Три месяца спустя

Кенгуру всё растёт, что чрезвычайно странно и озадачивает меня. Никогда не видел, чтобы кенгуру так долго взрослело. Теперь у него на голове появилась шерсть — не как у кенгуру, а совсем как наши волосы, только тоньше и мягче; к тому же не чёрная, а рыжая. Я, кажется, сойду с ума от капризных и мучительных превращений этого не поддающегося классификации зоологического уродца. Если бы удалось поймать ещё одного… но это безнадёжно: новая порода и единственный экземпляр.

Я поймал настоящего кенгуру и принёс домой, думая, что нашему, раз уж ему одиноко, будет приятнее общество хоть какого-нибудь родственника, чем полное одиночество среди чужаков, не знающих его привычек. Но я ошибся: при виде кенгуру оно впало в такую истерику, что стало ясно — никогда прежде кенгуру не видело.

Мне жаль бедного шумного зверька, но я ничего не могу сделать, чтобы осчастливить его. Приручить его невозможно: чем больше стараюсь, тем хуже. Сердце болит смотреть на его приступы тоски и ярости. Я хотел отпустить его, но она и слышать не пожелала. Это показалось мне жестоким и совсем на неё не похожим; хотя, возможно, она права. В одиночку ему, пожалуй, было бы ещё хуже: раз я не могу найти другого, где оно его найдёт?