Глава 15. Майя

«Скорее всего, завтра останусь дома», — пишу девчонкам в чат. А завтра институт, пары. Единственное место, где я могу забыть, кто я и что меня ждет обычная, нормальная жизнь.

«Плохо себя чувствую, — добавляю. —Температура».

С каждым днем мое вранье крепчает, и я отчетливо понимаю, что мне… плевать. Вся моя жизнь строится на вранье.

Прошло уже два дня моего заточения. Никакой романтики, спасающих принцев и счастливого конца. Я тихо плакала, беззвучно бунтовала, бросала подушки в стену, раздирала руки в кровь. Но не кричала и не звала на помощь. Крик вообще под запретом. Это бессмысленно и унизительно. Уверена, Аджиев ждет моего «падения». И я совсем не буду удивлена, если дверь откроется только в том случае, когда сдамся, признав вину и попросив прощения у шакала.

Подхожу к двери и дергаю ручку в последний раз. Закрыто. Ну надо же!…

«Не нужно было распаренной после массажа выбегать на улицу, –летит ответ от Джекки.– А ты куда-то спешила!»

«Ясно куда. К Джамилю!– три смеющихся смайлика. —Ей предлагали горячий чай. И она отказалась»,– быстро строчит Алина, и между подругами завязывается разговор о любви и здоровье.

Отключаюсь. Общаться нет настроения. Я бросаю телефон на прикроватную тумбочку и падаю спиной на кровать.

Несмотря на второй день ничегонеделания, у меня болят все мышцы, и то и дело клонит в сон. Пусть я и заперта в башне в прямом смысле этого слова, я постоянно слышу чьи-то шаги и разговоры, скрип половиц и шорох на чердаке.

Это призраки прошлого. Что было здесь до того, как нас с матерью приняли Аджиевы? Если у Галиба родился сын, то где, в таком случае, госпожа Аджиева? И была ли она? Никогда эта тема не поднималась, никто не интересовался у хозяев вслух. Нельзя. Опасно. А спустя время стало ясно – кто такие Аджиевы, чтобы точно понимать: меньше знаешь – дольше живешь.

По слухам, Аджиевы пришли в этот город около двадцати лет назад и захватили его, как варвары, наполнили своими людьми все сферы и здания. Убивали, грабили, пугали… Но кто-то говорил, что их сослали из Москвы, и сами Аджиевы не были в восторге, поэтому и творили беспредел, продолжающийся по сей день.

Но в глубине истории каждой семьи лежит драма, которая и сделала варваров и шакалов теми, кто они есть. Однако жизнь с ними научила важному – не сочувствовать монстрам.

* * *

Утром я просыпаюсь от заведенного мотора машины Аджиева-младшего. Встав у окна, изучаю Джамиля.

Мне сложно отделить его душу от внешности, потому что первая до невозможности портит второе.

У Джема прямой нос с небольшой, едва заметной горбинкой, широкий лоб и волевой подбородок. Губы тонкие, вечно в злой усмешке или с недовольным изгибом. Кожа бледная, как если бы он боялся солнечных лучей. Глаза черные, смоляные. Будто смотришь в древнюю, опасную пещеру. На дне кишат древние чудовища, от которых нет спасения ни на этом свете, ни на том. И черные волосы. Их словно щедро обмазали сажей.

Джамиль, почувствовав, что я разбираю его по кусочкам, устремляет на меня свои дьявольские глаза. Улыбается так, что дрожат колени, а невидимый человек бьет по задней поверхности ног, вынуждая приклониться.

Когда Аджиев садится и уезжает, через силу делаю вдох. До этой минуты и не дышала вовсе.

Снова подергав за ручку и убедившись, что никто из призраков – или прислужников-шакалов – не открыл ночью замок, иду в ванную и включаю душ на полную мощность.

Вода ошпаривает. Кровь мчится по венам, разнося в себе пламя и заставляя сердце работать на износ. Оно стучит в груди, как скоростной поезд по натертым рельсам. Тук-тук, тук-тук-тук…

Я хочу раствориться в этом моменте. Пропасть. Исчезнуть, как будто меня не существовало. Этой мысли улыбаюсь, заглатывая щедрую порцию летящего в лицо кипятка.

Хорошо-о-о…

Спины касается чей-то взгляд, испаряя капли на моей коже в секунду. В груди вспыхивает испуг, и я глазами кружу по полкам со средствами в поиске защиты. Обернуться страшно. Шаги еще эти над головой, шорохи за стенкой…

Чужой взгляд медленно ползет от шеи к копчику вдоль позвоночника и останавливается на ягодицах. Я чувствую, как призраких сжимает и низко рычит мне на ухо.

«Хорошая девочка. Моя».

– Ты! – звук моего голоса ударяется о стеклянные двери душевой. Как те еще не разбились и не рассыпались в крошку?

Мы смотрим друг на друга через стекающие бороздки воды и запотевшее стекло. Его угольные глаза заставляют мой поезд под названием сердце сойти с рельсов.