Глава 8. Майя

– Как прошел вчерашний вечер? – мама накалывает помидорку и изящно отправляет в рот. Ее губы темно-красного цвета, как вишневый сок. Таково было желание Аджиева-старшего. Я услышала этот приказ, как только мы переступили порог их дома. А запомнила, когда мама ослушалась и получила первую пощечину.

Сейчас поздний завтрак, и мы обязаны проводить это время с семьей. Лицемерие продолжается вот уже пятнадцать лет!

– Сносно, – отвечаю, зыркнув на Джамиля. Его место всегда напротив моего.

За его спиной – шакал Камиль, и, кажется, чокнутый отпускает одну из своих ухмылок.

– Чем занималась? – продолжает мама расспросы.

В этот раз кошусь на Галиба во главе стола. По его прищуренным глазам, которые заставляют тело каменеть, а язык отсыхать, понимаю, что и он ждет ответа. О том, что я постоянно на контроле и под наблюдением, невозможно забыть, даже если мне отобьют память.

– Джамиль любезно согласился отвезти меня в клуб, и мы весело провели время, – улыбаюсь, вложив все сладкое притворство, которое имеется за душой.

Будьте вы все трижды прокляты!

Мама все равно ничего не замечает, кроме той роскоши, в которой нас намертво сковали. Окажись у меня аллергия на золото, она бы приказала мне терпеть приступы удушья, потому что «так здорово – ни в чем не нуждаться».

Дальше последует речь о том, в какой грязи и мраке мы жили, если бы не чудесное спасение руками Галиба Аджиева. Но дьявол не спасает.

– Кофе принеси, – бросает Джем, взметнув указательным пальцем вверх.

Я прекращаю жевать омлет и смотрю на Камиля. Это к нему обращается, то есть приказывает, Аджиев-младший.

Кам вздыхает и уходит, возвращается спустя минут пять с чашкой кофе в руке и ставит ее перед Джемом. Все это было проделано с такой непринужденностью, даже интересом, что никто не переубедит меня в том, что чужак – чокнутый на всю голову.

– Прошу. Горячий эспрессо с двумя кусочками сахара.

– Я не ем сладкое.

– Это правильно. Оно вредное. В последнем исследовании о влиянии сахара на нервную систему…

– Заткнись! – кричит Джем и вскакивает со стула. Губы Аджиева бледнеют и превращаются в тонкую ниточку.

Я рефлекторно отодвигаюсь от стола. Воцаряется гробовая тишина, и мне хочется поднять голову и посмотреть, что происходит, но страшно. В прошлый раз, когда Джамиль выходил из себя, он проткнул ножом кисть одного из своих шакалов.

– Переделать? – теряя терпение, спрашивает Кам.

Джем не отвечает, что означает «да», а Камиль устало и громко вздыхает. Теперь этот шакал точно тянет на смертника и психбольного. С его поведением он очень скоро окажется где-то в лесу под деревом.

– Дерзкий, – вмешивается Галиб.

Дрожащей рукой тянусь к своему кофе.

– Он прострелил Артуру колено.

– Смелый.

Разговоры прекращаются, когда Камиль ставит новый кофе перед Джамилем и возвращается на свое место у стены.

– Камиль, вам нравится работать на моего сына?

– Нет.

О, боже.

Галиб долго смотрит Каму в глаза, тот выдерживает тяжелый, тяжелейший, взгляд, ни разу не моргнув. У меня от волнения сердце не просто стучит, а гудит длинным противным клаксоном.

– Однако вы согласились.

– Мне нужна работа, а Джем предложил неплохие деньги.

– Джем? – Галиб… заинтригован? Он удивленно вскидывает глаза, и на его лбу появляются глубокие продольные морщины.

Капелька пота стекает вдоль позвоночника.

Младший Аджиев покрывается пятнами, но не смеет перебить отца и тянет свой взгляд от чашки кофе ко мне.

– Что ж… За жизнь и здоровье Джема ты, шакал, с этой минуты отвечаешь своей головой. И Камиль опускает взгляд, никак не отвечая. С Галибом нельзя быть дерзким, и новенький это понял за полсекунды.

В столовой после воскресного завтрака не остается никого, кроме меня, и… Камиля. Я быстро допиваю кофе и на слабых коленях спешу уйти от навязанного мне общества.

– Как самочувствие, орешек? – слышу за спиной и застываю как вкопанная.

Его приближение чувствую кожей, как и взгляд, и горячее дыхание.

– Иди на хрен, – шиплю.

Мой позор или моя слабость, свидетелем которых он стал, рождает желание вгрызться в его сонную артерию и вырвать ее.

И потом… Мы целовались. Я до сих пор гадаю над мотивом.

– Иди на хрен, Ка-миль, – касается моего плеча так, словно стряхивает пылинки.

Заботливый, что ль?

Круто поворачиваюсь и обвожу взглядом все вокруг, но на Камиля так и не смотрю. Его черные глаза заставляют все внутренности трещать от напряжения вплоть до полного их разрушения.

Он делает еще шаг на меня, и вот я уже чувствую аромат его туалетной воды и запах старого салона той машины. Воспоминания живо окутывают, и я дергаюсь от их живости.

Камиль тянет ко мне руку, не сразу соображаю, что нужно было ее укусить. Или дать пощечину. Сделать хоть что-то. Но я позволяю шакалу… стереть засыхающую кофейную пенку с контура моих губ.

Пальцем.

А потом он проделывает то же самое, но кончиком языка. Еще и мычит от удовольствия.

Больной и чокнутый варвар.

Замахиваюсь, но Кам останавливает меня и быстро осуждающе цыкает.

– Не-а, орешек. Не так. «Спасибо, Камиль»– вот как правильно, – его голос, в отличие от взгляда, полон легкости и шутливости.

– Не прикасайся ко мне. Больше никогда, – тихо говорю, теряя терпение и окунаясь в свой личный ад. Если Джамиль только заподозрит…

Долгую минуту мы стоим не двигаясь. Я вновь изучаю каждую черточку на его лице. В голове плодятся вопросы один за другим. Камиль проделывает то же самое, но успехов у него больше. От критической близости незнакомца покрываюсь тонким слоем влаги, а ладони ловят жалящие искры, летающие между нами и нашими взглядами.

– Не могу. Ты оказалась красивей, чем на фотографии, – слышу, выбравшись из плена его взгляда и рук.

Камиль сейчас не просто выглядит серьезным, он чуточку зол.

И я зла сама на себя, что смотрю на него, разговариваю, принимаю дурацкое обращение «орешек» и прогоняю в своей голове стон с его именем на языке.

Ка-миль…

Черт!

– Майя, Джамиль передал, что вы хотели выехать в город?

Артур заходит внезапно. Он прихрамывает из-за поврежденного колена. А когда переводит взгляд с меня на Камиля, как тот звереет, но остается смотреть на него в упор.

Варвар уходит, оставляя после себя шлейф ярости.