Глава XIX

Том пришел домой в самом унылом расположении духа, а первые слова, услышанные им от тетки, показали ему, что он принес свое горе не туда, где мог бы найти себе утешение.

— Том, я с тебя живого готова шкуру спустить!

— Тетя, что я такое сделал?

— Сделал не мало. Я-то, старая дура, бегу к Сирине Гарпер, думаю, что заставлю ее поверить всему этому вздору насчет сна, а, смотрите! Она уже знает от Джо, что ты был здесь и подслушал все наши разговоры. Не знаю, Том, что может выдти из мальчика, который так поступает. Больно мне видеть, что ты могь пустит меня к Сирине Гарпер, выставить меня перед нею такою глупой, и слова не вымолвил, чтобы меня удержать!

Это придавало новый оборот делу. Утром Том восхищался своею находчивостью, находил шутку весьма остроумной; теперь она казалась ему низкой и подлой. Он потупился и не знал даже сначала, что сказать; наконец, проговорил:

— Тетя, мне очень жаль, что я это сделал… Но я никак не думал…

— Да, дитя мое, ты никогда не думаешь. Не думаешь ни о чем, кроме угодливости самому себе. Ты придумал, как добраться сюда с острова Джэксона, чтобы посмеяться над нашим гореваньем, придумал, как одурачить меня своим сном; но тебе не пришло в голову пожалеть нас и избавить от беспокойства.

— Тетя, я вижу теперь, что это было подло, но, право же, я не хотел делать подлости. И я явился сюда в ту ночь вовсе не для насмешки над вами.

— А для чего же?

— Мне хотелось дать вам знать, что вы напрасно тревожитесь и что мы не утонули.

— Том, Том, не было бы конца моей душевной радости, если бы я могла верить тому, что у тебя была такая добрая мысль, но я знаю, что ее не было… и сам ты это знаешь.

— Право же, тетя, я хотел… Прирости мне к этому месту, если я не хотел!

— О, Том, не лги… не лги. Ложь ухудшает дело во сто раз!

— Это не ложь, тетя, а сущая правда. Мне хотелось успокоить вас, я затем и пришел.

— Я отдала бы все на свете, чтобы поверить тебе; это загладило бы тебе кучу грехов, Том. Я обрадовалась бы тогда даже тому, что ты сбежал и проделал все дурное еще! Но это непоследовательно, Том: если за тем пришел, то отчего же ты не сказал, дитя мое?

— Видите-ли, тетя, когда зашла у вас речь о похоронной службе, мне вдруг пришло на мысль, что нам славно будет придти в церковь и притаиться, и мне не хотелось такой штуки испортить. Вот почему я спрятал кору опять в карман и смолчал.

— Какую кору?

— А ту, на которой я вам написал, что мы отправились, чтобы стать пиратами. Я жалею, что вы тогда не проснулись, когда я поцеловал вас… честное слово, жалею! Нахмуренное лицо тети Полли разгладилось и во взгляде ее промелькнула внезапная нежность.

— Ты поцеловал меня, Том?

— Да, тетя.

— В самом деле, Том?

— В самом деле, тетя… Поверьте.

— Почему же тебе вздумалось поцеловать, Том?

— Потому, что я люблю вас, а вы так стонали и мне было так грустно…

Слова звучали правдивостью. У старушки невольно дрогнул голос, когда она проговорила:

— Поцелуй меня опять, Том… А теперь, марш в школу! Не надоедай мне больше! Лишь только он ушел, она бросилась к шкафу и вынула из него изорванную куртку, в которой Том воротился из своих похождений. Но она остановилась, держа ее в руках.

— Нет, — говорила она себе, — не смею. Бедняжка, я знаю, что он солгал… но ложь-то благая, она так утешительна. Я надеюсь, что Господь… я убеждена, что Господь простит ему, что он солгал, потому что это сделано от доброты сердечной. Но я не хочу удостоверяться в его лжи… не буду смотреть.

Она повесила куртку на место и постояла в раздумье с минуту. Два раза протягивала она руку, чтобы снять вещь опять, и два раза отступала назад. Наконец, в третий раз, она решилась, одобряя себя такой мыслью:

— Солгал с доброй целью… с доброй целью… и такая ложь не может меня огорчить. — Она отыскала карман… Через мгновение, она уже читала, сквозь слезы, написанное Томом на коре, и говорила:

— Я готова теперь простить мальчику целый миллион грехов!