Глава XVI

После обеда все они отправились к мели на охоту за черепашьими яйцами. Они постукивали палками в песок и там, где он оказывался рыхлым, становились на колени и разрывали его руками. Иногда в одном гнезде лежало до пятидесяти или шестидесяти яиц. Они были совершенно круглые, белые и немного поменьше английского «грецкого» ореха. Мальчики устроили себе в тот же вечер великолепную яичницу и другую, такую же, в пятницу утром. После завтрака они принялись бегать с визгом и криком по мели, гонялись друг за другом, сбрасывая с себя на ходу платье, пока не остались совсем голые, и продолжали проказничать в мелкой воде, мчась против течения, которое сбивало их с ног иногда, что, разумеется, увеличивало еще более забаву. Они собирались тоже в кучку и плескали один другому воду в лицо пригоршнями; каждый подступал, отвернувшись, чтобы избежать самому такого окачивания; кончалось это тем, что они вцеплялись друга в друга и боролись; тот, который одолевал, совал побежденного в воду, потом все трое падали и барахтались, как один клубок из белых рук и ног, пока не начинали все разом отдуваться и отплевываться, хохоча и едва переводя дух.

Утомившись в конец, они выскакивали из воды и растягивались на сухом, горячем песке, зарывались в него, потом опять бросались в воду и принимались за прежние упражнения. В заключение им показалось, что голое тело очень походит на трико телесного цвета, вследствие чего они начертили на песке круг и назвали его цирком, в котором изображали трех клоунов, потому что ни один из них не хотел уступить этого почетного звания другому.

Затем они взялись за свои камешки, стали играть в «крепкие», в «поддавки», в другие игры, пока и это не надоело. Тогда Джо и Гек отправились снова купаться, но Том не решился на это: он увидел, что, сбрасывая с себя штаны, он сбросил и свою коленную повязку из «гремушек гремучей змеи», так что даже дивился, каким образом уже не подвергся судоргам, находясь в воде без этого таинственного амулета. Онь не соглашался пойти ни за что, прежде чет не найдет этой вещи, а тем временем товарищи его уже устали и хотели отдохнуть. Они разошлись по сторонам, впадая в задумчивость и поглядывая через широкую реку туда, где лежал поселок, нежившийся под солнечными лучами. Том поймал себя на том, что писал в песке «Бекки» своим большим ножным пальцем. Он стер тотчас это слово, злясь на себя за свою слабость; однако, написал его опять, как бы невольно. Тут уже он стер его окончательно и, чтобы не поддаваться новому искушению, окликнул товарищей и присоединился к ним.

Но Джо уже упал духом так, что его и воскресить нельзя было. Он тосковал по дому до-нельзя; слезы так и выступали у него. Гек был тоже в унылом настроении. Том грустил не менее их, но крепился и не выказывал ничего. У него была тайна, которую он не хотел поведать еще, но он понимал, что ему придется ее выдать, если он не подавит мятежного уныния прочих пиратов. И он проговорил, выказывая крайнюю беззаботность:

— Я готов биться об заклад, ребята, что и до нас водились разбойники на этом острове. Надо нам его хорошенько исследовать. Они наверное зарыли здесь клад где-нибудь. Как полагаете, не худо было бы нам вырыть сгнивший сундучек, набитый золотом и серебром?

Эта речь вызвала лишь весьма слабый восторг и осталась без ответа. Том сделал еще одно или два соблазнительные предложения, но с таким же неуспехом. Ничто не выгорало. Джо сидел, постукивая палкою по песку и нахмурясь. Он проговорил, наконец;

— Нет, ребята, бросим-ка это. Я домой хочу… Здесь такая пустыня.

— О, нет, Джо, ты привыкнешь со временем! — возразил Том. — Подумай только, какая здесь рыбная ловля!

— А, ну ее! Я домой хочу.

— Но где же такое купанье, как здесь, Джо?

— Что в купаньи хорошего? По мне, хоть не будь! Я его люблю только, когда кто-нибудь меня не пускает. Домой хочу и пойду.

— Стыд какой! Дитятко! Просто к мамаше захотелось, вот оно что!

— Ну, да, захотелось, и тебе захотелось бы, если бы у тебя мать была. А я «дитятко» не более, чем ты сам! И Джо всхлипнул при этом.

— Ладно, ладно, пусть малюточка идет домой, мы отпустим его, Гек, не так-ди? Бедняжка, не может без мамаши! Ну, и пусть!.. Но тебе, Гек, нравится здесь? Ты остаешься, конечно?

Гек проговорил: «Д…да…» без всякого увлечения.

— А с тобою я в жизнь не скажу ни слова! — сказал Джо, вставая. — Вот тебе! И он грустно отошел в сторону и стал одеваться.

— Очень мне нужно! — возразил ему Том. — Нисколько и не нуждаюсь. Ступай себе домой, чтобы все над тобой посмеялись. Хорош пират, нечего сказать! Мы с Геком не малюточки-плаксы. Мы остаемся, Гек, не правда-ли? Пускай он отправляется. Полагаю, что съумеем прожит и без него.

Но Том был смущен и даже тревожился, видя, как Джо мрачно натягивает на себя одежду. Беспокоился и Гек, следивший так внимательно за сборами товарища, храня при этом такое многознаменательное молчание. Джо, не произнеся ни одного прощального слова, пошел в брод к иллинойскому берегу. Сердце сжалось у Тома и он взглянул на Гека. Тот не вынес этого взгляда и потупился, потом проговорил:

— Я тоже хотел бы пойти, Том. Уже было жутко, а теперь еще хуже будет. Пойдем оба, Том!

— Я не пойду. Все вы можете убираться, если желаете, но я останусь.

— Том, лучше пойти.

— Так иди себе… Кто держит?

Гек стал собирать свою раскиданную одежду, но снова сказал:

— Том, мне хотелось бы, чтобы и ты пошел… Ты подумай еще… Мы подождем тебя на берегу.

— Долго ждать придется… напрасно будет!

Гек грустно побрел один. Том стоял, глядя ему вслед, и в сердце его загоралось желание победить свою гордость и последовать за ними. Он надеялся, что они воротятся, но мальчики продолжали медленно идти бродом. Тому показалось, что все вокруг стало вдруг как-то пустынно и безмолвно. Он поборол окончательно свое самолюбие и кинулся вслед за товарищами, крича во все горло:

— Подождите! Подождите! Я вам что-то скажу!

Они тотчас же остановились и оборотились назад. Подбежав к ним, он стал открывать свою тайну; они слушали его сначала угрюмо, но когда поняли «штуку», к которой он вел, то испустили одобрительный визг и воскликнули, что штука была «знатная»! И если бы он им заранее все сообщил, то они и не подумали бы уходить. Он привел что-то в свое оправдание, но настоящей причиной его умалчивания было то, что он боялся, как бы они не захотели уйти, соскучившись, несмотря даже на эту тайну, и потому он приберегал ее, как последнее средство обольщения.

Все трое воротились на прежнее место и занялись разным препровождением времени, не переставая толковать об изумительном плане Тома и восхищаясь его изобретательностью. После обеда, состоявшего из вкусной яичницы и рыбы, Том заявил, что ему хотелось бы теперь научиться курить. Джо подхватил эту мысль и сказал, что и он был бы не прочь. Гек тотчас же изготовил трубки и набил их. Новички не курили до этого времени ничего, кроме сигар из виноградных стеблей, которые царапали им язык, да и не считались «мущинскими».

Теперь они растянулись на земле, опершись на локти, и начали тянуть дым осторожно, без особенного доверия к нему. Он был довольно противен на вкус, они им давились немного, но Том сказал:

— Как это просто! Если бы я знал, что курить так легко, я научился бы уже давно!

— И я, — сказал Джо. — Плевое дело!

— Сколько раз смотрел я, как люди курят, и думал: хотелось бы и мне, если бы я съумел, но я всегда думал, что не съумею, — продолжал Том. — Ведь я уже такой, неправда-ли, Гек? Не говорил-ли я тебе тех слов много раз?… Вот, пусть он скажет. Говорил я?

— Даже целую кучу раз, — отозвался Гек.

— Видишь? Действительно, сотни раз, — продолжал Том. — Вот, хотя бы там у бойни… помнишь, Гек? Боб Таннер был еще с нами, и Джонни Миллер, и Джэфф Татшер; все они были, когда я говорил. Ты припомни хорошенько, Гек, как именно я говорил, припомни все.

— Что же, помню, — подтвердил Гек. — Это было на другой день после того, как я потерял белую сплавку… Или нет, накануне.

— Ну, вот, моя правда, значит, — сказал Том. — Гек помнит все.

— Я готов курить трубку хоть каждый день! — произнес Джо. — Вовсе не тошнит.

— И меня не тошнит, — сказал Том. — Я мог бы курить даже целый день сряду. А вот Джэфф Татшер не справился бы, даю слово.

— Джэфф Татшер! Куда ему! Два раза потянет… и шабаш. Пусть попробует и увидит!

— Непременно. Да и Джонни Миллер тоже. Хотелось бы посмотреть, как он станет налаживаться!

— Хотел бы и я, — сказал Джо. — Где уже ему, Джонни Миллеру! Затянется раз, тут и конец ему.

— И говорить нечего, Джо. А славно было бы, если бы мальчики нас теперь увидали!

— Да, славно бы.

— Слушайте, ребята, вы молчок обо всем этом, а когда-нибудь, когда все сойдутся, я подбегу и скажу: «Джо, нет-ли с тобою трубки? Хочется затянуться»! А ты скажешь так, как будто тебе нипочем: «Да, моя старая трубка со мной, да и новую я завел, только табак у меня не то чтобы очень хорош…» А я отвечу: «Не беда, был бы только крепок ». И тогда ты вытащишь трубки, и мы закурим, а они-то глаза выпучат!

— Отлично будет, Том! Жаль, что это не теперь уже!

— Да, жаль. А когда мы еще расскажем им, что научились курить, когда были пиратами, то-то им будет завидно, что и их с нами не было!

— Еще бы! Можно об заклад биться!

Разговор продолжался таким образом, но скоро он стал слабее, как-то отрывистее. Перерывы в нем увеличивались, с чем вместе усиливалась и необходимость отплевываться; каждая пора на внутренней стороне щек у мальчиков превратилась в извергающийся фонтан; они едва могли оградить от наводнения подвал под своим языком; в горле у них уже выступала вода, как из под земли в трубах, сопровождаясь каждый раз внезапной икотой. Оба мальчика были бледны и жалки на вид; Джо выронил, наконец, трубку из своих ослабевших рук; вслед за ним и Том. Оба фонтана напружались более и более, помпы откачивали воду, как могли… Наконец, Джо проговорил слабым голосом:

— Я потерял свой ножичек. Лучше мне его поискать.

Том заметил на это, едва выговаривая слова и с дрожащими губами:

— Я тебе помогу искать. Иди этой дорогой, а я кругом, через ручей… Нет, Гек, ты оставайся… мы сами найдем.

Гек уселся опят на место и прождал целый час. Соскучившись, он пошел розыскивать товарищей. Оба они были в разных концах рощи, оба очень бледны и в каком-то полусне. Но кое-что удостоверило Гека, что если им было не но себе, то они уже нашли облегчение.

И Джо, и Том, были не разговорчивы за ужином; оба они точно чего-то стыдились; а когда Гек после еды набил себе трубку и хотел услужить тем же им, они отклонили это, говоря, что чувствуют себя не совсем хорошо: что-то, съеденное еще за обедом, расстроило их немного…

Около полуночи Джо проснулся и окликнул товарищей. В воздухе было что-то томительное, зловещее. Мальчики поднялись и подсели теснее к приветливому огоньку, несмотря на удушливый зной атмосферы. Они сидели молча, прислушиваясь и выжидая. Светился только костер, все кругом было погружено в полную темноту. Вдруг, что-то слабо сверкнуло, осветив на мгновение листву, и снова пропало. Потом заблестело опять, уже посильнее; потом, опять и опять. Что-то слабо прогудело в лесной чаще, провеяло мимо мальчиков и они дрогнули, подумав, что это пронесся сам дух ночи. Наступила опять тишина. Вдруг все осветило, как днем, так что можно было разглядеть всякую былинку, которая росла у ног мальчиков, — можно было тоже увидеть три бледные, испуганные лица. Сильный удар грома раздался в небе, раскатился и замер глухим рокотом вдали. Холодный ветерок пронесся по чаще, порывисто разметая листья и пепел возле костра, новый страшный пламень озарил лес и в тоже мгновение грянуло так оглушительно, что, казалось, вершины деревьев пригнулись к самым головам мальчиков. Они прижались друг к другу, объятые ужасом. Крупные, отдельные капли дождя зашуршали по листьям.

— Скорее в палатку, ребята! — крикнул Том.

Они бросились бежать, спотыкаясь о пни и кусты в темноте, в рассыпную. Страшный вихрь бушевал среди чащи, заставляя ее гнуться со свистом. Одна ослепительная молния следовала за другою, один громовой раскат за другим. Наконец, дождь полил, как из ведра, а поднявшийся ураган разносил его и гнал целыми потоками по земле. Мальчики перекликались между собой, но вой ветра и грохот ударов заглушали их голоса. Все трое успели, однако, добраться до палатки и приютились под ней, продрогшие, испуганные, промокшие насквозь. Но терпеть не в одиночку было все же большим утешением. Разговаривать они не могли, старым парусом так и хлестало; одно это уже заглушало голоса, если бы не было всякого другого шума. Буря усиливалась и одним новым порывом ветра сорвало парус с закреп и унесло его прочь. Мальчики схватились за руки и побежали, падая несколько раз и ушибаясь, под защиту большого дуба, стоявшего на берегу реки. Наступил самый разгар стихийной битвы. Молнии блистали в небе непрерывным пожаром, и под заревом их каждый предмет вырезывался ясно и отчетливо; деревья, пригибавшиеся к земле, река, вся покрытая белою пеною волн, всплески потоков, образовавшихся на земле, смутные очертания холмов на другом берегу, все это выступало сквозь тучи, гонимые ветром, и косую завесу дождя. Временами, какой-нибудь лесной исполин не выдерживал натиска и падал с треском на окружавшие его молодые поросли, а неумолчные громовые удары раздавались теперь, как пушечные выстрелы, коротко, резко, страшные и раздирающие слух. Гроза разразилась с невыразимою силой, готовою, казалось, и разнести весь остров, и спалить его, и потопить до вершины деревьев, стереть с лица земли и оглушить все на нем живущее. Не хорошо было юным бесприютным головкам быть не под кровом в такую ночь!

Но битва прекратилась, наконец, армии разошлись с затихающим ропотом и угрозами, и мир был водворен снова. Мальчики воротились в свой лагерь, порядочно перепуганные, но увидели, что им можно было еще быть благодарными, потому что большая смоковница, осенявшая их ложе, была разбита громовым ударом; они успели на свое счастье выдти из под нее раньше, чем ее сразило.

Все в их становище было залито; с тем вместе, разумеется, и костер, а они, подобно всему их поколению, были легкомысленны и не припрятали нигде дров на случай дождя. Это было очень неприятно, потому что они промокли до нитки и перезябли. Изливая красноречиво свои жалобы на это, они приметили, однако, что огонь пробрался так далеко под большой пень, у которого он был разложен (найдя себе проход там, где этот пень изогнулся и отстал от земли), что чуточка его осталась незалитой; терпеливо стали они трудиться и, наконец, с помощью бересты и хвороста, вытащенных из под лежавших деревьев, им удалось развести снова костер. Они натащили еще хвороста, сколько могли, и у них запылал скоро такой огонь, который ободрил их снова. Высушив на нем свою вареную свинину, они задали себе пир и просидели потом у костра, расписывая на все лады свое ночное приключение, до самого рассвета, потому что не было кругом ни одного сухого местечка, на котором можно было бы лечь спать.

Но когда солнце взошло, сон стал их одолевать, они вышли на песчаную косу и прилегли там. Проснувшись, почувствовали себя изломанными и занялись очень уныло приготовлением своего завтрака. Но и после еды они не могли придти в себя, ощущали везде ломоту и снова тоску по дому. Том подмечал эти признаки и старался воодушевить пиратов. Но им ничего не хотелось: ни игры в камешки, ни цирка, ни купанья, решительно ничего. Тогда он напомнил им о знаменитой тайне и вызвал некоторый проблеск веселости. Пользуясь этим, он предложил им новое развлечение. Можно было перестать быть на время пиратами и стать индейцами для перемены. Эта мысль понравилась; через несколько минут все они были уже раскрашены с головы до ног черной грязью, проведенною в виде полос, что делало их очень похожими на зебр. Все трое, разумеется, были вождями и отправились, в таком виде, на разорение английского поста.

Потом они разделились на три враждебные племени, кидались друг на друга из засад с диким боевым кличем, убивались и скальпировались взаимно целыми тысячами. День был очень кровопролитный, следовательно, и весьма утешительный.

Они собрались к ужину в лагерь, счастливые и голодные. Но тут возникло затруднение: враждующие индейцы не могут преломить хлеба мира, не помирясь сначала, а помириться им невозможно, не выкурив трубки мира. О другом порядке вещей и не слыхано. Двое из дикарей почти пожалели о том, что не остались пиратами. Однако, другого пути не было; они изъявили, насколько могли, самую приятную готовность к обряду, потребовали трубку и пыхнули из нее, в свою очередь, как то следовало.

Оказалось, что они выиграли кое-что, впав в дикое состояние: они увидели, что могут уже немного затягиваться без необходимости ходить за потерянным ножом, потому что их тошнило уже не до такой степени. Понятно, что они не были настолько глупы, чтобы пренебречь таким залогом для будущего. О, нет, напротив того, они стали осторожно практиковаться после ужина и провели таким образом самый веселый вечер. Они испытывали большую гордость и блаженство по поводу приобретения этого нового таланта, чем оскальпировав и уничтожив все шесть главных индейских племен. Оставим их среди куренья, болтовни и хвастливости, пока нам не придется заняться ими снова.