Глава XVII
Но в маленьком поселке не царило веселье в мирные послеобеденные часы в ту субботу. Гарперам и семье тети Полли приходилось облекаться в траур, среди великого горя и слез. В обывательских домах господствовала непривычная тишина, хотя и без того тут шумно никогда не бывало. Все занимались своим делом рассеянно, говорили мало, за то часто вздыхали. Дети точно тяготились субботним отдыхом; они играли между собой неохотно, а скоро перестали и совсем.
После обеда Бекки Татшер ходила грустно одна по опустелому школьному двору. Она чувствовала крайнее уныние и не находила себе никакого утешения.
— О, — говорила она себе, — если бы у меня была опять хотя бы только та медная кнопка от решетки! Нет у меня теперь ничего, чем бы его вспомнить!
И она подавила легонькое рыдание; потом остановилась и продолжала:
— Вот, это было на этом самом месте. О, будь все снова, я ни за что не сказала бы этого… Не сказала бы ни за что на свете!.. Но его нет более в живых и я не увижу его более никогда… Никогда, никогда!
Эта мысль ее угнетала до-нельзя и она пошла прочь, а слезы так и текли у нее по щекам. Появилось несколько мальчиков и девочек, — товарищей Тома и Джо. Они стали смотреть через решетчатый заборчик и толковали почтительно о том, как поступал Том, так или этак, в последний раз, когда они его видели; что сказал Джо, то или это, при каких-нибудь пустяках (в которых заключалось, однако, страшное пророчество, как теперь было ясно видно!) и все говорившие указывали в точности на то место, на котором стояли погибшие мальчики, прибавляя: «…а я стою тогда так… вот, совершенно так, как теперь… а он там, где ты…» Или: «я совсем рядом с ним, а он засмеялся… только меня что-то так и кольнуло… даже жутко стало, знаете… Тогда я не понял, что это значит, а теперь вижу!»
Потом начался спор о том, кто был самым последним, видевшим погибших мальчиков; очень многие отстаивали за собой это печальное преимущество, более или менее опровергавшееся свидетельскими показаниями; и когда было окончательно установлено, кто именно видел и обменялся с ними последними словами позднее прочих школьников, эти счастливцы приобрели какое-то священное значение и все прочие смотрели на них с уважением и завистью. Один бедняжка, не имея за собою ничего другого, чем бы похвастаться, сказал, очевидно, гордясь этим воспоминанием:
— А меня Том Соуер отдул один раз!
Но это поползновение прославить себя совершенно не удалось: очень многие мальчики могли сказать тоже про себя и это весьма удешевляло отличие. Дети скоро разошлись, продолжая благоговейно припоминать все, касавшееся пропавших героев.
На следующее утро, по окончании занятий в воскресной школе, церковный колокол не зазвонил, как всегда, а начал отбивать протяжные удары. Погода была тихая и печальный звон соответствовал грустной тишине природы. Прихожане начали собираться, останавливаясь не надолго в притворе, чтобы побеседовать о печальном событии. Но в самом храме не было говора; молчание нарушалось одним похоронным шуршаньем платьев женщин, пробиравшихся к своим местам. Ни на чьей памяти еще маленькая церковь не бывала так битком набита. Потом все стихло окончательно в ожидании, и вошла тетя Полли с Сидом и Мэри; следом за ними шла семья Гарперов; все они были в глубоком трауре. При входе их, все собрание, с самим старым пастором во главе, поднялось почтительно и стояло, пока они не заняли своих мест. Снова наступила тишина, прерываемая лишь изредка подавленными рыданиями; потом пастор простер руки и прочел молитву. Был пропет трогательный гимн и за ним провозглашен текст:
«Я есмь воскресение и жизнь».
Во время проповеди пастор описал такими живыми красками всю прелесть, симпатичность и редкие, много обещавшие способности погибших мальчиков, что многие, соглашаясь с правдивостью картины, упрекнули себя в том, что были так слепы к этим качествам и видели постоянно лишь одни недостатки в бедняжках. Пастор привел несколько трогательных эпизодов из жизни покойных, явно свидетельствовавших о их прирожденном великодушии и нежности, и слушатели должны были убеждаться, сколько умилительного было в упоминаемых случаях, и терзаться той мыслью, что они, в упоминаемое время, считали именно эти самые деяния за мерзкие выходки, достойные плетки. По мере продолжения трогательной речи, все чувствовали большее и большее умиление, так что, наконец, не выдержали и присоединились к рыданиям осиротелых семей; сам пастор, изнемогая под бременем чувств, плакал тоже на своей кафедре.
Что-то шелохнулось в притворе, но это не было замечено; потом церковная дверь скрипнула; пастор отнял носовой платок от своих глаз, залитых слезами, и оцепенел! Сначала один человек, потом два-три других взглянули по направлению глаз пастора; потом, как-то разом, все собрание поднялось и стало смотреть: три умершие мальчика подвигались по проходу, впереди всех Том, за ним Джо, в хвосте угрюмо плелся Гек в своих жалких лохмотьях. Они находились в пустом притворе, слушая свое надгробное слово!
Тетя Полли, Мэри и все Гарперы бросились ко вновь обретенным чадам своим, осыпая их поцелуями и благодарственными возгласами, между тем как бедный Гек стоял в смущении, стыдясь и желая провалиться сквозь землю, чтобы уйти от неприязненных взглядов. Он поколебался немного еще и хотел уже скрыться тихонько, по Том удержал его и сказал:
— Тетя Полли, это нечестно! Кто-нибудь должен радоваться и тому, что видит Гека.
— И вправду! Я рада, что вижу его, бедного сироту без матери! — Но ласки, которыми тетя Полли осыпала Гека, были единственной вещью, которая могла еще более усилить его желание провалиться.
Но пастор громогласно провозгласил:
— Восхвалим Господа Подателя всех благ!.. Пойте! От всего сердца вашего пойте!
Запели. И пока мощный гимн вылетал торжественно из груди бывшей «Старой Сотни», потрясая кровельные стропила, пират Том Соуер поглядывал на завидовавших ему ребят и сознавал, в душе своей, что это было самым величественным моментом в его жизни.
Выходя из церкви, люди солидные толковали между собою, что они готовы, пожалуй, позволить одурачить себя еще раз, лишь бы послушать опять такое пение «Старой Сотни».
Тому досталось в этот день более поцелуев и щелчков, смотря по перемене в настроении тети Полли, — чем оно выпадало ему на долю в течение целого года; и он не знал хорошенько, которое из этих двух действий выражало более благодарности тети Богу и ее привязанности к нему самому.