Глава I

— Том!

Нет ответа.

— Том!

Нет ответа.

— Что случилось с этим мальчиком, не понимаю!.. Том!

Старая лэди опустила свои очки и оглянула комнату поверх их; потом вздернула их кверху и посмотрела из под них. Редко, даже никогда, не разглядывала она сквозь них такие мелкие предметы, как какой-нибудь мальчишка, потому что эти очки были у нее парадные, сердце ее гордилось ими и были они сооружены для «эффекта», а не для пользы: она могла бы видеть также хорошо через печную заслонку. Пробыв с минуту в недоумении, она произнесла не свирепо, но достаточно громогласно для назидания мебели:

— Хорошо, попадись ты мне только и я…

Она не договорила, потому что стояла в это время наклонясь и тыча щеткою под кровать, и ей требовалось переводить дух для отчеканивания каждого удара. Но она не выгребла ничего, кроме кота.

— Нет никакого сладу с этим мальчишкой!

Подойдя к открытой двери, она остановилась и стала всматриваться в побеги томатов и заросли ивняка, составлявшие «сад». Тома не было. Тогда она напрягла голос до высоты, рассчитанной на расстояние, и крикнула:

— Ге-е-е-ей, Том!

Сзади нее послышался легкий шорох и она оборотилась как раз во время, чтобы схватить маленького мальчика за полу его блузы и предупредить его бегство.

— Попался!.. Следовало мне подумать об этом чуланчике. Что ты там делал?

— Ничего.

— Ничего! Посмотри себе на руки, посмотри на рот. Что тут?

— Я не знаю, тетя.

— Ну, а я знаю. Это желе, вот что. Я тебе уже сорок раз говорила, что если ты не перестанешь трогать это желе, я тебя выдеру. Подай мне хлыст.

Хлыст взвился уже в воздухе. Опасность была неминуема.

— Ах! Взгляните-ка назад, тетя!

Старушка быстро оборотилась, подобрав свои юбки для избежания опасности, а мальчик бросился опрометью прочь, мигом вскарабкался на высокий забор и исчез за ним. Тетя Полли постояла, ошеломленная на мгновение, а потом рассмеялась добродушно.

— Прах его возьми этого мальчишку! Как это я не научусь, наконец? Мало еще сыграл он со мною подобных штук для того, чтобы я так розыскивала его в это время? Но старые дураки только самые большие дураки, вот и все. И старую собаку можно научить новым фокусам, гласит поговорка. Но, Боже мой, у него, что ни день, то новое, как же тут угадать, что случится? Он как будто знает, до которых пор может мучить меня, прежде чем я успею собраться с мыслями; знает, чем может озадачить меня на минуту или заставить меня расхохотаться, так что все и пропадет, и я не могу его треснуть. Не исполняю я своего долга в отношении к этому ребенку, это правда, как Бог свят! Жалею жезл и порчу ребенка, как говорится в разумной книге. Накопляю я греха и муки на нас обоих, знаю это. Много в нем старой коросты, но, помилосердуйте! ведь он сын моей родной покойной сестры, бедняжка, и у меня не достает духа высечь его иногда… Всякий раз, как я ему спущу, совесть меня упрекает, а всякий раз, как прибью, сердце мое старое разрывается. Как ни как, а всякий человек, рожденный женщиною, живет немного дней и подлежит скорби, как говорится в писании, и я это испытываю. Вот он будет играть сегодня вечером в кости и мне придется заставить его работать завтра, в наказание за это. Оно жестоко принудить его трудиться в субботу, когда все мальчики уже гуляют, но для него работа ненавистнее всего на свете, а я обязана исполнять свой долг в отношении его, иначе погибнет ребенок!

Том играл в кости и провел время очень приятно. Он воротился домой лишь впору для того, чтобы помочь Джиму, маленькому цветному мальчугану, напилить дров на завтра и настругать лучинок перед ужином, — по крайней мере, он поспел во-время, чтобы рассказать Джиму о своих похождениях, между тем как Джим уже исполнил три четверти всего дела. Меньшой брат Тома (собственно сводный брат), Сид, почти уже покончил с своею работой, состоявшей в подбирании щепок. Он был мальчик смирный, без всяких удалых, беспокойных замашек. Пока Том ужинал, воруя при этом сахар в удобные минуты, тетя Полли задавала ему коварные и многочисленные вопросы с целью вовлечь его в пагубные признания. Подобно многим простодушным людям, она чванно считала себя одаренною способностями к скрытной, таинственной дипломатии и любовалась на свои прозрачнейшие подходы, как на чудеса низкого лукавства. Она спросила:

— Что, Том, было порядочно жарко в школе, я думаю?

— Да…

— Даже очень жарко, не так-ли?

— Да…

— Так что хотелось бы и выкупаться, Том?

Мимолетный страх пронизал Тома. В нем шевельнулось неприятное подозрение и он взглянул в лицо тети Полли, но не прочел на нем ничего и потому ответил:

— Нет… так, не очень.

Старушка протянула руку, пощупала его рубашку и сказала:

— Тебе теперь тоже не жарко, как видно.

И ей было очень лестно при мысли о том, что ей удалось удостовериться в сухости рубашки и так, что никому не могло в голову придти, что ей именно только это и хотелось узнать. Но Том понял, куда ветер дует, и потому решил предупредить дальнейшее нападение.

— А многие у нас обливали себе голову… и моя мокра еще до сих пор… Видите?

Тете Полли стало досадно на то, что она упустила из вида такую обстоятельную улику и испортила весь подвох. Но на нее нашло новое вдохновение:

— Том, тебе незачем было распарывать ворота у своей рубашки для того только, чтобы окатить себе голову!.. Расстегни свою куртку!

Всякая тревога изгладилась с лица Тома. Он расстегнул куртку. Воротничек у рубашки был зашит накрепко.

— Скажите!.. Ну, хорошо, иди себе. Я была уверена, что ты играл в кости и тоже купался. Но я прощаю тебе все, Том, я вижу, что ты вроде опаленной кошки, как говорится: исправляешься, наконец.

Ей было отчасти досадно оттого, что ее проницательность дала такой промах, отчасти приятно от вступления Тома на путь послушания.

Но Сидней сказал:

— Однако, мне казалось, что вы зашивали ему воротник белою ниткой, а у него черная!

— Что?.. Да, я шила белою… Том!

Но Том не стал дожидаться дальнейшего и проговорил, выходя за дверь:

— Сид, я тебя отдую за это!

Придя в безопасное место, Том оглядел две большие иглы, воткнутые в полы его куртки и обмотанные нитками. В одной игле была черная, в другой белая нитка.

— Никогда не приметила бы она ничего, если бы не этот Сид! — сказал он. — Чтоб его!.. Иной раз шьет она белой ниткой, иной черной… Чего бы ей не держаться или той, или другой… Я не могу запоминать очереди… Но даю слово искалечит Сида за это. Провалиться мне, если нет!

Он не был образцовым мальчиком в поселке, но он знал образцового мальчика и ненавидел его. Минуты через две или даже менее, он уже позабыл о всех своих огорчениях, не потому, что эти огорчения были для него менее тяжелы и назойливы, чем бывают огорчения взрослых для взрослых, но потому, что новое и могучее побуждение подавило их и вытеснило на время из его души, подобно тому, как сознание своих несчастий заглушается у взрослого человека пылом какого-нибудь его нового предприятия. Сказанное побуждение заключалось в желании практиковаться без помехи в новом замечательном посвистывании, перенятом у одного негра. Походило оно на птичье щебетанье с переливчатой трелью, производимою прикосновением языка к небу через короткие промежутки, посреди самой мелодии. Читатели помнят, вероятно, как это делается, если были когда-нибудь ребятами. При усердии и внимании Том скоро овладел этим искусством и шел вдоль по улице с ртом, полным гармонии, и душою, полною признательности. Он чувствовал то же самое, что астроном, открывший новую планету. И без сомнения, в смысле силы, глубины и непосредственности удовольствия перевес был на стороне мальчика, а не астронома.

Летние вечера длинны; было еще не темно. Том перестал свистать: перед ним стоял незнакомец, — мальчик, чуть-чуть побольше его. Всякая новая личность, какого бы то ни было пола и возраста, была внушительною диковинкою в бедном, маленьком поселке С.-Питерсборг. Этот мальчик был хорошо одет… слишком хорошо одет для будничного дня. Это было просто изумительно. Шапка у него была преизящная; наглухо застегнутая блуза из синего сукна нова и чиста; такого же вида были и его панталоны. И он был в башмаках, хотя была всего еще только пятница! Даже галстух он носил, какую-то светлую ленточку! Вообще, он смотрел горожанином, что так и задело Тома за живое. Чем долее глядел Том на великолепное чудо, чем более вздергивал он свой нос перед таким щегольством, тем дряннее и дряннее начинал казаться ему его собственный костюм. Ни который из мальчиков не произносил ничего. Если один двигался, другой двигался тоже, но боком, описывая круг. Они оставались лицом к лицу и не спускали глаз друг с друга все время. Наконец, Том проговорил:

— Я тебя прибью.

— Посмотрю, как ты попробуешь!

— Что же, я могу.

— Вот, и не можешь.

— Нет, могу.

— Нет, не можешь.

— Могу.

— Не можешь.

— Могу.

— Нет.

Наступает неловкое молчание. Погодя, Том спросил:

— Как тебя звать?

— Тебе какое дело?

— А такое, что хочу на своем поставить.

— Ну, и поставь.

— Станешь говорить много, так и увидишь.

— Много… много… много! На ̀ тебе!

— О, ты думаешь, это очень остроумно? Да я отколочу тебя, если захочу, даже если мне одну руку привяжут за спину!

— Так отчего же ты не делаешь этого? Говоришь только, что можешь.

— Смотри, сделаю, если будешь дурака валять.

— А я видал и целые дурацкие семьи.

— Умно!.. Ты, кажется, воображаешь себя чем-то важным?

— О, что у него за шапка!

— Скомкай ее, если она тебе не нравится. Вот, попробуй-ка ее сбить; кто только тронет, тому будет смазь.

— Ты лгун!

— Сам такой.

— На словах храбришься, а сам ни гу-гу!

— Ну, прочь, иди своей дорогой!

— Поговори еще и я тебе голову камнем размозжу.

— О, разумеемся, ты готов.

— Да, готов.

— Так отчего же не пробуешь? Отчего только на словах все?.. Отчего не хочешь?.. Оттого, что боишься!

— Не боюсь.

— Боишься.

— Нисколько.

— А боишься.

Опять молчание, но то же взаимное наблюдение и передвижение боком. Они стоят теперь плечом к плечу. Том говорит:

— Убирайся отсюда!

— Сам убирайся!

— Не хочу!

— И я не хочу!

Они стояли, каждый выставя ногу под углом для опоры, сильно и яростно пихали друг друга и так и пылали взаимною ненавистью. Но ни который из них не мог одержать верх. Побившись до того, что оба они раскраснелись и запыхались, они расступились, но с опасливой осторожностью, и Том сказал:

— Ты трус и щенок. Я напущу на тебя моего большого брата, а он может искалечить тебя одним мизинцем, и я попрошу его это сделать.

— Очень боюсь я твоего большого брата! У меня брат побольше его; он может даже перебросить твоего через этот забор. (Оба брата существовали только в воображении).

— Это вранье!

— Не вранье еще оттого только, что ты так говоришь.

Том провел в пыли черту большим пальцем своей ноги и сказал:

— Если ты осмелишься переступить через это, я отколочу тебя так, что ты и не встанешь. Кто только осмелится, получит загвоздку!

Новый мальчик быстро шагнул через черту.

— Ну, — сказал он, — чем похваляться, докажи-ка на деле!

— Отстань; уходи лучше добром!

— Нет, ты все только обещаешь; зачем не делаешь?

— Клянусь, что сделаю за два цента!

Новый мальчик вынул из кармана две большие медные монеты и подал ему их насмешливо.

Том швырнул их на землю, и в тоже мгновение оба мальчика уже валялись и бились в пыли, вцепившись друг в друга, как коты. В продолжении минуты они тузили один другого, рвали себе взаимно платье и волосы, щипали и царапали носы и покрыли себя грязью и славой. Наконец, смутная картина выяснилась, и сквозь дым сражения обрисовался Том, сидящий верхом на новом мальчике и угощавший его кулаками.

— Говори: довольно! — сказал он.

Мальчик только старался освободиться. Он плакал, но более от досады.

— Говори: довольно! — и кулаки продолжали свое дело.

Наконец, пришлец произнес чуть слышно: «Довольно!» и Том отпустил его, говоря: «Это тебе наука; вперед будешь знать, с кем шутить!»

Новый мальчик пошел, отряхивая грязь с своего платья, плача и отдуваясь; он оборачивался по временам, тряс головою и грозился отделать Тома, «когда поймает его в другой раз», на что Том отвечал насмешками. Он двинулся с места победоносно, но лишь только он повернулся спиной, новый мальчик схватил камень, пустил его, угодил Тому как раз между плечами и затем «повернул хвост» и помчался, как антилопа. Том гнался за лукавцем до самого дома и узнал таким образом, где он живет. Он занял позицию у входа, вызывая в поле врага; но враг только строил ему рожи из окна, а выдти отказывался. Наконец, появилась мать врага и обозвала Тома гадким, злым, подлым ребенком и велела ему идти прочь. Том пошел, но заявил, что только «отлагает расправу» с этим мальчишкой.

Он воротился домой порядочно поздно в этот вечер и встретил засаду в образе своей тетки в то время, как старался вскарабкаться к себе незаметно через окно; а она, увидав, в каком виде было его платье, утвердилась непоколебимо в своем решении превратить его субботний отпуск в тюремное заключение с принудительною работой.