

Се он! и кровь моя вся к сердцу вдруг стремится.

Забыла, зря его, в чем мне с ним объясниться.

Природы помни глас, надежда сыну ты.

Слух идет, государь, что ты уж на пути.

Пришла с твоими слить моих я слез потоки

И сына объяснить несчастия жестоки:

Уж днесь он без отца, и час тот недалек,

В которой будет зреть и мой увядшим век.

Гнетет враждебный скоп младенца знаменита,

Ты можешь быть его единственна защита.

Грызенье совести мой колебает дух:

Боюсь, что, от меня свой отвращая слух,

На ненавистну мать правдиво огорченье

Ты обратишь теперь и сыну на отмщенье.

Царица, ниских чувств душа чужда моя.

Хоть ненавидел бы, непороптала б я.

Ты видел, государь, меня тебе вредящу,

Но внутренность мою немог ты зреть скорбящу.

Враждой тебя всегда я поджигала злой,

Что на одном брегу жить немогла с тобой;

Шла явно на тебя и тайно ополчалась,

Хотев, чтобы с тобой морями разлучалась,

И даже мной закон всей дан был сей стране,

Чтоб имя твоего невспоминали мне.

Но измеряется когда обидой мщенье,

Коль ненависть к себе влечет ненавиденье,

Нет жалости меня достойнее в женах

И меньше, князь, в твоих достойной быть врагах.

К правам детей своих все матери ревнивы

И редко к пасынкам бывают нестроптивы.

Вторичной брак всегда такой приносит плод,

Что, государыня, он в дом раздор ведёт.

Другая, как и ты, была бы тех же мнений,

А может быть, я нес и большеб огорчений.

О небо! князю ты свидетелем в том будь,

Что от сего моя чужда пристрастья грудь,

Но, на против, иным мне суждено терзаться.

Безвремянно тебе днесь чем еще смущаться?

Царица, твой супруг еще жив может быть,

Для наших слез его нам небо возвратит.

Нептун ему покров, помощник и хранитель.

Вотще его к себе мой невзывал родитель.

Два раза мертвых брег незрится никому,

И видел, государь, Тезей коль Ада тьму,

Богам моленьи все тогда уж безотрадны,

Добычь нам Ахерон невозвращает жадный.

Но что рекла, он мертв? Нет! жив, неумер, так

Очам моим в тебе супружний зрится зрак.

Я вижу, говорю и сердце... заблуждаюсь!

Ах! страстью, государь, безумной увлекаюсь!

Чудесный жар любви являешь ты в себе:

Тезей, хотя и мертв, но видится тебе,

Ты страстию к нему безмерною палима.

Так, князь, к нему горю, Тезеем я томима.

Люблю, но не того Тезея, зрел что Ад,

Чей жен всех обольщал непостоянной взгляд,

И даже постыдил кто ложе мертвых бога;

Но сердцем верен, горд, кто дик еще немного,

Чья младость, красота, приятности лица

Влекут так за собой прельщенные сердца,

Как ты или богов как нам изображают,

Их взгляды, разговор, осанку представляют,

Стыдливость с скромностью, геройство на челе -

Таков, как ты иль тот, что в Критской быв земле,

Лил пламень в дочерей Миноса знаменита.

Но где ты был тогда? Почто без Ипполита

Героев Греции в избранну звали рать?

Или тогда еще ты быв толико млад,

Что на корабль воссесть немог, прибывший к Криту?

Тобой чудовищу должно бы быть убиту,

Не зря на спутанность жилищ его путей,

Для твоего из них исхода поскорей

Сестра моя тебе несчастну б нить вручила.

Иль нет - ее бы в том я волю упредила!

Любовь мне мысль сию внушила бы моя.

Помощницей твоей, мой князь, была бы я.

У ходища тебе дверь указала б темну

И охраняла жизнь твою бы я бесценну;

Любовница твоя, не положась на нить,

Дерзнула б спутницей вперед тебя иттить,

И лабиринта в мрак сшед Федра подземельной,

Нашлась ли бы с тобой, погибла ль нераздельной.

О боги! чем разишь, царица, ты мой слух?

Забыла, что Тезей отец мой, твой супруг.

С чего ты думаешь, что я то забываю,

Иль славу, князь, мою я нивочто вменяю?

Ах, государыня! прости вину мою,

Что речь невинную я осудил твою.

Понять не мог. Меня стыдом ты покрываешь.

Иду.

Жестокой! нет, меня ты понимаешь!

Довольно я рекла, всю скромность погубя,

Из заблуждения чтоб вывести тебя.

Но коль непонял ты, зри Федры вспламененье,

Безумное мое познай души волненье -

Люблю, но ты не мни, мою к тебе чтоб страсть,

Невинной чтя себя, хотела одобрять;

Чтобы порочный огнь, чем ум мой повредила,

Питав в себе свой яд, еще себе бы льстила!

Несчастной целью гроз небесных рождена,

Мерзчее я себе, чем я тебе гнусна.

Но боги будут в том свидетели пусть сами,

Что вредными они наш род весь тлят огнями

И славу тем себе жестоку мнят стяжать,

Чтоб сердце слабое младой жены прельщать.

Воспомнь прошедшее: бежать, я мнила, мало,

С жестокостью тебя мое свирепство гнало,

Бесчеловечной я тебе являлась, злой,

Что б ненавидимой мне больше быть тобой.

Но злость мне на тебя к чему та послужила?

Ты больше стал мне враг, не меньше я любила.

Несчастии твои сугубили красы,

А я, томившися в слезах, влекла часы.

Взглянув мне на лице, узрел бы скорбь ты люту,

Когда бы на меня хотя смотрел минуту.

Но что я говорю, признание сие,

Позорно столь, не мни, что б истинно мое

Желанье было, нет! Но скорбью удрученна,

В беспамятстве почти, слезами омоченна,

Во трепете забыв величия мечту,

Пришла тебя просить за сына сироту

По долгу матери, чтоб ты оставил мщенье

Иль вящого на нас неустремил гоненья.

Но ах! слаб ум, где страсть желает сердцу льстить.

Я об тебе одном могла лишь говорить.

Отмсти ж и накажи за страшно преступленье,

Героя славного достойное рожденье!

Спаси от зверя мир, грозящого пожрать.

Вдову Тезея зжет ко Ипполиту страсть!

Чудовищу сему недай в живых остаться,

Вот сердце, что твоей рукой должно пронзаться.

Омыть оно с себя давно уж жаждет стыд,

И внемлю, что меня под твой удар стремит.

Рази! Но думаешь, коль сей не стою чести,

Незаслужила коль сей легкой, сладкой смерти,

Иль мерзкой кровию нехочешь рук омыть,

Меча мной своего страшишся обагрить -

Подай сюды его, что б я употребила,

Над Федрою сама казнь Федра совершила.

Подай!

Царица! что, ах, боги! что творишь?

Идут, и ты себя свидетельством личишь.

Беги скорей, беги от гнусна столь позора.