Глава X

Мальчики мчались к поселку, онемев от ужаса. Они оглядывались только по временам опасливо назад, как бы боясь погони. Всякий пень на дороге казался им человеком и врагом; дыхание у них так и спиралось; а когда они поровнялись с коттэджами, лежавшими ближе к селу, то лай проснувшихся сторожевых собак заставил их лететь, как на крыльях.

— Если бы нам только добежать до старого кожевенного завода, прежде чем я упаду! — шептал Том отрывисто, едва переводя дух. — Я выбиваюсь из сил.

Гекльберри только тяжело отдувался в ответ, и оба они не сводили глаз с цели своих надежд, напрягая последние силы для ее достижения. Но вот она уже близко, и оба они разом, плечо с плечом, ринулись в открытую дверь и упали, признательные и изнеможенные, среди покровительствующей им тьмы. Мало по малу пульс их стал биться спокойнее, и Том проговорил:

— Гекльберри, как ты думаешь, что выйдет из этого?

— Если доктор Робинсон умрет, то выйдет виселица, я думаю.

— Что ты, неужели?

— Я знаю, поверь.

Том поразсмыслил немного и спросил:

— А кто расскажет? Мы?

— Что ты бредишь? Представь себе, что если оно так повернется, что Инджэна Джо не повесят, ты думаешь, он не убьет нас когда-нибудь? Это уже так же верно, как то, что мы здесь лежим.

— Я именно это и думал, Гек.

— Если уже кому надо рассказывать, так пусть Мефф Поттер это делает, коли он до такой степени глуп. Это ему, вечно пьяному, впору.

Том помолчал, продолжая раздумывать, потом прошептал:

— Гек, Поттер не знает. Какже он расскажет?

— По какой причине не знает?

— Потому, что его оглушило ударом в ту минуту, как Инджэн Джо и убил. Подумай, как мог он видеть?.. Подумай, как ему знать?..

— Правда твоя, Том!

— И потом… этим ударом его, может быть, и совсем покончило!

— Нет, Том, это невероятно. Он был наспиртовавшись, я это хорошо видел; да притом, когда же он без этого и бывает? А я знаю, что когда мой отец налижется, то его хоть церковью по голове дуй, его не проймет. Он сам это говорит. Так должно быть и с Мефф Поттером, разумеется. Но если человек совершенно трезв, то отправится на тот свет от такой колотушки, не спорю.

После нового молчаливого раздумья Том спросил:

— Гекки, ты готов держать язык за зубами?

— Том, нам следует держать язык за зубами. Этот индейский дьявол не задумается утопить нас, как пару котят, если мы выболтаем все, а его не повесят. Слушай, Том, нам надо поклясться друг другу… это мы должны сделать… поклясться, что будем молчать.

— Я согласен, Гек. Это самое лучшее. Возьмемся за руки и произнесем клятву в том, что…

— О, нет, этого мало для такого случая. Это годится в пустых, обыденных вещах… особенно с девочками, потому что они все равно как-нибудь да выдадут вас и выболтают все, если расхорохорятся… Но в таком важном деле, как это, надо, чтобы было написано, и кровью.

Том одобрил такую мысль всей душою. Кругом было глухо, темно, страшно; время, обстоятельства, все окружающее соответствовало делу. Он нашел чистую щепочку, лежавшую в полосе лунного света, достал кусочек сурика из кармана, подсел так, чтобы свет падал на его работу, и с усилием вывел следующие строки, прикусывая себе язык при каждой черте вниз и разжимая зубы, когда вел черту кверху:

Гекльберри пришел в восхищение от графического искусства Тома и возвышенности его слога. Он вытащил булавку у себя из полы и хотел уколоть себе палец, но Том воскликнул:

— Стой! Не делай этого. Тут может быть зелень.

— Какая такая зелень?

— Ядовитая. Вот какая. Попробуй-ка проглотить ее, и тогда увидишь.

Он развернул после этого нитку с одной из своих иголок, и оба мальчика надкололи себе ею большой палец и выдавили из него по капельке крови. Потом, долго налаживаясь, Том успел начертить начальные буквы своего имени, употребляя мизинец вместо пера, научил Гекльберри как вывести «Г» и «Ф», и дело с клятвой было покончено. Они зарыли щепку у самой стены, с какими-то очень страшными обрядами и заговорами, и стали уверены, что уста их отныне скованы и ключ от этих оков заброшен.

Какая-то тень проскользнула через пролом на другом конце полуразрушенного здания, но мальчики не заметили ее.

— Том, — спросил шепотом Гекльберри, — что же, благодаря этому, мы уже должны никогда не проговориться?

— Разумеется, что бы там ни случилось, мы должны держать язык за зубами; иначе погибнем, разве не знаешь?

— Да… понимаю, что так.

Они перешептывались еще несколько времени. Вдруг какая-то собака завыла протяжно и страшно, близехонько, шагах в десяти от них. Мальчики прижались друг к другу, цепенея от ужаса.

— На которого это из нас она? — едва мог выговорить Гекльберри.

— Не знаю… Выгляни в щель… Поскорее!

— Нет, Том, ты сам!

— Не могу… не могу я, Гек!

— Пожалуйста… Вот она опять!

— О, слава Богу, я рад! — прошептал Том. — Это Буль Гарбизон [1].

— Ну, это хорошо… А то я уже перепугался до смерти, Том. Я думал, что это бродячий пес.

Собака завыла опять. Сердце у мальчиков снова упало.

— Слушай, это не Буль Гарбизон! — шепнул Гекльберри. — Взгляни, Том!

Том, дрожа от страха, согласился и приложил глаз к щели. Он проговорил едва слышным шепотом:

— О, Гек! Это бродячая собака!

— Скорее, скорее, Том! На кого она?

— Гек, на обоих нас! Ведь мы совсем рядом.

— О, Том, не сдобровать нам, значит! И я знаю, про себя-то, куда попаду. Я такой дурной.

— Ах, что делать! Все это от игры в карты, да оттого, что делаешь то, что запрещают именно делать. Я мог бы быть таким хорошим, как Сид, если бы только захотел… Да нет, не могло мне захотеться, разумеется. Но если это только пронесет теперь мимо меня, обещаюсь начать так долбить в воскресной школе…

Н Том принялся слегка всхлипывать.

— Ты себя считаешь дурным! — сказал Гекльберри, тоже начиная всхлипывать. — Да ты, Том Соуер, передо мной одна сласть! О, Боже мой, Боже, хотел бы я хотя на половину иметь, столько хорошего за свой счет…

Том отступил назад и прошептал:

— Смотри, смотри, Гек! Она стоит к нам задом!

Гек взглянул с радостью на душе.

— И вправду! Ах, дьявольщина! А прежде как?

— Дай прежде. Только я, дурак, не подумал об этом. Ну, это отлично, ты знаешь. Но на кого же она?

Вой прекратился, но Том навострил уши.

— Шш!.. — прошептал он. — Что такое?

— Как будто… свинья хрюкает… Нет, это кто-то храпит, Том.

— Да?.. Но откуда это слышится, Гек?

— А с того конца, кажется. Оттуда доносится, будто… Отец захаживал, бывало, сюда ночевать с свиньями, но только, прах побери, если уже он храпит, то вещи с места сдвигает. К тому же, я знаю, он не воротится в наш городок никогда.

Дух предприятий снова воскрес в душе мальчиков.

— Гек, ты решишься пойти, если я тебя поведу?

— Не очень-то хочется, Том. Что если это Инджэн Джо?

Том поколебался. Но искушение усиливалось и мальчики решились пойти с условием, что пустятся бежать, если храп замолкнет. Они стали красться на ципочках, следуя один за другим. В пяти шагах от храпевшего, Том наступил на дощечку и она переломилась с треском. Спавший простонал, поежился и повернул лицо так, что луна его осветила. Это был Мефф Поттер. Когда он зашевелился, у мальчиков замерло сердце, ноги приросли к полу, но теперь они успокоились, выбрались на ципочках вон, через пролом в досчатой стене и остановились, немного отойдя, чтобы распроститься. В ночном воздухе пронесся снова протяжный, жалобный вой. Они оборотились и увидали, что бродячая собака стоит в нескольких шагах от Поттера, прямо к нему своей мордой, вздернутой кверху.

— О, Господи, это она ему предвещает! — воскликнули разом оба мальчика.

— Однако, Том, — сказал Гек, — бродячая собака выла в полночь у дома Джонни Миллера, недели две тому назад уже будет, и в тот же самый вечер на перила к нему сел блудящий огонек и жужжал, а до сих пор никто у них не умер!

— Знаю это. А что еще будет? Притом разве Грэси Миллер не споткнулась об очаг и не обгорела страшно в следующую же субботу?

— Да, а все же не умерла. Теперь она выздоравливает.

— Так-то оно так, но подожди еще, посмотри, что будет. Поверь, это уже покойница, как и Мефф Поттер покойник. Так говорят негры, а они все знают на счет этих вещей, Гек!

Они расстались в раздумьи.

Когда Том взобрался снова в свою спальню, ночь была уже почти на исходе. Он разделся очень осторожно и заснул, радуясь тому, что никто не заметил его отсутствия. Он не знал, что слегка похрапывавший Сид не спал и лежал так, проснувшись, уже около часа.

Когда Том проснулся, то Сид успел уже одеться и уйти. Судя по свету, по всей атмосфере, было уже поздненько. Том изумился. Почему его не разбудили, не тормошили, по обыкновению, чтобы он встал? Это не предвещало хорошего. Он оделся в какие-нибудь пять минут и сошел вниз, чувствуя себя изломанным, сонным. Вся семья сидела еще за столом, но уже отзавтракав. Никто не возвысил голоса для упрека, но все глаза отворачивались от Тома, господствовало молчание и на всем лежала печать торжественности, наполнявшая страхом душу виновного. Он сел и старался весело болтать. Но это был тщетный труд; никто не промолвил ничего, не улыбнулся ему в ответ, так что он сам умолк, и сердце у него совсем замерло.

После завтрака тетка увела его к себе, и он почти обрадовался при мысли, что его высекут. Но вышло иное. Тетка стала плакать над ним и спрашивать, как мог он поступать так и не щадить ее бедного старого сердца; она сказала в заключение, что пусть же он так и продолжает, губит себя и ее седую голову вгоняет в могилу; уговаривать его более не стоит. Это было хуже тысячи розог, и душа у Тома заныла сильнее его тела. Он плакал, просил прощения, обещал исправиться, повторял эту клятву, и был, наконец, отпущен, чувствуя, что простили его лишь на половину и что ему удалось внушить лишь небольшое доверие.

Он вышел в таком угнетенном состоянии духа, что не думал даже об отмщении Сиду, поэтому тот совершенно напрасно поспешил улизнут через заднюю калитку. Грустно и угрюмо побрел он в школу и позволил высечь себя, совместно с Джо Гарпером (за то, что играли в карты еще накануне), с равнодушием человека, душа которого обременена слишком большими горестями для того, чтобы обращать внимание на безделицы. Потом он сел на свое место, поставил локти на стол и уперся подбородком в ладони, устремив на стену неподвижный взгляд мученика, страдания которого достигли предела и стали невыносимыми. Локоть его упирался во что-то твердое. Просидев долго в том же положении, он сдвинулся, наконец, медленно, неохотно, и взял, вздыхая, этот предмет. Это было что-то, завернутое в бумажку. Он развернул, и у него вырвался протяжный, исполинский вздох. Сердце его надорвалось: в бумажке была медная кнопка от каминной решетки!.. Это было тем последним перышком, которое надломило спину верблюда.

Примечания

1. Еслибы у м-ра Гарбизона был невольник, по имени „Буль“, то Том назвал бы его „Гарбизонов Буль“. Но, говоря о сыне или собаке какого-нибудь лица, можно было сказать „Буль Гарбизон“ или т. п.