Часть шестая

Вечером того самого дня, когда граф де-Морсерф, получив неожиданный отказ, вышел от банкира со стыдом и яростью, синьор Андреа Кавальканти, отлично завитый, с изящно-отделанными усами, раздушенный и в белых перчатках, почти стоя в своем Фаэтоне, влетел на двор банкира.

Пробыв минуть десять в гостиной со всеми, он нашел средство увесть Данглара в амбразуру окна, и там, после ловкого вступления, изложил ему сладостные терзания и мечты своего сердца. Будучи принят в прекрасном и добром се мействе банкира почти как родной, как сын, он нашел все ручательства за счастье, которых человеку всегда должно искать прежде прихотей страсти. Что же касается до самой стра сти, то он так счастлив, что уже встретил эту страсть в глазах мадмоазель Евгенив.

Данглар слушал с величайшим вниманием. Он уже иб сколько дней ждал этого объяснения и, когда оно наконець пастало, глаза его прояснились на столько же, на сколько брови хмурились за предложением Морсерфа. Однако ж он не хо T. LXXIV. Отд. П.

тел принять сватоветва молодого человека с первого слова, без всякого замечания.

Не слишком ли вы молоды, синьор Андреа, чтобы думать о женитьбе? спросил он.

Нет, барон, отвечал Кавальканти: по крайней мере я не нахожу этого. У нас, в Италии, знатные люди вообще женятся очень рано. Это обычай очень рассудительный: жизнь так неверна, что надобно хватать счастье, как-скоро оно попадется под руки.

Да, это правда, сказал Данглар. Положим, князь, что ваше лестное для меня предложение будет принято моею женою и дочерью. С кем же мы станем договариваться о денежных статьях? Это, мне кажется, дело, которое только отцы могут приличным образом устроить для блага своих детей.

Мой отец человек умный, рассудительный и предусмотрительный, отвечал Андреа: он одобрил мое желание поселиться во Франции и предвидел настоящее обстоятельство. Поэтому, уезжая отсюда, он оставил мне все документы, свидетельствующие о моем происхождении, и письмо, в котором, в случае пристойной женитьбы, обещает мне полтораста-тысяч доходу со дня свадьбы. Это, сколько мне известно, четверть всего нашего доходу.

Ая, возразил Данглар, я всегда был намерен дать моей дочери пятьсот-тысяч Франков в приданое. Сверх того, она единственная моя наследница.

Значить, если предположит, что мое предложение не будет отвергнуто баронессой и мадмоазель Евгенией, дело можно почитать устроенным и мы, с женою, будем иметь на первый случай сто семьдесят пять тысяч франков доходу. Предположим еще, что батюшка, вместо выдачи доходов, разом выдасть мне капитал, - что, конечно, немножко сомнительно, однако ж возможно, тогда вы возьметесь пустить для нас этот капитал в оборот, a два или три миллиона в хороших руках всегда могут принести по десяти на сто.

Эта речь была Данглару как-нельзя более по душе. Надежда залучить себе в товарищи знатного зятя с колоссальным имением, пустить это колоссальное имение в оборот, расширить пределы своих операций и утроить собственные капиталы, была главною и почти единственною побудительною пру жиной поступков банкира с первой минуты знакомства с синьорами Кавальканти.

И так, сказал Андреа, почтительно кланяясь банкиру: я могу надеяться…

Надейтесь, князь, и верьте, что если дело не встретит никакого препятствия с вашей стороны, то оно кончено. О! вы восхищаете меня, барон! вскричал Андреа. - Но, возразил банкир, подумав: как это граф МонтеКристо, можно сказать, ваш опекун, не пришел с вами сделать нам это предложение? Андреа слегка покраснел.

Я сейчас от графа, отвечал он: граф человек прекрасный, но притом удивительный оригинал. Он вполне одобрил мое намерение и полагает даже, что батюшка ни минуты не задумается отдать мне капитал вместо доходов, и обещает замолвить слово с своей стороны,, но притом объявил, что лично никогда не брал и не возьмет на себя ответственности свата. Оффицияльно он не сделает ни шагу: "это его правило. Впрочем, он был очень любезен со мною, как всегда, и сказал, что лучшей и более приличной партии мне и желать нельзя. Он сказал даже, что готов отвечать вам, если вы спросите его мнения.

А! хорошо.

— Теперь, сказал Андреа с самою приятною своей улыбкой: я кончил речь с тестем и начинаю другую, с банкиром.

— Говорите, князь. Что вам угодно от банкира? спросил Данглар, также смеясь.

После-завтра мне приходится получить у вас тысячи четыре, кажется. Но граф Монте-Кристо заметил, что в наступающем месяце потребуются расходы, на которые моего маленького пансиону, конечно, не достанет, и потому одолжил мне двадцать тысяч франков… и дал вот этот вексель. Вы согласны, барон?

О! принесите мне таких бумажек на миллион, я возьму, отвечал Данглар, кладя вексель в карман: в котором часу вас можно застать завтра? Я пришлю вам эти двадцать четыре тысячи.

Часов в десять утра, если вам угодно. Чем раньше, тем лучше. Мне хочется завтра съездить за город.

Очень хорошо; к десяти часам непременно пришлю.

К назначенному времени деньги были присланы. Вслед затем Кавальканти уехал на дачу, к одному из своих парижских приятелей, и воротился поздно вечером.

Когда он ступил на подъезд гостинницы, в которой жил, швейцар почтительно поклонился и подступил бли же.

Ваше сиятельство, человек тот приходил. Какой человек? небрежно спросил Андреа.

Тоть, которому ваше сиятельство, через мои руки, изво лили давать по двести Франков в месяц пенсиону. А! старый слуга моего отца. Ну, что же?

шись.

Да он нынче не хотел взять денег.

Как, не хотел взять? вскричал Андреа испугав

К счастию, было темно и швеицар не приметил, как его сиятельство изволили побледиеть.

Долго не брал, ваше сиятельство. Он хотел видеть вас самих. Я отвечал, что вы не скоро будете; он настаивал. Наконец, однако ж, он согласился взять деньги и оставил письмо, которое принес совсем запечатанное.

Пришедши в свою комнату, Андреа поспешно распечатал записку и прочел:

«Ты знаешь, где я живу. Я жду тебя завтра утром, къдевяти чам. Кадрусь».

Андреа тотчас же сжег это лаконическое послание и позво нил.

Лакен явился.

Ты, Пьер, одного со мною росту. Точно так, ваше сиятельство.

Тебе вчера принесли новую ливрею? Принесли, ваше сиятельство.

:

У меня есть дело до одной гризетки, которой я не хочу сказать своего имени и звания. Дай мне свое платье и свой паспорт, чтобы я в случае нужды мог переночевать в загородном трактире.

Пьер исполнил приказание.

Через пять минут потом, Андреа, совершенно переодетый кем пе узнанный, по черной лестнице вышел из дому, нанял фиакр и поехал в гостинницу Красного Коня, в Пикпус. Там он переночевал и рано утром вышел из Сент-Антоанского Предместья, спустился по бульварудо улицы Менильмонтан и остановился у третьего дому по левой руке. Привратника не было. Андреа озирался, у кого бы спросить.

дому.

Кого вы ищете? спросила торговка из противоположного

Мосьё Пелльтена, тётушка. Бывшего булочника?

Точно так.

Во двор, в самый зад; налево, в третий этаж.

Андреа пошел по указанному пути. В третьем этаже он нашел колокольчик, который мелкою дробью зазвенел в нетерпеливой руке. Через секунду дверь отворилась и на порог явился мосьё Пелльтен, он же и Бадрусь.

А! ты очень исправень! сказал он.

Дьявол! пробормотал Андреа и бросил фуражку, которая, миновав стул, покатилась по полу, между тем как Кадрус опять запирал дверь на замок.

Полно же, полно, душенька, не сердись, сказал бывший хозяин гостинницы Гардского Моста, переименованный бывшего булочника: посмотри-ка, видишь, какой у нас будет завтрак: всё вещи, которые ты любишь! Помнишь, как ты, бывало, у меня, на Гардском Мосту, кушал, да похваливал? В то время у тебя славный был аппетит. 11 платил ты исправно… благодарностью. Тогда ты не был такой спесивый как нынче… Ну, да что об этом толковать! Что за счеты между друзьями. Садись-ка, лучше, позавтракаем.

Хорошо, хорошо, возразиль Андреа с досадой: но ты, конечно, не для завтрака заставил меня прогуляться так не кстати… Чорть тебя возьми!

Любезный друг, сказал Кадрус с важностью: можно и есть и толковать вместе. Ктому же... неблагодарный ты этакой!... Разве тебе не весело свидеться с старинным приятелем? Я так чуть не плачу от удовольствия.

Полно лицемерить. Ты любишь меня? ты?

— Люблю, черт возьми! Это, конечно, слабость, но что ж делать! Одолевает.

— Эта любовь однако ж не мешает тебе придумывать для друга каждый день новую пытку.

Какой вздор! Если бы я не любил тебя, сталь ли бы я переносить жалкую жизнь, которую веду по твоей милости? Посмотри-ка ты: на тебе ливрея твоего лакея, следовательно, у те

: бя есть лакей, а у меня его нет; я сам должен исполнять при себе лакейскую должность. Ты пренебрегаешь моим столом, потому что каждый день обедаешь в Гостиннице Князей или в Парижском кафе. А я то что же? Ведь и я тоже мог бы иметь лакея; я тоже мог бы разъезжать к кабриолете и обедать, где мне угодно. Зачем же я лишаю себя всего этого? Затем, чтобы не обременять моего милого Бенедетто. Ну, признайся только, ведь я мог бы, неправда ли?

Кадрус окончил смысл фразы взглядом, которого Андреане мог не понять.

Ну, хорошо, положим, что ты любишь меня, отвечал мнимый синьор Кавальканти: зачем же ты сегодня призвал меня?

вия?

Чтобы повидаться с тобой, голубчик мой. Повидаться! Кчему, когда мы уже заключили все усло-

Э! любезный друг! Где же виданы условия без оговорок?... Но прежде всего позавтракаем. Ведь ты, верно, еще не завтракал сегодня? Садись же, садись. Начнем с сардинок, которые я приготовил нарочно для тебя… А! ты поглядываешь на убранство моей комнаты, на мои четыре соломенные стула, на трех-Франковые картины? Да! что ж делать?

ведь это не княжеская гостинница.

— Скоро же ты соскучился. Ведь ты сам желал себе жизни отставного булочника и почитал такую жизнь счастием. Кадрус глубоко вздохнул.

Что ж тебе еще надобно? Ведь мечта твоя осуществилась? Нет, мечта всё еще остается мечтой. Булочник оставляет дела тогда только, когда разбогатеет, когда может жить доходами с своего капитала.

Да ведь у тебя есть доходы. У меня?

Да. Ведь я даю тебе по двести Франков в месяц. Кадрус пожал плечами.

Это унизительно, сказал он, получать таким образом деньги, которые даются не по доброй воле; пользоваться неверным доходом, который не сегодня так завтра может прекратиться. По моему образу жизни ты можешь видеть, что я принужден беречь копеику на черный день, на случай, если твое счастье изменить тебе и мне. Друг мой, счастье неповто

янно!… говаривал какой-то мудрец. Я знаю, что счастье твое огромно, плут ты этакой! Ты женишься на дочери Данглара.

Как! Данглара?

— Конечно, Данглара. Не прикажешь ли говорит - барона Данглара? Ведь это то же, что между друзьями сказать — князь Бенедетто… Ведь мы с Дангларом-то были друзья. Если бы у него память была не так коротка, он пригласил бы меня на твою свадьбу. Ведь он был же на моей свадьбе. Да, да, на моей, черт возьми! В ту пору он не спесив был… когда служил приказчиком у старика Мореля, я не раз обедывал с ним и с графом де-Морсерфом… Видишь, что у меня есть хорошее знакомство и что если бы я хотел немножко позаняться, чтобы возобновить его, то мы с тобой встретились бы в одних гостиных.

— Полно, Кадрусь, у тебя от зависти в глазах рябит. - Нет, душенька Бенедетто, Кадрус знает, что говорит. Погоди, прийдеть время, может-быть, и мы когда-нибудь наденем праздничный кафтан и пожалуем в гости к старым знакомцам. А теперь покуда садись, позавтракаем.

Кадрус сел, принялся есть и расхваливать свою стряпню. Андреа действительно еще не завтракал и, будучи одарен от природы здоровым желудком, на-минуту забыл все неприятности перед обильным и привлекательным, хотя и не утонченным завтраком. Он храбро налил себе стакан красного ви на и пошел по стопам хозяина.

Ну что, дружище, ты, кажется, миришься со своим старым метр-д'отелем? спросил Кадрус.

Конечно, отвечал Андреа, дожевав кусок курицы. И ты находишь, что соусы мои вкусны, разбойник? Так вкусны, что я не понимаю, как человек, который стряпает и ест такие вещи, может находить жизнь скучною. Да что ж делать! Жизнь-то мою, видишь ты, портит

— Мысль, что я живу на счет друга… Когда я во всю жизнь сам добывал себе хлеб.

О! это пустяки. Об этом не беспокойся. У меня довольно для нас обоих.

— Нет, право; ты не поверишь, но под конец каждого месяца меня совесть мучить.

Добрый Кадрусь!

Да. Так-то мучить, что я вчера не хотел взять твоих двух сот Франков.

И ты хотел видеться со мною, только потому, что тебя совесть мучить?

Именно. Сверх-того мне пришла в голову идея.

Андреа вздрогнул. Он всегда вздрагивал от идей Кадруса. Согласись, что ведь это скучно, каждый раз дожидаться конца? продолжал Кадрус.

Что ж делать! отвечал философским тоном Андреа: вся жизнь человека проходить в ожиданиях. Ведь и я тоже ожидаю, и ожидаю терпеливо, как велить благоразумие и умеренность.

Да, потому что вместо жалких двух-сот фрапков ты ожидаешь пяти или шести тысяч; может-быть, и десяти, может-быть двенадцати: ведь ты всегда был скрытен. И там тоже… помнишь?… Ты всегда был себе на-уме; у тебя всегда водились разные потайные штучки, которые ты старался припрятывать от твоего друга-Кадруса. Но, к счастию, у другаКадруса хорошее чутье: его не вот тотчас проведешь.

— Ну, опять пошел старое переворачивать! возразил Андреа: кчему это, скажи пожалуйста? что тебе за охота, я не понимаю!

Ты не понимаешь! Тебе двадцать один год, ты можешь забывать прошедшее; а мне, видишь ты, пятьдесят стукнуло: по-неволе вспомнишь старое. Но полно об этом. Приступим к делу. Я хотел сказать, что если бы я был на твоем месте…

Что же?

Я покончил бы дела разом… Как покончил бы дела разом?

Да; я потребовал бы свои доходы за треть вперед, под каким-нибудь предлогом, и убрался бы по-добру по-здорову. Э! Да это в самом деле, кажется, не дурно придумано! вскричал Андреа.

Любезный друг, отвечал Кадрус: кушай моей стряпни и слушай моих советов: будет спасительно и для души и для тела.

Хорошо, но почему же ты сам не пользуешься советом, который даешь? Почему ты не берешь свой доход за треть и даже за год вперед и не уезжаешь, например, в Брюссель? С доходом за год? Да что мне прикажешь делать с тысяча двумя-стами франков?

О! да какой ты стал ныне ненасытный, Кадрусь! Ведь ты месяца два тому назад умирал с-голоду.

— Да что прикажешь делать! Чем больше ешь, то больше хочется, отвечал Кадрус, оскалив зубы: поэтому-то я и обду мал план.

Кадрусовы планы пугали Андреа еще больше нежели идеи. Идеи составляли только цветки, планы были ягодки.

Говори, что за план... должно-быть хорош.

А ты думаешь, нет? План, по милости которого мы с тобой оставили благотворительное-то заведение, тоже, кажется, ведь я придумаль. Что же он, дурен что ли был?

Я не спорю, тебе иногда приходят счастливые мысли. Но говори же, что ты теперь придумал?

А вот что, слушай. Можешь ты доставить мне Франков тысяч пятнадцать, не трогая своего кармана?... Или нет, пятнадцати мало: я не могу сделаться честным человеком меньше нежели с тридцатью тысячами.

— Нет, сухо отвечал Андреа: не могу.

Ты, кажется, не понял меня, Бенедетто, спокойно возразил Кадрус: я сказал - не трогая своего кармана.

Не хочешь ли ты, чтобы я украл, и чтобы испортил свое и твое дело… чтоб нас опять отправили туда же, откуда мы пришли?

— О! что касается до меня, мне всё-равно, отвечал Кадрусь: пожалуй, пусть отправят, я, видишь ты, скромный человек: я иногда скучаю по товарищах. Я не таков как ты: не забываю друзей.

На этот раз Андреа не только содрогнулся, но и поблед вел.

Полно вздор-то городить, Кадрус, сказал он.

Сам ты вздор городишь, душенька-Бенедетто. Пойми меня хорошенько, мой милый. Я требую только, чтобы ты указал мие средство добыть тысяч тридцать. Дело я беру на себя, вот и все.

Хорошо, отвечал Андреа: увидим… постараюсь.

— Хорошо; а между тем ты назначишь мне, вместо двухъсот, по пяти-сот Франков в месяц. Мне скучно жить одному, я хочу взять ключницу.

Хорошо, ты получишь пятьсот франков, но это тяжело для меня, Кадрус: ты во зло употребляешь…

Ба! ты черпаешь в бездонном сундуке! перебил Кадрус.

— Это, конечно, правда, сказал Андреа, и глаза его невольно сверкали: мой покровитель очень милостив ко мне.

сяц?

Бесценный покровитель! А сколько он дает тебе в ме- Пять-тысяч.

Столько тысяч, сколько ты дашь мне сотен. Этакой ты счастливец, Бенедетто! Пять тысяч франков в месяц! Да куда это девать!

Ах, Боже мой! много ли пять тысяч франков? Ведь зато и расходы я принужден делать соразмерные. Поэтому и мне тоже, как тебе, хочется иметь капитал.

тал.

Капитал… о, конечно! всякому хочется иметь капи

И у меня будет.

Будеть? Кто ж тебе дает? Твой князь?

Да, мой князь. К-песчастию, надобно подождать. Чего?

Его смерти.

Смерти твоего князя?

Да.

Как-так?

Потому что он включил меня в свое завещание.

В-самом-деле?

Честное слово.

Сколько же он тебе отказывает?

Пятьсот тысяч.

Только? Ну, и за то спасибо.

Уверяю тебя.

Полно! Быть не может!

Кадрусь, ты мне друг?

На жизнь и на смерть, ты давно знаешь.

Так слушай же, я открою тебе тайну. Но… ты пони маешь…

— Разумеется! Я нем как рыба.

Андреа беспокойно осмотрелся вокруг.

Не бойся, не бойся, мы совершенно одни, сказал Кад русь.

— Граф Монте-Кристо. Да, Кадрусь, граф Монте-Кри

Право. Ты понимаешь, что после этого все объясняется как-нельзя лучше. Он, по-видимому, не может признать меня открыто и потому заплатил маиору Кавальканти пятьдесят тысяч, чтобы тот меня усыновил.

Пятьдесят тысяч, за то чтоб быть твоим отцом! Да я согласился бы усыновить тебя и за пол-цены, за двадцать тысяч, даже за пятнадцать тысяч франков. Как это ты не вспомнил обо мне, неблагодарный?

Да разве я этим распоряжался? Ведь все это обделыва лось в то время, когда мы еще были там.

— Да, правда. И ты говоришь, что в завещании?...

Он отказывает мне пятьсот тысяч.

Ты уверен?

— Он показывал мне завещание. И это еще не все. Что еще?

ном.

В том же завещании он признает меня своим сы

О! какой добрый папенька! какой бесценный папенька! какой честнейший папенька! кричал Кадрус, повертывая и подбрасывая тарелку на большом пальце.

— Ну, вот, говори после этого, что я от тебя скрытничаю, сказал Андреа.

— Нет, нет, ты честный и добрый малый, Бенедетто. И твой папенька богат? богат как черт?

— Кажется, он сам счету незнает своему богатству. Каждый раз, когда я бываю у него, деньги вокруг него так и сыплются: то из банка принесут тысяч пятьсот билетами, то, как вчера, например, — собственный его кассир принесетсто тысяч золотом.

Кадрус разинул рот и вытаращил глаза: ему казалось, что он в словах молодого человека слышить металлический звон, целые каскады червонцев.

И ты бываешь в этом доме? вскричал он с простодушным удивлением. Очень часто.

Кадрус задумался. Видно было, что в глубину души его заронилась темная мысль.

Эх, кабы все это нам! вскричал он вдруг: как бы это было хорошо!

— Да, не што, не дурно бы, заметил Андреа.

И он живет на Елисейских Полях?

Номер тридцатый.

А! номер тридцатын!

Да, прекрасный дом, совершенно отдельный, между дво ром и садом.

Хороша мебель должна быть, не правда ли?

Ты бывал когда-нибудь в Тюильри?

— Пу, у него еще лучше.

А что, небойсь, хорошо наклониться, когда граф Монте

Кристо уронить свой кошелек?

О! что этого дожидаться! Деньги и так валяются без счету, как плоды в фруктовом саду.

— Послушай-ка, Бенедетто, возьми меня когда-нибудь с со бою.

Как можно! Под каким предлогом?

Правда. Но ты подстрекнул мое любопытство. Я непре менно хочу побывать у этого богача и таки побываю.

—

Не дурачься, Кадрусь.

Я приду, будто полотёр.

У него везде ковры. Притом своих людей тъма и перемен никаких не бывает, потому что всем не житье, а ма сляница.

Этакая досада! Неужели я увижу все это богатство только в воображении? Объясни мне по крайней мере местоположение. Как же тебе это объяснить? Надобно начертить.

Ну, так вот и перо и бумага! вскричал Кадрус, вскочив и подавая другу письменный прибор: — Начерти мне, душенька, начерти подробный план.

Андреа чуть приметно улыбнулся, взял перо, начал чертить план, подробно объясняя все входы и выходы, высоту окон, расположение мебели и в особенности место конторки, в которой у графа Монте-Кристо обыкновенно хранились деньги. Кадрусь весь превратился в слух и зрение. Между прочим, искусно вплетая расспросы в общий разговор, он выведал у друга; когда граф Монте-Кристо уедет за город. Потом Андреа отсчитал ему триста франков прибавочных и они расстались в самом приятном расположении духа.

Едва гость вышел за порог, Кадрус поспешно заперся на замок и как искусный архитектор принялся изучать начерченный план.

Голубчик мой, Бенедетто! говорил он про себя: я думаю тебе не досадно будет по-раньше получить наследство. Ты, верно, скажешь спасибо тому, кто укоротит срок ожидания.

На другой день после этого свидания двух друзей, граф Монте-Кристо в самом деле собирался ехать в Отель с Али и несколькими другими слугами и с лошадьми, которых хотел попробовать. Кроме этой причины отъезда оказалась еще другая, о которой не только Андреа не мог знать, но и сам Монте-Кристо не думал накануне. Бертуччьо, которому граф не велел являться в Париж, воротился из Нормандий и привез известия о купленном имении и о корветте, которому Монте-Кристо приказал готовиться к отплытию.

Граф похвалил усердие Бертуччьо и приказал и ему тоже быть готовым на всякий случай к отъезду. По дороге из Парижа в Трепор, на осьми местах стояли приготовленные ло шади, так, что можно было проскакать пятьдесят миль в де сать часов.

Монте-Кристо уехал в Отель и располагал остаться там дня два. Но только-что Бертуччьо кончил свой отчет, как явился Батист, весь покрытый пылью. Он прискакал из Парижа по следам графа, с письмом, которое принесли через минуту по отъезде.

Это что значит? спросил Монте-Кристо с удивлением. Очень важное и очень нужное, отвечал Батист, подавая письмо на серебряном подносе. Граф распечатал и прочел:

«Графа Монте-Кристо предупреждають, что иекто намерен нынешнею же ночью забраться в его дом, на Елисейских Полях, чтобы похитить бумаги, находящияся, вероятно, в конторке, что стоит в кабинете. Граф Монте-Кристо, конечно, столько храбр, что не станет прибегать к помощи полиции, помощи, которая может поставить пишущего в весьма неприятное положение. Скрывшись в своем кабинете, граф может сам управиться с похитителем. Присутствие многих слуг и видимые предосторожности, конечно, удалять его, так, что граф может лишиться случая узнать своего врага, которого пишущий открыл совершенно случайно. Очень вероятно, что другой такой случай уже не представится, если вор по какимънибудь обстоятельствам отложит свос покушение до другого разу».

В первую минуту Монте-Кристо подумал, что это грубая западня, воровская хитрость, которая грозит ему посредственною опасностью, для того чтобы вернее вовлечь в большую. Поэтому он тотчас хотел отослать письмо в полицию, несмотря на совет безъимянного друга или, лучше сказать, именно вследствие этого совета. Но вдруг передумал. Ему пришло на мысль, что тоть, кто намеревался вломиться к нему в дом, ищет не денег, а жизни его. Он догадывался, что это такой враг, которого только сам он может узнать и, не только одолеть, но, в нужном случае, даже употребить в свою пользу.

Мы уже знаем графа, так, что не нужно и говорит об его мужестве и смелости. Он никогда не отступал ни перед какою опасностью. Он столько боролся и с природой и с людьми, что никакой враг уже не мог устрашить его. Батисту приказано было немедленно скакать опять в Париж и воротиться в Отель со всеми людьми, которые остались в городском доме, за исключением одного привратника. МонтеКристо обедал, как обыкновенно. Потом приказал оседлать лошадей и поехал с Али прогуливаться, в Булонский Лес. С наступлением ночи, он очутился перед своим домом, на Елисейских Полях.

Кругом все было темно: тусклый огонёк мерцал в окне у привратника, жилище которого было в сорока шагах от дому. Монте-Кристо прислонился к дереву и зорким глазом высматривал двойную аллею и ближния улицы, чтобы увериться, что за ним не наблюдают; потом поспешно вошел через маленькую садовую калитку, от которой ключ находился у Али, и по черной лестнице пробрался в свою спальню, так, что даже привратник не знал, что он воротился.

В спальне и в кабинете все было в обыкновенном порядке и на своих местах. Монте-Кристо удостоверился, что конторка заперта, и положил ключ в карман, потом приказал снять коробку от замка в дверях кабинета и, ушедши в спальню, затворил их за собою. Али принес два двуствольных пистолета и карабин, посредством которых граф мог держать в руках жизнь пяти человек. Сам Нубиец был вооружен коротенькою арабскою секирой. Через окно спальни они видели все что делалось на улице, а через потайную щель в дверях могли обозревать кабинет.

Прошло два часа. Было совершенно темно, а между тем Али и Монте-Кристо, оба одаренные необыкновенною зоркостью, различали малейшие трепетанья листьев на деревьях. Свет в каморке привратника давно уже погас. Пробило три четверти двенадцатого. Все было тихо. Вдруг послышался шорох, какъбудто кто-то царапает стекло. Потом в другой раз; потом в третий. При четвертом Монте-Кристо догадался в чем дело. Твердая, опытная рука алмазом обрезала четыре края стекла в окне кабинета. Нубиец приблизился на шаг к своему господину. Монте-Кристо сделал ему запретительный знак и приложился глазом к щели. Перед окном обрисовывалась тень, несколько по-чернее ночной темени. Потом одно стекло чем-то заслонилось. Потом оно треснуло, выломилось, но не упало. В это отверзтие просунулась рука, которая отъискала задвижки, и через секунду окно отворилось; влез человек. Он был один.

Вот дерзкий мошенник! подумал Монте-Кристо. В эту минуту Али тихонко коснулся плеча графа и указал через окно на улицу. Монте-Кристо подошел к окну и увидел человека, который стоял на тумбе, по другую сторону улицы, и, казалось, старался подсмотреть, что делается в доме графа. Монте-Кристо сделал Али знак, чтобы не терял из виду этого сторожевого, а сам воротился наблюдать за тем, который влез в кабинет и, протянув руки, осторожно обходил его вокруг, ощупал конторку, потом подошел к двери. Монте-Кристо вообразил, что разбойник намерен войти в спальню, и приготовил пистолет. Но ночной гость только задвинул, задвижку, потом поступил точно также и с другою дверью, которая вела в передние покои, и полагал, разумеется, что совершенно заперся в кабинете и может действовать безопасно. Приняв эти меры предосторожности, он воротился к коиторке, вынул из кармана связку крючков, которые слесари употребляют вместо ключей, и принялся отпирать замоқъ.

А! это просто вор! прошептал Монте-Кристо с улыбкой разочарованного.

Несколько минут посереди ночной тишины в кабинете раздавалось только бряцанье крючков, и скрып железа об же лезо в замке. Вор в темноте не мог подобрать инструмента, какой был нужен, и потому взял потаенный фонарь, ко торым запасся на такой случай, развернул его и поставил на конторку, так-что красноватый, но довольно яркий свет упал ему прямо ва руки и на лицо.

Монте-Кристо с изумлением отступил и чуть не вскрикнул. Али поднял секиру.

Оставь! шепнул Монте-Кристо: туть оружие не нужно. Потом он прибавил несколько слов еще тише, потому что невольное движение изумленного и первый шопют уже испугали ночного гостя. Он вздрогнул и остановился в положении ан тичного точильщика.

Али тихонко пошел по мягкому ковру в альков, снял со етены долгополую черную одежду, треугольную шляпу и парик и подал графу, который снял сюртук и жилеть и в одну минуту преобразился в аббата. Между тем вор оправился от испугу и продолжал трудиться над замком, в котором оче видно заключалась какая-нибудь механическая хитрость. МонтеКристо подслушал и улыбнулся.

Стереги того, что на улице, тихонко шепнул он Али: и, что бы ты ни услышал, не являйся, покуда я не кликну те бя по имени.

Потом он вынул из шкафа заранее приготовленную зажженную свечу и, без шуму, но внезапно отворив дверь, вошел в кабинет.

Здравстуйте, любезный Кадрусь! вскричал он как это вы пожаловали сюда в такую пору?

Кадрус оглянулся, уронил свои инструменты и отстолбенел от изумления и ужасу. Он не мог понять, как это странное явление могло очутиться перед ним, когда он замкнул двери.

Аббате Буссони!

Монте-Кристо стал перед окном, чтобы отрезать озадаченному вору дорогу.

Аббат Буссони! повторил Кадрусь, заикаясь и вытаращив глаза.

Ну, да, конечно, аббат Буссони сам, собственной своей особой, сказал Монте-Кристо: и мне очень приятно, что вы узнаете меня, любезнейший мосьё Кадрус. Это доказывает, что у вас хорошая память, потому что, если не ошибаюсь, уже лет десять будет как мы виделись.

Это спокойствие, это могущество и насмешливый тон навели на Кадруса такой ужас, что у него в глазах помутилось.

бами.

Аббат! аббат! повторял он, ломая пальцы и стуча зу

Вы пожаловали с намерением обокрасть графа МонтеКристо? продолжал мнимый аббат.

Господин аббат… почтеннейший отец, твердил Кадрусь, стараясь пробраться как-нибудь к окну, которое граф неумолимо загораживал: право, господин аббат… я не знаю… поверьте… клянусь вам…

Вы прищли не с тем, чтобы воровать, любезнейший мосьё Кадрусь, продолжать граф: это ясно. Вырезанное стекло, воровской фонарь, связка отмычек и полувыломленный замок доказывают ваше доброе намеренис.

Кадрус душил себя шейным платком и искал угла, где бы спрятаться, отверзтия, в которое бы провалится.

Полно, сказал граф, я вижу, что ты всё тот же разбойник, всё тот же убийца.

Аббат, помилуйте! Аббат!... уж если вы все знаете, так вы знаете также, что не я убил бриллиантщика, а Карконта… Ведь и суд так признал… За то ведь меня и осудили только на галеры.

Так ты кончил свой срок, что уже готов на повый? Нет, господин аббат, мне добрый человек помог бежать.

— Добрый человек, нечего сказать! хорошую же он ока зал услугу обществу.

Ах!... я столько клялся!…

Так ты бежал с галер? спросил Монте-Кристо. Да, отвечаль Кадрус с беспокойством.

Плохо. Это, если я не ошибаюсь, может повести тебя на эшафот. Плохо, плохо, черт возьми!

Ах, почтеннейший аббат! я увлекся… ослепление… Все воры так говорять.

Нужда…

Полно лгать! перебил аббат с отвращением: нужда может довести до необходимости просить милостыни; нужда может заставить украсть хлеб у пекаря, но не заставит вло миться в чужой дом и разломать замки в конторках. да бриллиантщик Иоаннес отсчитал тебе сорок пять тысяч Франков - за алмаз, который я тебе дал, и когда ты убил его, чтобы завладеть и деньгами и алмазом, тогда что? тоже нужда заставила?

Простите! помилуйте! отвечал Кадрус: вы уже спасли меня однажды, спасите и в другой. - Стоить, стоить, нечего сказать!

Вы одни, господин аббат? спросил Кадрус, сложив руки с умоляющим видом и ступив на шаг ближе: или жандармы уже здесь и возьмут меня?

Я один, отвечал аббат: и я еще столько сострадаю к тебе, что отпущу тебя, если ты выскажешь мне всю правду. Ах! добрый аббат! спаситель мой! вскричал Кадрус, всплеснув руками и ступив еще на шаг ближе.

Ты говоришь, что тебе помогли бежать?

О! это правда! клянусь, правда!

Кто же?

Один Англичанин, лорд Вильмор.

Лорд Вильмор? А! я знаю лорда Вильмора. Я спрошу его и узнаю, если ты лжешь.

Божусь вам, я не лгу. Спросите.

Так этот Англичанин покровительствует тебе?

Не мне, а одному молодому Корсиканцу, моему товарищу, с которым я ходил на одной цепи, на галерах.

Как звали этого Корсиканца?

Бенедетто.

А фамилия?

Он сам не знает своей фамилии: он подкидыш. Гд он теперь?

Не знаю.

— Кому же знать, если ты не знаешь?

Право, не знаю. Мы расстались на Гиерских Островах, отвечал Кадрус и, чтобы придать более выражения своему уверению, подступил еще на шаг.

Ты лжешь! грозно и спокойно возразил аббат, не тро гаясь с места.

Помилуйте, господин аббат!...

Ты лжешь! Этот человек и теперь в дружбе с тобой, быть-может сообщник твой.

Чем ты жил с тех пор как оставил Тулон?

Отвечай.

Лжешь! крикнул Монте-Кристо еще грознее прежнего. Кадрус затрепетал.

Ты жил деньгами, которые он тебе давал, прибавил Монте-Кристо.

Да… правда. Бенедетто сделался сыном знатного барина. Как же он мог сделаться сыном знатного барина? То есть, оказалось, что он побочный сын. Чей же?

Графа Монте-Кристо.

Бенедетто сын графа Монте-Кристо! вскричал аббат с действительным изумлением.

— Да, уж видно так, коли граф нашел ему подставного отца и дает ему по пяти тысяч Франков в месяц, да еще в завещании назначает пять сот тысяч наследства.

А! а! вскричал мнимый аббат, начав по-видимому понимать дело: как же теперь называется этот молодой человек? Князем Андреа Кавальканти.

Так это тот молодой человек, которого мой друг, граф Монте-Кристо, принимает у себя и который собирается жениться на мадмоазель Данглар?

Тот самый.

И ты допускаешь это, негодяй? Когда ты знаешь его жизнь и его позор?

Помилуйте! неужели же я стану мешать товарищу, когда ему везеть? возразил Кадрус.

глара.

Справедливо. Не тебе, а мне следует предупредить Дан

— Ах, нет, не делайте этого, господин аббат!... - Отчего?

Оттого что вы этим лишите нас хлеба!

Неужели ты думаешь, что, для того, чтобы не отнять хлеба у двоих негодяев, я соглашусь скрывать мошенничества, сделаться сообщником воров.

Аббат!…

— Все скажу.

— Кому?

Данглару.

Так врешь же, не скажешь! вскричал Кадрус и, выхватив из-за пазухи нож, поразил аббата прямо в грудь. Но к великому изумлению убийцы, нож отпрянул от груди с переломленным концом. Монте-Кристо всегда носил под платьем тонкую, гибкую, но чрезвычайно прочную стальную кольчугу. Мнимый аббат в ту же минуту схватил оторопевшего злодея за руку и так стиснул, что нож выпал из онемевших пальцев и Кадрус вскрикнул от боли. Но МонтеКристо продолжал сжимать и выворачивать зюдею руку, так что он сперва упал на колено, потом лицом в землю. Граф наступил ему на затылок.

хаясь.

Раздавить тебя, подлая тварь?

Ох! умилосердитесь! простите! кричаль Кадрус, зады

Граф отнял ногу.

Встань! сказал он.

Кадрус встал.

Черт возьми, какая рука у вас, господин аббат! сказал Кадрус потирая измятую руку: словно железные клещи! Молчать! Бог дает мне силу усмирять таких диких зверей как ты. Именем этого Бога я действую, помни это. негодяй.

Ох! простонал Кадрусь, продолжая выправлять руку. Воть перо и бумага. Напиши, что я тебе прикажу, сказал Монге-Кристо, указав на письменный стол.

Я не умею писать, господин аббать.

Лжешь! Пиши.

Кадрус, порабощенный неодолимым могуществом аббата, сел и дрожащею рукою с трудом написал:

«Милостивый государь, человек, которого вы принимаете у себя и за которого намереваетесь выдать свою дочь, бывший каторжник. Он бежал со мною с тулонских галер, где числился под номером пятьдесят-девятым, а я под пятьдесять-осьмым. Его зовут Бенедетто, но он и сам не знает настоящего своего имени, потому что никогда не знавал своих родителей.»

Подписывай! продолжал граф.

Да вы хотите погубить меня?

Глупец! Если бы я хотел погубить тебя, так стащял бы просто в первую караульню. Ктому же, когда эта записка будет отдана, кому следует, тебе, вероятно, уже нечего будет опасаться. Подписывай.

Кадрус подписал.

— Адрес: Барону Данглару, банкиру, в улицу Шоссе-д'Ан тен.

Кадрус написал адрес. Аббат взял записку.

Теперь ступай, сказал он.

— Куда же?

— Откуда пришел.

Вы хотите, чтобы я вылез через окно?

Ведь ты влез, так можешь и вылезт

У вас есть умысел против меня, господин аббат! Какой же умысел?

Отчего вы не хотите выпустить меня через дверь? На что же будить привратника?

Скажите мне, поклянитесь мне, что вы не хотите моей смерти.

Я хочу того, чего Бог хочеть.

— Поклянитесь, что вы не убьете меня, когда я полезу.

Жалкий трус!

Что вы хотите со мной сделать?

Теперь ничего. Я уже попытался однажды сделать из тебя счастливого человека и сделал убийцу.

Ах, господин аббат, попытайтесь еще раз! в последний раз!

— Хорошо; быть так. Слушай. Ты знаешь, что мое слово крепко?

Знаю.

Ну, если ты дойдешь до дому цел и невредим.л. Кого же мне опасаться, кроме вас?

Если ты дойдешь до дому цел и невредим, покинь Париж, покинь Францию и всюду, где бы ты ни находился, покуда будешь жить честно, будешь получать от меня небольшое содержание, потому что, если ты дойдешь до дому невредим,

Το…

То? спросил Кадрус с трепетом.

То я поверю, что Бог тебя простил, и я прощу. Вы меня пугаете! сказал Кадрусь, отступая задом и со страхом уставив глаза на аббата.

Ступай! возразил тот, указывая на окно.

Кадрусь нерешительно вылез за окно и, ступив на под ставленную лестницу, опять остановился и с недоверчивостью посмотрел на аббата. Но видя, что с этой стороны опасности нет, начал наконец спускаться. Тогда Монте-Кристо подошел к окну со свечою, так, что и его и Кадруса можно было видеть с другой стороны улицы.

Что вы делаете? вскричал Кадрус: если пройдет патруль, меня увидят!

И Кадрус задул свечу. Потом он продолжал спускаться, но совсем успокоился тогда только, когда ощутил землю под ногами.

Монте-Кристо между тем остался у окна и смотрел через двор на улицу. Он видел, как Кадрус приставил свою лестницу к забору, как взобрался, сел, осмотрелся, перетащил лестницу на другую сторону и начал спускаться задом. В то же самое время подстерегавший его человек тихонко подкрадываясь перешел через улицу. Вдруг Кадрусь ужасно вскрикнул:

Ой! помогите!

В то самое мгновение, когда он спустил на землю, его поразили кинжалом в бок.

спину и велед затем вторично

— Режуть! режуть! вскричал он и повалился навзничь. Убийца схватил его за вололы и в третий раз всадил кинжал в грудь. Несчастный хотел еще вскрикнуть, но только простонал. Кровь тремя ручьями хлынула из глубоких ран Видя, что он уже не кричит, убийца приподнял голову. Зубы были стиснуты, глаза закрыты. Убийца счел его мертвым, бросил и исчез.

Тогда Кадрус приподнялся на локте и, собрав последние силы, опять закричал умирающим голосом:

Помогите, аббат! помогите!... сюда! сюда!... держите! Этот зловещий крик далеко разнесся посреди ночной тишины. Через минуту садовая калитка отворилась. Аббат Буссони и Нубиец прибежали со свечами.

Кадрус продолжал кричать жалобным голосом: Помогите! помогите!

Что такое? что случилось? спросил аббат.

Меня убили! меня зарезали! простонал Кадрус и лишился чувств.

Монте-Кристо с помощию Али отнес его в дом и приказал раздеть, чтобы осмотреть раны.

— Разбуди привратника и пошли его за доктором, сказал он потом Нубийцу, а сам беги за королевским прокурором. Пусть сейчас приедет.

Али поспешил исполнить приказание..

Когда Кадрус очнулся от обмороку, аббат сидел в нескольких шагах и смотрел на него с мрачным состраданием.

русь.

Доктора, аббат! доктора! сказал слабым голосом Кад

За доктором пошли, отвечал аббат.

Я знаю, что это будет бесполезно: мне уже не жить. Но, может-быть, доктор столько поддержит мои силы, что я успею сделать показание.

О чем?

О моем убийце.

Так ты знаешь его?

О! конечно, знаю! Это Бенедетто!

Твой товарищ? Корсиканец?

— Да. Он дал мне план этого дому, в надежде, вероятно, что я убью графа и тем скорее доставлю ему наследство. Потом сам он намеревался убить меня, чтоб избавиться от сообщника, и для того подстерег, злодей! разбойник!

Успокойся, я послал вместе и за доктором и за прокурором, сказал аббат.

Опоздают! опоздают! возразил Кадрус: я чувствую, как тело мое холодеет. Ох!... умираю!

Раненый с ужасом замигал блуждающими глазами и, казалось, готов был снова лишиться чувств. Тогда Монте-Кристо вынул из кармана флакон и пустил Кадрусу несколько капель красной жидкости на губы. Кадрус глубоко вздохнул.

еще!

О! сказал он: это жизнь! это жизнь!... Дайте еще!

Довольно. Больше нельзя, отвечал аббат.

О! как бы кто пришел скорей, чтобы я мог сделать показание!

— Хочешь, я напишу, ты подпишешь?

Да… да! вскричал Кадрус и глаза у него засверкали от радости, что он успеет и по смерти отметить врагу. Монте-Кристо написал:

«Я умираю, зарезанный Корсиканцем Бенедетто, который был моим товарищем в Тулоне и числился под номером пять десят-девятым.»

— По-скорее! по-скорее! говорил Кадрус: я не успею под писать.

Монте-Кристо подал ему перо. Он собрал все свои силы, подписал и упал назад на диван, говоря:

Вы расскажете остальное, аббат… Вы скажете, что он называет себя Андреем Кавальканти, что он живет в Гостинниц Князей… что… Ах! ах, Боже мой!… Я умираю!

И Кадрус вторично впал в обморок. Монте-Кристо дал ему понюхать из флакона. Он открыл глаза. Жажда мести не оставила его во время беспамятства.

Ох!... Вы все скажете, господин аббат, неправда ли? вы все скажете?

Все, все; больше нежели ты знаешь.

— Что же вы скажете?

Я скажу, что он дал тебе план этого дому, вероятно, в надежде, что граф убьеть тебя. Он предупредил графа запискою, которую, за отсутствием графа, получил я, и я подстерег тебя.

И его казнят, неправда ли?... ему отрубят голову? Обещайте мне, что его казнять! Мие легче будет умереть.

Я скажу, продолжал граф, что он пришел велед за тобою и подстерег тебя за забором. Я видел его.

Вы видели его! вы знали, что он подстерегает меня, и не предупредили!

Вспомни мои слова: «Если ты дойдешь до - дому невредим, я поверю, что Бог простил тебя, и я прощу».

Вы знали, что меня убьют, когда я выйду отсюда, и не предупредили! повторял Кадрусь, стараясь приподнятьсяна локте.

Не предупредил, потому что в лице Бенедетто я видел орудие Божиего правосудия. Я не смел и не хотел сопротивляться определениям Провидения.

Кадрус судорожно сжал кулаки H застонал от яро сти.

Ты нераскаянный злодей, Кадрус, прибавил аббат: ты не веришь в правосудие Божие. Ты не веришь, что Онтр не только судия, но и отец.

Кадрусь посмотрел на него с удивлением.

Выслушай, продолжал аббат, протянув руку, чтобы остановить богохульную речь злодея: выслушай, я скажу тебе, что Бог сделал для тебя. Он дал тебе здоровье, силы, надежную работу и даже друзей; Он дал тебе все, что нужно, мятого чтобы с чистою совестию провести жизнь в спокойствии и довольстве. Что же ты сделал, вместо-того чтобы воспользоваться этими дарами, которые так редко достаются человеку вполне.? Ты предался лени и пьянству, а в пьянстве ты сделался предателем одного из лучших твоих друзей.

Помогите! вскричал Кадрусь: мне не нужно проповедника: мие нужен доктор! Быть-может, я еще не смертельно ранен; быть-может, я еще не умру; быть-может, меня еще можно спасти!

Ты так смертельно ранен, что без капель, которые дал тебе, давно бы уже умер. Так слушай же Ах!... но какой вы странный духовник! вы приводите умирающего в отчаяние, вместо того чтобы утешить!

Выслушай, продолжал аббат: когда ты предал своего друга, Бог начал не карать тебя, но только предупреждать. Ты внал в нищету и испытал голод. Но вместо-того чтобы прибегнуть к труду, ты проводил жизнь в зависти и уже готов был покуситься на преступление, извиняя себя необходимостью, когда Бог сотворил для тебя чудо и через меня послал тебе, нищему, богатство, блестящее богатство, какого ты никогда не мог ожидать. Но этого тебе было мало: ты хотел удвоить незаслуженное и чем же? убийством. Тогда Бог отнял у тебя все и предал тебя в руки человеческого правосудия.

Это не я!... не я хотел убить Жида! Карконта! Может-быть, что она тебя подстрекнула. Зато Бог не по правосудию, а по милосердию своему смягчил сердца судей твоих и тебе оставили жизнь.

Да! и послали на век на галеры! Хороша милость!

Однако ж ты смотрел на это, как на великую милость в то время, когда тебе угрожала смертная казнь. Твое подлое сердце, трепставшее перед смертью, запрыгало от радости при известин о пожизћенном позоре, потому что ты думал: в тюрьме каторжников есть дверь; в могиле вет двери. И ты был прав: дверь тюрьмы твоей неожиданно отворилась. Небо

вторично посылает тебе счастье, деньги и спокойствие, тебе, осужденному провести жизнь на каторге. На что ты употребил свою свободу? Ты в третий раз задумал искушать Бога, ты покусился на третье преступление, без всякого поводу, без всякой нужды, и Бог покарал тебя.

Кадрус видимо ослабевал.

Пить! сказал он: мне пить хочется… Я сгараю! Монте-Кристо подал ему стакан воды.

Разбойник Бенедетто! сказал Кадрус, отдавая стакан: он, не бойсь, уйдет!

Никто не уйдеть. Я тебе ручаюсь. Бенедетто будет на казан.

Так, стало, и вы будете наказаны, возразил Кадрусь: вы не исполнили своего долгу… Зачем вы допустили Бенедетто до убийства?

Зачем? спросил аббат с улыбкою, от которой Кадруса обдало холодом: зачем я не помешал Бенедетто убить тебя? Ты спрашиваешь об этом, после того, что переломил нож о кольчугу на моей груди?… Да, может-быть, если бы я нашел тебя покорным и кающимся, я не допустил бы Бенедетто убить тебя. Но ты был зол и кровожаден, и воля Провидения совершилась. При всем том Бог ждет только од ной молитвы, одного слова, одной слезы, чтобы помиловать тебя!… Провидение могло направить нож убийцы так, чтобы ты умер с-разу, во тьме грехов твоих; однако сжалилось над тобой и дало тебе четверть часа на покаяние. Войди же в себя, несчастный, и покайся.

Но кто же ты? спросил Кадрусь, устремив смущенный взор на аббата.

— Посмотри на меня хорошенько, отвечал Монте-Кристо взяв свечу и осветил свое лицо.

Монте-Кристо снял парик и освободил прекрасные черные волосы, которые оттеняли его бледное лицо.

О! вскричаль Кадрус с ужасом: не будь черные волосы, я сказал бы, что вы тот Англичанин… лорд Вильмор! Я не аббат Буссони и не лорд Вильмор. Смотри пристальнее, смотри далее; ищи между воспоминаниями молодости. Магический, звук этих слов еще раз оживил исчезавшие силы умирающего.

О! в самом деле! вскричал он: мне кажется, я гдето видел вас, я некогда знавал вас.

Да, Кадрусь, ты видел, ты знавал меня.

Но кто же вы? и зачем же, если я знавал вас, зачем вы даете мне умереть?

Затем, что раны твои смертельны, Кадрус; затем, что ничто уже не может спасти тебя. Если б было возможно спасти твою жизнь, я увидел бы в этом последнее милосердие Божие и, клянусь гробом отца моего, еще раз попытался бы воротить тебя к жизни и покаянию.

— Гробом твоего отца! вскричал Кадрус, приподнявшись, чтобы ближе посмотреть на того, который произнес эту священную для всякого человека клятву: гробом твоего отца! Но кто же ты?

Монте-Кристо, наблюдая за последовательным ходом смертного томления, понял, что этот порыв жизни был последний. Он подошел к умирающему и устремил на него спокойный и грустный взор.

Я… сказал он ему на-ухо: я…

И чуть-чуть открытые уста произнесли имя, но так тихо, что, казалось, граф сам страшился услышать его.

Кадрус рванулся-было, чтобы отскочить и опрокинулся на взнич.

О! Боже мой! Боже мой! вскричал он всплеснув руками: да! да! Ты отец праведных на небесах и судия преступных на земле!… Господи, Владыко, помилуй меня! Господи, не карай меня!… Господи, помилуй!...

Кадрус жалобно застонал, закрыл глаза и заломил руки. Кровь с новою силой хлынула из ран. Он потянулся, тяжело вздохнул и умер.

Один!

таинственно сказал Монте-Кристо, устремив взор на окровавленный труп.

Через десять минут потом явились доктор и королевский прокурор. Они застали аббата Буссони за молитвой над покойником.

Впродолжении нескольких дней, весь Париж говорил о дерзком покушении воров в доме графа Монте-Кристо. Полиция деятельно отъискивала следы мошенника, который, по письменному показанию умирающего, убил своего сообщника. Кадрусов нож, потайной фонарь, связка отмычек и платье, ме жилета, которого не нашли, - как уличительные доказательства хранились в полицейской канцелярии.

Монте-Кристо на расспросы отвечал, что знает об этом происшествин только через аббата Буссони, который в его отсутствие занимался в библиотеке, где, хранились многие драгоценные рукописи и книги.

Вильфор принялся за следствие со всем тем страстным жаром, который обыкновенно доставлял его красноречию торжество в судах. Но прошли три недели, а следов убийцы не нашлось. В обществе давно забыли об этом происшествин. Речь шла о скорой свадьбе мамзель Евгений Данглар с граФом Андреа Кавальканти. Союз этот был уже почти об явлень. Молодого человека в доме банкира принимали как жениха. Некоторые добрые люди предостерегали его, старались внушить сомнение насчет прочности состояния его будущего тестя, который с некоторых пор терпел зпачительные неудачи на бирже, но князь Кавальканти с редким бескорыстием и великодушным доверием отверг все эти наветы и был так деликатен, что даже не сказал об них ни слова Данглару. Зато и барон обожал князя Андреа Кавальканти. Между тем прошел также срок, которого потребовал Бошан для окончательного объяснения с Альбером де-МорсерФом. Когда Альбер говорил об этом с графом МонтеКристо, тот советовал ему предоставить дело времени и уверял, что оно упадет само собою. В самом деле, никто не обратил особенного внимания на запоздалое известие из Янины; никому и в голову не приходило искать изменника, Фернанда в лице благородного графа, который заседал в палате перов. Однако ж, Альбер тем не менее считал свое имя оскорбленным. Он в тех строках видел по крайней мере намерение оскорбить его отца и полагал, что дуэль с Бошаном неизбежна, если тот не согласится признать известие лож

ным.

Что касается до Бощана, то со дня свидания с Морсерфом, его не видали в Париже. Все спрашивавшие об нем получали ответ, что он уехал на песколько дней, неизвестно куда. Однажды утром Альбер только-что всталь, как ему доложили о Бошане. Молодой человек послешно кончил одеванье и вышел в гостиную.

Вы пришли сами! не дождались посещения, которое я намерен был сделать вам сегодня, сказал Альбер: в этом я вижу доброе предвестие. Говорите же скорей, что мие делать? Подать вам руку и сказать: Бошан, признайтесь в ошибке и сохраните себе друга? Или я должен просто спросить: какое вам угодно выбрать оружие?

— Альбер, сказал Бошан с грустью, которая поразила молодого человека: сядем наперед и поговорим откровенно.

Но мие кажется, напротив, вы сперва должны отвечать мне!

Альбер, бывают обстоятельства, в которых подобный ответ всего затруднительнее.

Я вам облегчу затруднение, милостивый государь. Я повторю вопрос: намерены вы опровергнуть извеетие? да, или нет?

А я вам скажу, что в вопросах, которые касаются чести, общественного положения и жизни человека, подобного генералълейтенанту графу де-Морсерфу, перу Франции, нельзя удоволь ствоваться одним: да или нет!

Что же в таком случае делают?

То, что я сделал, Альбер. Говорять: деньги и труд ничего не значать, когда дело идет о добром имени и благосостоянии целого семейства; говорять: нужно по-больше одной ве роятности, нужна достоверность, для того чтобы принять вызов на смертный поединок с другом; говорять: если готовишься поднять шнагу или спустить курок пистолета на человека, которому впродолжении трех лет пожимал руку, то нужно покрайней-мере знать, за что это делаешь, для того чтобы можно было явиться на место с спокойным сердцем и чистою совестью, необходимыми человеку, который своею рукой защища

ет свою жизнь.

Что же вы этим хотите сказать? спросил Морсерф с нетериением: что это значить?

Это значит, что я только-что воротился из Янины. Из Янины? вы?

Да, а.

Невозможно!

Вот мой паспорт. Взгляните на прописки: Женева, Ми лан, Венеция, Триест, Дельвино, Янина.

Албер посмотрел на паспорт и опять с удивлением устремил глаза на журналиста.

Вы были в Янине? спросил он.

Альбер, если бы вы были мне чужой человек, какой нибудь встречный, который потребовал бы удовлетворения за нечаянный толчок локтем, я немедленно согласился бы стреляться и убил бы вас, чтобы избавиться от докучного. Я не потратил бы трех недель времени и трудов. Но с вами я почел долгом поступить иначе. Я употребил три недели на то, чтобы лично справиться об этом деле. Я никому не хотел доверить его, а сам ездил в Янину. Нынешнею ночью я воротился и вот, я здесь.

— Да, вы здесь, однако ж всё еще не говорите мне того, что нужно!

Вам страшно признаться, что ваш корреспондент обманул вас? Полноте, Бошан! оставьте это газетное самолюбие. Признайтесь в ошибке. Мужество ваше от этого нисколько не подвергается сомнению.

О! не в этом дело! возразил Бошан.

Альбер ужасно побледнел; хотел говорит, но слова замирали на губах.

— Друг мой, сказал Бошан с глубоким чувством: поверьте, что я был бы счастлив, если б должен был извиниться перед вами. Я с радостью извинился бы… Но, к не счастью…

Что же, что?

Известие справедливо, друг мой.

Как! этот французский офицер?... Фернанд?... Да.

Этот предатель, который за деньги продал жизнь Али паши…

— Простите мне то, что я должен вам сказать, друг мой. Этот человек — ваш отец.

Альбер в ярости вскочил, чтобы броситься на Бошана, но тот остановил его более кротким взглядом, нежели простертою рукой.

— Вот, друг мой, сказал он, вынув из кармана бумагу: вот доказательство.

Альбер развернул бумагу. Это было свидетельство, подписанное четырьмя именитыми жителями Янины, в том, что полковник Фернандо Мондего, бывший на службе у Али-Тебелина, сдал укрепления Янины Туркам за миллион пиастров. Подписи были засвидетельствованы консулом.

Альбер зашатался и упал в кресло.

На этот раз уже не оставалось никакого сомнения: имя и Фамилия были прописаны всеми буквами.

Бошан с искренним состраданием смотрел на безмолвпое терзание молодого человека и дождался, когда оно облегчилюсь слезами; потом подошел.

Альбер, сказал он, вы понимаете теперь, что мне трудно было отвечать вам. Вы верите, что я предпринял эту поездку с искренним желанием и в надежде доставить вашему отцу полную справедливость. Но, к несчастию, вышло иначе. Тогда я вспомнил о вас, о вашей прежней дружбе ко мие, и поспешил к вам.

Альбер всё лежал в креслах и держал руки на глазах, как будто укрываясь от дневного свету.

Я поспешил сюда, продолжал Бошан, чтобы сказать вам, Альбер, что грехи отцов, в наши времена всеобщих смуть, не могут падать на детей. Немногие из видевших перевороты, среди которых мы родились, вышли из них без всякого пятна грязи или крови на одежде. Теперь, когда я владею всеми доказательствами вашей тайны, Альбер, теперь никто в мире не может принудить меня к дуэли, которую, я уверен, и ваша собственная совесть не допустить. Но я сам теперь предложу вам то, чего вы уже не можете требовать от меня. Хотите ли, чтобы эти доказательства, мне одному известные, исчезли? Хотите ли, чтобы эта ужасная тайна осталась между мною и вами? Будучи ограждена моим честным словом, она никогда не сорвется с моего языка. Хотите ли, Альбер? Скажите, друг мой.

Альбер бросился на шею к Бошану.

О! благородная душа! вскричал он.

Возьмите! сказал журналист, подавая ему бумаги.

Альбер дрожащею рукою схватил их и смял; хотел разодрать, но, вспомнил, что малейший клочок, унесенный ветром, может когда-нибудь удариться ему в лицо; подошел к свече, которая горела для сигар, и сжег все до-тла.

Дорогой друг! лучший друг мой! повторял Альбер, сожигая бумаги.

Пусть все это забудется, как страшный сон, сказал Бошань: пусть нечезнет как эти искры, убегающие по черному пеплу, и разлетится как этот дым.

Да, да! прибавил Альбер: и пусть останется только вечная дружба моя к избавителю; дружба, которую дети мон передадуть твоим детям; дружба, которая всегда будет напоминать мне, что сохранением крови в моих жилах, жизни в моем теле и чести моего имени я обязан тебе, потому что, если бы такая история огласилась… о! Бошан, клянусь, я застрелился бы… или нет, я не захотел бы тем же ударом убить бедную мать мою… я бежал бы куда-нибудь на край света.

Альбер считал себя совершенно избавленным от напасти, но эта поверхностная и слишком посиешная радость скоро превратилась в печаль, хуже прежнего.

Что с тобою, друг мой? спросил Бошань.

Вот тут, в сердце, что-то разорвалось, отвечаль Альбер: ах, Бошал! трудно в одну секунду отказаться, от уважения, доверенности и гордости, какие внушает сыну без порочное имя отца… Каким образом я теперь встречусь с моим отцома? Отвернуться мне, когда губы его захотять при коснуться к моему лбу? Отступить, когда его рука захочет пожать мою руку?... Ах, друг мой! я несчастиейший из людей… Матушка! матушка! вскричал он, глядя сквозь слезы на портрет Мерседы: если бы ты знала это, как бы ты пострадала! Ободрись, мужайся, друг мой! сказаль Бошань.

Но кто доставил тебе первое, проклятое известие? вскричал вдруг Альбер: откуда оно? Под этим скрывается какая-нибудь неизвестная ненависть, какой-нибудь невидимый враг.

Может-быть. Тем более тебе нужно мужество и твер дость. Берегись, чтобы не было следа волнения на твоем лице; носи эту скорбь и роковую тайну в сердце, как туча носит в себе разрушение и смерть. Сохрани твой силы на ту пору, когда разразится гроза.

Так ты думаешь, что еще не кончено? вскричать Альбер с испугом.

случиться.

Я ничего не думаю, друг мой. Но мало ли что может ься. Кстати… ты женишься на мадмоазель Данглар? Что тебе вздумалось спросить меня об этом теперь? -- Это потому, что, мие кажется, разрыв или довершение этого союза могут иметь связь с предметом, который зани мает нас в настоящую минуту.

Как! ты думаешь, что Данглар…

Я только спрашиваю, до чего дошло ваше дело о женитьбе. Не ищи в моих словах того, чего я в них не подразумеваю.

Нет, я не женюсь, отвечал Альбер.

А!... хорошо, сказал Бошан.

Потом, видя, что молодой человек опять впадает в мрачную задумчивость, прибавил:

— Послушай меня, Альбер, поедем прогуляться; поедем в Булонский Лес, в Фаэтоне или верхами. Это развлечет тебя. Потом воротимся и вместе позавтракаем где-нибудь.

Охотно. Но лучше пойдем пешком. Мне кажется, что некоторое утомление будет мне еще полезнее.

Хорошо.

Они вышли на бульвар и шли несколько времени молча.

Кстати, сказал вдруг Бошан: отсюда недалеко до дому Монте-Кристо. Пойдем к нему: он тебя развлечет. Он удивительный человек на этот счет он никогда не расспрашивает, а по-моему, люди, которые не расспрашивають, - самые лучшие утешители.

— Пожалуй, отвечал Альбер: пойдем к нему; я люблю его. Монте-Кристо от самого Альбера знал о предположенной дуэли и очень обрадовался, увидев молодых людей в добром согласин. Впрочем, он действительно ни полусловом не покусился разобрать ни повод к ссоре, пи причину примирения. Он заметил только мрачное расположение Альбера и спросил, не болен ли он. Альбер стал жаловаться на мигрень. Монте-Кристо пустился расхваливать путешествие, как самое превосходное и лично на опыте изведанное лекарство, и пригласил Альбера вместе ехать в Нормандию, куда уже coвершенно собрался, чтобы через три часа отправиться. Альбер без труда согласился, и они поехали.

Один проезд уже произвел на Альбера благоприятное впечатление и заставил почти совершенно забыть горе. Они, на собственных лошадях Монте-Кристо, заранее приготовленных управителем, ь, неслись с невероятною, волшебною быстротой. Альбер впервые испытал и насладился истинно-сладостным упоением стремительного полета, в просторном, но легком дорожном экипаже, который четверня рьяных лошадей, от станцин до станций, на-подхват перебрасывала другой четверке. Али, бессменно исправляя должность ямщика,

был, по-видимому, в настоящей своей сфере. Сидя на козлах и по-временам вскрикивая, он, в крепких, железных руках, держал и как будто сам нес и лошадей и экипаж с седоками. Черное лицо его сияло; глаза горели; белый бурнус развевался по ветру. Нубиец казался демоном вихрей и ураганов пустыни.

В окрестностях Трепора, куда Монте-Кристо привез Альбера на новую свою дачу, они провели два дня в беспрерывных развлечениях, на охоте, на рыбной ловле или в прогулках. На третий утром, прибыл нарочный из Парижа, с пакетом от Бошана. В пакете были номер газеты и записка. Прочитав записку и несколько строк в газете, Альбер, расстроенный, бледный, поспешно простился с гостеприимным хозяином и в ту же минуту поскакал в Париж. В газете было напечатано:

«Находившийся на службе у Али-Паши французский офицер, • котором три недели тому назад говорил почтенный наш собрать, журнал «Беспристрастный», и который нетолько сдал укрепления Янины, но и благодетеля своего продал Туркам, действительно назывался в ту пору Фернандом. Но впоследствии он прибавил к этому имени дворянский титул и прозвание по имению. Нынче его зовут графом де-Морсерфом и он заседает в палате перов.»

Газета принадлежала к партии враждебной Бошану.

Было осемь часов утра, когда Альбер как безумный воежал в кабинет журналиста.

Ну, вот! вот и гроза! вскричал он упав в кресла. Бедный друг мой! тихо сказал журналист.

Бошан, возразил Альбер, я не стану уверять, что считаю невозможным, чтобы ты говорил кому-нибудь об этом деле. Я знаю, я чувствую, что ты мне друг. Поэтому, не станем терять времени. Расскажи мне, расскажи подробно, как это было. Я не хочу слышать об этом ни от кого кроме тебя.

И Бошан рассказал ему весь ход дела, которое мы сей час изложим.

«В тот день, когда появилась роковая статья, в палате перов господствовало сильное волнение. Все члены приехали ра иее обыкновенного и разговаривали о неприятном происшествия, которое необходимо должно было занять публику и обратить общее внимание на одного из самых известных членов знаме

Кто нитого собрания. Почти у всех была в руках газета. перечитывал вполголоса, кто припоминал и пояснял давно забытые обстоятельства, которые почти все служили к подтверждению факта. Товарищи не любили графа де-Морсерфа. Он, как и всякий «выскочка», чтобы удержаться на ўровне приобретенного звания, принужден был вдаваться в крайнюю надменность и тем самым нажил множество врагов и межд теми, до которых тянулся, и между теми, над которыми возвышался. Поэтому, едва он пошатнулся, все восстали разом, чтобы низвергнуть его совершенно и затоптать в грязь. Гроза готовилась ужасная.

Один только Морсерф, казалось, ничего не зналь. Он явился в палату в обыкновенное время, с надменным взглядом, с гордою поступью; не приметив ни замешательства приставов, ни принужденных ответов товарищей, он занял свое место. Заседание было уже начато. Гордость Морсерфа, хотя и обыкновенная, на этот раз показалась всем крайне-пеприличною и оскорбительною дерзостью. Все, очевидно, с нетерпением ждали объяснения, но, как обыкновенно в подобных случаях, никто не хотел первый начать речь. Наконец нашелся человек. Один из почтенных перов, отъявленный враг Морсерфа, взошел на ораторскую каөедру с торжественною важностью, которая показывала, что ожидаемая минута настала.

Воцарилась страшная тишина. Один Морсерф, казалось, не понимал причины усердного внимания к оратору, которого обыкновенно слушали вовсе не охотно.

Оратор начал с короткого вступления, которым предварил, что намерен говорит о вещи до такой степени важной, священной и близкой сердцу и чести всего собрания, что он находить нужным просить полного внимания товарищей.

При первых словах о Янине и о полковнике Фернанде, граф де-Морсерф так страшно побледнел, что по всему со бранию пробежал электрический трепет и все глаза устреми лись на него. Оратор прочел статью и продолжал свою речь при том же всеобщем безмолвии; он изложил свои сомиения насчет справедливости известия и принялся доказывать необхо димость назначения следственной коммиссии и основательпого исследования дела, как для защиты доброго имени графа де-Мopсерфа, так и для чести всего собрания.

Этот ужасный удар так поразил Морсерфа, что ов с трудом мог проговорит несколько несвязных слов и блуждающими глазами поглядывал то на того, то на другого товарища. Впрочем, это замешательство могло быть столько же приписано изумлению невинного, сколько стыду преступного. Оно в некоторых членах возбудило участие. Люди, истинно благородные, всегда готовы к состраданию, если несчастие врага превосходит меру их ненависти.

Президент стал собирать голоса. Положили назначить следственную коммиссию. Потом спросили Морсерфа, сколько времени ему нужно на приготовление, чтобы отразить этот страшный удар. Морсерф оправился. Мужество его воротилось.

Господа перы, сказал он: не временем отражается подобное нападение тайных и злобных врагов, которые, конечно и останутся в своей засаде. Теперь же, сейчас, громовым ударом надобно отвечать на молнию, которая на минуту ослепила меня. Я сожалею, что мне не дано, вместо такого оправдания, пролить кровь мою, чтобы доказать благородным товарищам, что я достоин идти на ряду с ними.

Этот ответ произвел выгодное впечатление. По желанию подсудимого, первое исследование назначено в тот же вечер, в осемь часов. Морсерф вызвался доставить все документы и доказательства, необходимые к оправданию и объяснению.

Назначенный час настал. Члены следственной коммиссии сидели на своих местах за особым столом. Прочие перы также все собрались. Наконец явился и Морсерф. Он казался спокойным и держал себя просто, скромно, совершенно прилично обстоятельствам, так, что поддержал выгодное впечатление, которое произвел первым ответом. Коммиссия была вовсе не недоброжелательна. Многие члены подошли к нему и пожимали ему руку.

В это время вошел пристав и подал президенту записку. Вы можете говорит, граф Морсерф, сказал президент, распечатывая записку.

Морсерф начал историю своего пребывания на Востоке. Он говорил с большим искусством и чрезвычайно красноречиво; показал перстень, который Али-Паша обыкновенно употреблял вместо печати и который был дан любимцу, для того, чтоб он мог проникать к нему даже в гарем во всякое время дня и ночи; представил письма, которые свидетельствовали, что паша янинский до последней своей минуты питал к нему полную доверенность, потому что вручал ему и жизнь и

смерть свою, когда посылал для последних переговоров к султану. Но мирные переговоры, к-несчастию, не удались, и, воротившись защищать своего благодетеля, он уже не застал его в живых. Но Али-Паша и умирая почтил своего любимца, вверив ему попечение о своей вдове и дочери.

Когда Бошан, рассказывая, дошел до этих обстоятельств. Альбер затрепетал: ему живо представился весь рассказ Ганде; он вспомнил все, что Гречанка говорила о посольстве к султану, о перстне и о том, как она была продана в неволю. Бошан не приметил этого трепету или приписал его другой причине, и продолжал рассказывать.

Президент небрежно развернул полученную записку, но, едва взглянув на первые строки, обратил на нее все свое внима ние и перечитал два раза, потом уставил глаза на Морсерфа.

Граф, заметил он: вы, кажется, сказали, что Али-Па ша поручил вам свою вдову и дочь?

Да, отвечал Морсерф: но и в этом, как во всем остальном, несчастие преследовало меня. Василика и Гаиде исчезли также до моего возвращения, так что я не мог исполнить воли завещателя.

Вы знали их лично?

Я был так близок к паше и так часто бывал у не го во всякое время, что видел их больше двадцати раз. И вы вовсе не знаете, что с ними сталось?

Я слышал только, что они погибли от горя, можетъбыть и от нищеты. Я и сам был не богать, должен был страшиться за свою жизнь и, к-сожалению, не мог предпри нимать поисков.

Президент несколько нахмурил брови.

— Господа, сказал он: вы выслушали объяснения графа деМорсерфа. А вы, граф, можете ли представить нам какихънибудь свидетелей, когорые бы подтвердили ваше показание?

— К-несчастию нет, отвечал Морсерф: все знавшие меня при дворе паши или убиты во время взятия Янины или рассеяны. Из соотечественников моих, кажется, я один пережил эту ужасную войну. У меня остались только письма и перстень Али-Тебелина, которые я имел честь представить. Наконец, у меня есть самое убедительное доказательство, какое я могу представить: это - отсутствие всякого открытого обвинителя, кроме тайпого безъименного нападения на доброе имя человека, которого жизнь всем известна.

В собрании послышался одобрительный говор. Морсерф, казалось, одержал победу. Оставалось приступить к собиранию голосов. Но вдруг дело приняло другой оборот.

Господа, сказал президент, и вы, граф, я полагаю, вы не откажетесь выслушать очень важного свидетеля, который является по собственному, как видно, побуждению. Вот записка, которую я сейчас получил от этого свидетеля.

И президент прочел:

«Я могу представить следственной коммиссии самые положительные сведения о жизни и поведенин графа де-Морсерфа в Эпире. Я была на месте кончины Али-Паши и видела его последние минуты. Мне известна также, судьба Василики и Ганде. Я готова отвечать на все вопросы коммиссии и даже покориейше прошу позволения сделать показание. Когда господин президент получить эту записку, я буду ждать в приемной».

Морсерф побледнел и страшно изменился в лице. Президент позвонил и приказал ввести того, кто подал записку. Через минуту вошла женщина в изящном полу-греческом костюм, с большим покрывалом на голове. По стройному стану, легким движениям и окружающему ее благоуханию мож но было догадаться, что она молода. Президент попросил ее откинуть покрывало и незнакомка открыла лицо редкой красоты. Ей предложили кресло, но она отвечала знаком, что желает стоять. У Морсерфа подкосились ноги. Он смотрел на Гречанку с изумлением и ужасом. Он чувствовал, что жизнь и смерть его в ее очаровательных устах. Для всех прочих явление было так странно и любопытно, что спасение или погибель графа де-Морсерфа казались в этом происшествии уже делом второстепенным.

На вопрос, по каким отношениям и по какому поводу она является свидетельницею в деле графа де-Морсерфа, незнакомка отечала:

Имя мое-Гаиде. Я дочь Али-Тебелина, паши янинского, и жены его, Василики.

Эти слова и румянец, вместе скромный и гордый, когда она произносила их, огон взгляда и величественная осанка красавицы произвели невыразимое впечатление на собрание.

Морсерфа не столько оглушил бы гром, который бы у него под ногами расколол землю и открыл бездонную про пасть.

Президент почтительно поклонился Гречанке и спросил, имеет ли она документы, для подтверждения своего показания.

Имею, отвечала Ганде и подала несколько бумаг: вот о моем рождении, составленное моим от свидетельство цом и подписанное первыми его сановниками; вот свидетельство о крещении, потому что отец позволил воспитать меня в вере моей матери; вот купчий акт, которым также засвидетельствовано мое происхождение и по которому я с матерью продана армянскому купцу Эль-Кебиру тем самым Французским офицером, который продал моего отца и своего благодетеля, и вот, наконец, другой купчий акт, по которому я перепродана вторично.

Зеленоватая бледность покрыла лицо Морсерфа; глаза его налились кровью. В собранин господствовала мрачная тишина. Гаиде казалась тем грозиее, что была совершенно спокойна.

Коммиссия уже предполагала, что будут представлены некоторые документы, писанные по-арабски или по-турецки, тому заранее пригласила служащего при палате переводчика. Один из перов, изучивший арабский язык во время знаменитого египетского походу, сверил перевод с подлинником, и бумагу прочитали вслух. Купчая была следующего содержания:

«Я, Эль-Кебир, продавец невольников и поставщик гарема его высочества султана, расписываюсь в получении от Франкского господина, графа Монте-Кристо, большого изумруда ценою в миллион пиастров, для передачи его высочеству султану, за молодую невольницу, тринадцати лет, по имени Гаиде, дочь покойного Али-Тебелина, паши янинского, и жены его Василики, которую, вместе с матерью ее, умершею по прибы тии в Константинополь, семь лет тому назад, продал мне Французский полковник Фернанд Мондего. Сказанная покупка была мною совершена насчет его высочества султана, и заплачено полковнику Фернанду Мондего пятьсот тысяч пиастров. Настоящая же продажа совершается также с соизволения его высочества султана.

Подписано: Эль - Кебирь.

«Чтобы настоящему акту дать полную действительность и необходимую достоверность, продавец обязывается засвидетельствовать его где следует, и снабдить султанскою печатью».

Подле подписи купца действительно была приложена большая султанская печать.

За чтением этого акта последовало продолжительное безмолвие.

Нельзя ли спросить также графа Монте-Кристо? Он, кажется, в Париже? спросил президент, обращаясь к Ганде. Граф три дня тому назад уехал в Нормандию, отве чала она.

Кто вам присоветовал поступок, за который палата благодарит вас, и который, впрочем, очень естествен в вашем положении?

Меня побуждает скорбь моя и уважение к отцу. Я никогда не покидала мысли и надежды отметить за моего достойного отца. Вступив на землю Франции и узнав, что предатель его живет в Париже, я стала постоянно следить за ним. В доме моего благородного покровителя, моего второго отца, я живу уединенно, потому что я люблю тень и тишину, которые позволяют мне жить в моей мысли и в воспоминаниях. Но граф Монте-Кристо окружает меня такими попечениями, что ни малейшее истинное наслаждение света не остается мне чуждым. Читая журналы, я имею также средство следить за действиями и движениями других. Три недели тому назад, я прочитала в одной газете известие, которое показалось мне упреком за мою медленность. Я решилась тоже действовать и послала напечатать подтверждение этого известия. Потом, узнав о назначенном следствии, паписала записку и явилась сюда.

Стало-быть, граф Монте-Кристо не принимал никакого участия в вашем поступке?

Он вовсе не знает об этом.

Морсерф во все это время не произнес ни одного слова. Товарищи поглядели на него и, без-сомнения, уже сожалели о его судьбе и жизни, разбитой благоуханным дуновением женщины. Несчастие мрачными чертами рисовалось на его лице. - Граф де-Морсерф, сказал президент: признаете ли вы эту даму за дочь Али-Тебелина, паши янинского?

— Нет, отвечал Морсерф: это козни моих врагов. Гаиде страшно вскрикнула.

А! ты не узнаешь меня?… Но, к счастью, я узнаю тебя. Ты Фернанд Мондего, ты французский офицер, который обучал солдат у моего отца. Ты за деньги сдал укрепления Янины. Ты был послан в Константинополь, решить с султаном дело о жизни и смерти твоего благодетеля, ты привез ложную весть о прощении, посредством которой выманил у моего отца пер стень, чтобы обмануть Селима; ты убил Селима! Ты в предательской сделке своей выговорил себе завладеть мною и моей матерью; ты продал нас купцу Эль-Кебиру! Убийца! убийца! убийца! Кровь твоего господина и до-сих пор у тебя на лбу. Посмотрите на него!

Слова эти были произнесены с таким восторженным убеждением, что все глаза невольно обратились на Морсерфа и сам он схватил себя за лоб и отер, как будто в самом деле ощутил теплую кровь Али.

Так вы положительно признаете графа де-Морсерфа за того самого офицера Фернанда Мондего? спросил президент.

Как же мие не знать его? вскричала Ганде: мать моя говорила мне: Ганде, ты была свободна, у тебя был отец, которого ты любила, ты рождена быть царицей! Посмотри же хорошенько на этого человека: он сделал тебя рабою, невольницей; он поднял на копье голову твоего отца; он продал нас в неволю; он наш изменник и убийца! Посмотри хорошенько на правую его руку, на которой у него широкий рубец: если ты когда-нибудь забудешь лицо, так можешь узнать его по этой руке, в которую один по одному упали червонцы султана и червонцы Эль-Кебира! Узнаю ли я его!… о! пусть он сам теперь скажет, узнает ли он меня!

Каждое слово острым топором падало на Морсерфа и каждое отрубало часть его твердости. Он с невольною поспешностью спрятал свою, действительно, испорченную руку в пазуху и в изнеможенин упал на кресло.

Эта сцена вскружила умы присутствующих, как вихрь крутит листья сорванные с деревьев.

— Граф де-Морсерф, сказал президент: не поддавайтесь унынию: поставленный над вами суд правдив как суд Божий. Он не позволит вашим врагам поразить вас не давая вам средства к обороне. Хотите ли, чтоб было наряжено новое следствие? Хотите ли, чтобы мы послали двоих членов коммиссии в Янину? Говорите. Морсерф не отвечал.

Члены коммиссии переглянулись.

— Граф де-Морсерф! повторил президент: суд ждет ответу. Что вы намерены делать?

—

Ничего, глухо отвечал граф вставая.

Стало-быть, дочь Али-Тебелина показала справедливо? Ста ло-быть, вы действительно виновны в бесчестных поступках, в которых вас обвиняють?

Морсерф блуждающим, отчаянным взором осмотрелся вокруг и, не нашед участия, обратил глаза к небу, но тотчас же опять опустил. Вероятно он побоялся, что свод вскроется и явится другое судилище, — небо, и другой судия, — Бог. Граф насильственно оторвал пуговицы мундира, который душил его, и поспешно вышел из залы. Вслед затем оконницы задрожали от стуку кареты.

Господа, сказал президент: уличен ли граф де-Морсерф в недостойной продажности, измене и вероломстве? Уличен, отвечали в одно слово члены коммиссии. Гаиде присутствовала до конца заседания, выслушала приговор суда над графом, но ни одною чертою лица не обнаружила ни радости, ни сострадания; потом опустила покрывало, с достоинством поклонилась членам и вышла тою поступью, какую Виргилий видел у богинь олимпийских.

Кончив рассказ, Бошан старался утешить несчастного друга, но напрасно.

Благодарю, благодарю тебя, любезный Бошан, сказал Альбер, отерев слезы с горевшего лица: благодарю тебя за твое доброе намерение. Но ты, конечно, понимаешь, что я не могу смотреть на это дело с такой же точки как ты. Что тебе кажется делом Провидения, приговором неба, то по-моему происходит из менее чистого источника. И это, к счастью, потому что вместо невидимого и неосязаемого посланника небесного, я найду видимого и осязаемого врага, которому отомщу, отомщу за все, что я выстрадал втечении целого месяца. А ты, Бошан, если ты еще друг мие, как говоришь, если ты не презираешь сына за грех отца, ты должен помочь мне отъискать руку, которая нанесла удар.

Конечно, конечно; я понимаю тебя, Альбер, и, как друг, обязан помогать тебе, отвечал Бошан пожимая ему руку.

Ты понимаешь также, что нужно начать немедленно, сейчас, теперь же. Каждая минута для меня вечность! Бошан задумался.

О! говори, говори скорее! вскричал Альбер: я вижу, что ты что-то знаешь.

— Послушай, Альбер, я могу сообщить тебе только догадку, которой не выдаю за истину. Но по крайней мере это бу дет хоть слабым путеводным светом во мраке. Можетъбыть этот свет и приведет нас к цели.

— Говори, говори. Ты видишь мое нетерпение.

Я тебе расскажу то, чего прежде не хотел сообщать. Будучи в Янине и собирая сведения, я очень естественно был также у одного тамошнего банкира. С первого слова, которое я сказал о взятин Янины, банкир вскричал:

Потому что, две недели тому назад, меня уже спра

Кто же именно?

Барон Данглар.»

Данглар! вскричал Альбер: да! быть может: дружба его к моему отцу всегда была двуличная. Он всегда старался чем-нибудь уязвить его и, сам будто бы пренебрегая титулами, всегда завидовал графу де-Морсерфу и перу Франции. О! теперь понятен и отказ его! Он, он все это устроил!

Осведомься, узнай наперед, Альбер, но не поступай опрометчиво. Узнай, и если правда… О! да, да! если правда, то он заплатить мне за все, что я перенес.

— Будь осторожен, Альбер: он человек уже пожилой.

Я уважу его старость столько же, сколько он уважил честь моего семейства. Если он враг моему отцу, зачем он не поразил одного отца? зачем он опозорил всех нас? Он трус, он подлец! Ему страшно было стать лицом к лицу с старым солдатом.

Альбер, я не осуждаю тебя, я только предостерегаю. Действуй благоразумно.

О! не беспокойся. Ктому же, ты проводишь меня, Бошан. Такое важное дело делается при свидетелях. Прежде нежели наступить вечер, Данглар должен умереть или я умру! О! я хорошую справлю тризну по чести моего имени.

Остановить Морсерфа было невозможно. Бошан должен был согласиться проводить его к Данглару. Они тотчас же по

Бхали.

У подъезду банкира стоял Фаэтон Андреа Кавальканти.

А! вот кстасти! сказал Альбер с дикою радостью: если Данглар не захочет драться со мной, я убью его зятя. Тот, уж верно, будет драться… Кавальканти!

Когда банкиру доложили о Морсерфе, он не велел принимать, но было уже поздно. Альбер шел следом за лакеем и насильно ворвался в дверь. За ним вошел Бошан.

Это что значить? вскричал Данглар: разве нынче люди уже не имеют права принимать или не принимать у себя, кого им угодно? Мие кажется, что вы забываете приличия, милостивый государь.

Нет, барон, бывают положения, когда люди необходимо должны быть дома для некоторых посетителей, если не хотят быть подлецами, а вы именно в таком положении.

Что же вам угодно, милостивый государь?

Мие угодно, отвечал Альбер подходя ближе и не обращая никакого внимания на Кавальканти, который стоял прислонясь к камину: мие угодно предложить вам свидание в таком месте, где нас никто не потревожит впродолжении десяти минут. Больше нам не нужно. С этого свидания, наде юсь, только один воротится домой.

Данглар побледнел. Кавальканти сделал движение. Альбер обратился к молодому человеку.

О! если вам угодно, вы также можете пожаловать, синьор Кавальканти. Вы имеете право: ведь вы почти свой в семействе. А я готов встретить всех и всякого, кто захочет явиться.

Кавальканти в остолбенении посмотрел на Данглара. Тот вскочил и стал между молодыми людьми. Нападение Альбера на Андреа, породило в нем мысль, что причиною этого посещения было не то, что он предполагал сначала.

Позвольте, позвольте! сказал он Альберу: если вы пришли сюда искать ссоры с князем Кавальканти, зато что я предпочел его вам, то я предупреждаю вас, что я королевского прокурора попрошу разобрать это дело.

Вы ошибаетесь, возразил Альбер с презрительною улыбкой: дело идет вовсе не о сватовстве. Я обратился к господину Кавальканти потому только, что мне показалось, что он хотел вмешаться в паш разговор. Впрочем, вы правы: я в самом деле сегодня в таком расположении, что придираюсь ко всякому. Но будьте спокойны, мосьё Данглар: первое место - ваше.

Милостивый государь, сказал Данглар, бледиея от гие ву и страху: предваряю вас, что, если мне, по несчастию, случится встретить бъшеную собаку, я убью ее и вовсе не сочту этого за преступление. Напротив, я полагаю оказать этим услугу обществу. Так, если вы бешены и хотите укусить меня, берегитесь! я вас убью без пощады… Разве я виновать, что ваш отец опозорился?

Конечно, ты виновать, негодяй! вскричал Морсерф. Данглар отскочил.

Я? я виновать? Да вы с ума сошли! Разве я знаю греческую историю? Разве я путешествовал по тем краям? Разве я советовал вашему отцу продать янинскую крепость, изме нить…

Ни слова больше! сказал Альбер глухим голосом: нет, не вы прямая причина этого несчастия, но вы тайно, лицемер.

но подняли эту позорную тревогу.

— Да, вы! Откуда пришло известие?

— Это, кажется, газета уже сказала вам. Из Янины.

А кто писал в Янину?

В Янину?

— Да. Кто писал и требовал сведений о моем отце?

Мне кажется, что всякий имеет право писат в Япину.

— Однако ж, зачем вы писали?

— Но… мне кажется, кто выдает замуж свою дочь, тот имеет некоторое право собирать сведения о семействе жениха. Это не только право, но даже обязанность всякого отца.

Когда вы писали, вы очень хорошо знали, какой получите ответь.

— О! клянусь вам, я не знал. Я даже никогда и не подумал бы написать в Янину. Какая мне надобность до Янины и до Али-Паши! Я и не знал вовсе об этом происшествии. - Стало-быть, вас подъучили написать?

Да, конечно, присоветовали.

Кто же присоветовал? Кто?… говорите!

— Это случилось очень просто. Я говорил о вашем отце, говорил, что начало его богатства всегда оставалось тайною. Человек, с которым я говорил об этом, спросил: известно ли по крайней мере, где состояние приобретено? Я отвечал: в Греции. В таком случае напишите в Янину, сказали мне.

Кто же вам сказал это?

Кто?… Да сам граф Монте-Кристо, ваш друг. Граф Монте-Кристо советовал вам написать в Янину?

Да, и я написал. Хотите видеть мою переписку? Я вам покажу.

Альбер и Бошан переглянулись.

— Барон, заметил Бошан, который до того времени молчал: вы, кажется, обвиняете человека, который будучи в отсутствии не может теперь же оправдаться.

Я никого не обвиняю: я рассказываю и готовь при самом графе Монте-Кристо повторить то, что сейчас сказал. И граф знает, какой вы получили ответ?

Я показывал ему.

Знал он до этого, что моего отца звали Ферпандом Мондего?

Да; об этом я давно уже говорил ему. Впрочем, я в этом деле поступил, как поступил бы всякий на моем месте и даже снисходительнее всякого другого. Когда я получил это известие и когда потом граф де-Морсерф приехал просить руки моей дочери для своего сына, я просто отказал и не вдавался ни в какие объяснения. И в самом деле, кчему мне было бы заводить шум? Какая мне надобность до чести или бесчестия графа де-Морсерфа? От этого курс ведь неупа дет и не повысится!

Альбер покраснел от стыда. Не оставалось никакой воз можности придраться к Данглару. Он защищался, правда, подло, но с уверенностью человека, который по крайней мере, частию, говорит правду. Ктому же, Альбер доискивался не того, кто больше виноват, Данглар или Монте-Кристо: ему только нужен был человек, готовый дать ответ за оскорбление, а Данглар, очевидно, не хотел стреляться.

Сверх-того, все прежде не примеченные обстоятельства и даже мелочи вдруг прояснились для Альбера. Монте-Кристо, очевидно, все знал, потому что купил дочь Али-Паши. Зная все, он присоветовал Данглару написать в Янину; он представил и его самого своей Гречанке и навел разговор на смерть Али-Паши, предупредив, разумеется, Гайде, чтобы не называла его отца по имени. Он же просил его, чтобы не спрашивал об отце и не упоминал об нем при Ганде. Наконец, он увез его в Нормандию в ту самую минуту, ког да готовился спустить удар. Все это был рассчеть. Монте

Кристо, несомненно, действовал за-одно с врагами графа деМорсерфа.

Альбер отвел Бошана к стороне и сообщил ему все эти мысли.

— Правда, отвечал журналист; Данглару в этом деле принадлежит только грубая, материяльная часть. Объяснения ты должен требовать от Монте-Кристо.

Альбер оборотился к банкиру и сказал:

Милостивый государь, вы понимаете, что я не окончатель но прощаюсь с вами. Мне наперед нужно знать, правду ли вы сказали. Я сейчас же отправляюсь к графу Монте-Кристо. Поклонившись Данглару, он вышел с Бошаном, и даже не взглянув на Кавальканти.

Данглар проводил их до дверей и там еще раз повторил Альберу уверение, что сам лично не питает к графу де-Морсерфу никакого неприязненного чувства.

Граф Монте-Кристо был дома, но не приказал никого принимать. Ворваться к нему было не так легко, как к Данглару. От каммердинера Морсерф узнал только, что граф вечером будет в Опере, и этим удовольствовался.

Потом он взял с Бошана слово, увидеться в театре, и они расстались.

Приехав домой, Альбер написал записки к д'Эпине, ШатоРено, Дебре и Морелю, прося их также приехать в театр. Потом пошел к матери, которая со времени ужасного происществия не выходила из своей комнаты.

Вид Альбера произвел на Мерседу впечатление, какого можно было ожидать. Она подала сыну руку и зарыдала. Альбер с минуту простоял молча. На бледном лице и нахмуренных бровях его можно было разгадать, что ему трудно согласить свою жажду мести с любовью и состраданием к матери.

Матушка, сказал он, вы знаете каких-нибудь врагов граФа де-Морсерфа? Мерседа вздрогнула. Она приметила, что Альбер говорил уже об отце, как о чужом.

— Друг мой, отвечала она: люди в положении графа обыкновенно имеют многих врагов, которых вовсе не знають. Впрочем, ты знаешь, не те враги самые опасные, которые из вестны.

— Да, я это знаю, и потому прошу вас употребить всю ва шу проницательность. Матушка, вы так умны и наблюдательны, что от вас, конечно, никто не укроется.

Для чего ты говоришь мне это теперь?

— Потому что вы, например, конечно, приметили, как в тот вечер, когда у нас был бал, граф Монте-Кристо ничего не хотел есть у нас.

Мерседа затрепетала всем телом.

она: какое же отношение это

Монте-Кристо! вскричала имеет к вопросу, который ты мне предлагаешь?

Вы знаете, матушка, что Монте-Кристо человек почти восточный, а восточные, для сохранения полной свободы в мщенин, никогда ничего не едят в доме своего врага.

Монте-Кристо наш враг, говоришь ты, Альбер! продолжала Мерседа, бледиея как полотно: кто тебе сказал?... почему? зачто?... Ты съума сошел, Альбер! Монте-Кристо был всегда так любезен с нами. Монте-Кристо спас тебе жизнь и ты сам ввел его в наш дом. О! сделай милост, Альбер, если тебе пришла такая мысль, отбрось ее. Я прошу тебя, умоляю, не ссорься с графом Монте-Кристо.

Матушка, сказал Альбер с мрачным взглядом: я вижу, вы не без причины велите мне щадить этого человека.

Я! вскричала Мерседа и вдруг покраснела, но тотчас же опять побледнела больше прежнего.

— Вероятно, вы думаете, что он не может сделать нам зла, продолжал Альбер.

Мерседа устремила на сына испытующий взгляд.

Ты говоришь мне непонятные вещи, сказала она: и у тебя, я вижу, странные предубеждения. Что тебе сделал граф? Вчера еще ты был у него. Четыре дня тому назад и ты и я, мы смотрели на него как на лучшего нашего друга.

На губах Альбера мелькнула язвительная улыбка. Мерседа приметила эту улыбку и по двойному инстинкту женщины и матери все угадала, но, будучи тверда и благоразумна, скрыла свое смущение и трепеть. Разговор прекратился. Через минуту графиня опять возобновила его.

Ты пришел узнать, каково я чувствую себя? Я откровенно скажу тебе, друг мой, не хорошо. Останься у меня, друг мой; ты бы этим развлек меня; мне тяжело оставаться одной.

Матушка, я был бы готов к вашим услугам, и вы знаете с каким удовольствием… Но, важное и спешное дело принуждает меня отлучиться на весь вечер.

Ну, хорошо, сказала Мерседа вздохнув: ступай, Альбер; я не хочу, чтобы сыновняя привязанность становилась тебе в тягость.

Альбер притворился, будто не расслышал, поклонился и ушел. Едва он затворил дверь за собою, Мерседа призвала доверенного слугу и приказала следовать за Альбером всюду, куда он пойдет в тот вечер, и немедленно уведомить ее обо всем, что он станет делать. Потом она позвала горничную и оделась, чтоб быть готовою на всякий случай.

Поручение, данное лакею, не трудно было исполнить. Альбер до вечера пробыл дома. В половине осьмого приехал Бошан, и, когда они вместе вышли и сели в коляску. Альбер, не считая нужным скрываться, громко крикнул кучеру:

В оперу!

Они приехали слишком рано. Петериеливый Альбер бродил по всему театру в надежде встретить Монте-Кристо в корридоре или на лестнице. Но звонок призвал его на место. Он занял свое кресло между Бошаном и Шато-Рено. Дебре также приехал. Занавес поднялся, но Альбер почти не спускал глаз с ложи, которая впродолжении всего первого акта оставалась пустою.

Наконец, когда Альбер уже в пятый раз посмотрел на часы, в начале второго акта, дверь ложи отворилась, МонтеКристо вошел и, опершись на барриер, взглянул в залу. За ним вошел Морель.

Окинув залу медленным взглядом, граф увидел бледное лицо и горящие глаза, которые, казалось, насильно хотели привлечь его взор; он узнал Альбера, но не подал ни какого виду, что приметил его; сел, вынул из футрляра двойной лорнет и стал смотреть в другую сторону. Ни малейшее движение не обнаружило тайной его мысли. Он, казалось, не смотрел на Альбера, однако ж не упускал его из виду и, когда занавес опустился, верный взгляд его последовал за молодым человеком, который вышел из залы с двумя товарищами. Потом, когда повернулся ключ в дверях ложи, он уже знал, что приближается буря и был совершенно готов на все, хотя очень весело смеялся, разговаривая с Морелем.

Дверь отворилась. Альбер вошел бледный, дрожащий. За вим стояли Бошан и Шато-Рено. Монте-Кристо обернулся.

А! здравствуйте, виконт! сказал он с добродушною и изящною вежливостью, которою всегда отличался.

T. LXXIV.

Отд. П.

Морель взглянул на лицо Альбера и тогда только вспомнив о записке, которою был приглашен в театр, догадался, что должно произойти нечто страшное.

Мы пришли не затем, чтобы меняться лицемерными учти востями, и ложными изъявлениями дружбы, отвечал Альбер: мы пришли требовать объяснения, граф.

Дрожащий голось молодого человека с трудом пробивался сквозь зубы.

Объяснения? в опере? спросил граф спокойно, устремив на него твердый, проницательный взгляд: я, правда, мало знаком с парижскими обычаями, однако ж никак не полагал, что здесь может быть место для объяснений.

Что ж делать! возразил Альбер: кто дома запирается на замок, с тем по-неволе объяснишься там, где прежде всего встретишь.

Меня не трудно встретить, кажется, потому что вчера еще, если не ошибаюсь, вы были у меня.

Вчера! вчера я был у вас, потому что еще не знал, кто вы.

Эти слова Альбер с умыслом произнес так громко, чтоб было слышно в соседних ложах и на корридоре. Соседи в самом деле оглянулись и проходившие по корридору остановились позади Бошана и Шато-Рено.

Откуда вы пожаловали, милостивый государь? спросил Монте-Кристо без малейшего видимого волнения: голова ваша, кажется, не вполне наслаждается добрым здоровьем.

Лишь бы я понимал ваше коварство и лишь бы съумел дать вам уразуметь, что я хочу отметить, так и довольно с меня будет рассудку! кричал Альбер в бешенстве.

Я не понимаю вас, возразил Монте-Кристо: а если бы и понимал, так вы говорите слишком громко. Я здесь у себя и я один имею право в моей ложе говорит громче других. Извольте выйти, сударь!

И Монте-Кристо повелительно указал на дверь.

А! ты у себя! Погоди же, я заставлю тебя выйти! вскричал Альбер, судорожными руками скрутив перчатку.

— Хорошо, хорошо, хладнокровно сказал Монте-Кристо: я вижу, вы ищете ссоры. Но примите добрый совет, виконт, и помните его: не подымайте шуму, когда делаете вызов: это дурной обычай. Шум не всякому здоров, мосьё де-Морсерф. При этом имени ропот изумления, подобно трепету про бежал между свидетелями сцены. Имя Морсерфа уже два дня повторялось на всех перекрестках. Альбер лучше и скорее всех понял намек и замахнулся, чтобы бросить перчатку графу в лицо, но Морель схватил его за руку, а Бошан и Шато-Рено удержали сзади.

Монте-Кристо, не вставая, а только наклонившись вместе со стулом, протянул руку и взял смятую, влажную перчатку из стиснутого кулака молодого человека.

Милостивый государь, сказал он с страшным выражением: я считаю вашу перчатку брошенною и пошлю ее вам обратно, обернув вокруг пули. Теперь извольте выйти отсюда, или я кликну моих людей и прикажу выкинуть вас за двер Вие себя, в ярости, с налитыми кровью глазами, Альбер отступил на два шага.

Морель воспользовался этим и заперь дверь.

Монте-Кристо снова взял лорнет и принялся смотреть в противоположный конец залы, как ни в чем не бывал. Лицо его было спокойно как мраморное.

Морель наклонился к нему и тихонко спросил: чину.

Что вы ему сделали?

Я? ему? Ничего.

Однако ж эта странная сцена имеет какую-нибудь при

Приключение графа де-Морсерфа выводить несчастного молодого человека из себя.

Разве это до вас касается сколько-нибудь?

Гаиде открыла палате измену Фернанда Мондего.

Ах! в самом деле! Мне сказывали, что ваша Гречанка дочь Али-паши, но я не хотел верить.

Верьте; это правда.

О! теперь я все понимаю. Эта сцена была заранее при готовлена.

Каким образом?

— Да. Альбер просил меня непременно быть сегодня в опере. Он хотел сделать меня свидетелем вызова.

Вероятно, сказал Монте-Кристо с своим неизменным спокойствием.

Но что же вы сделаете с ним? спросил Морель. С кем?

С Альбером?

Убью его завтра утром.

Морель обеими руками взял руку Монте-Кристо и содрогнулся, когда почувствоваль, что эта рука холодна и спокойна.

Ах, граф! сказал он: несчастный отец так любит его!

Не говорите мне таких вещей, Морель! вскричал МонтеКристо, впервые разгорячившись: а нето я заставлю его стра дать.

Морель, в изумлении, опустил руку Монте-Кристо. Граф! граф! сказал он.

Любезный Максимилиан, перебил граф, слушайте же как восхитительно Дюпре поет эту фразу: «О Матильда, идол моего сердца!» Я вам скажу, что я первый отгадал Дюпре. в Неаполе; я первый аплодировал ему. Браво! браво! Морель понял, что тут уже нечего говорит.

Занавес третьего акта опустился. Кто-то постучался в дверь ложи.

Войдите! сказал Монте-Кристо.

Вошел Бошан.

Монте-Кристо приветствовал его и просил садиться, таким тоном, как будто еще не видал его в тот вечер. Бошан сел.

Граф, сказал он: вы, может-быть, заметили, что я был здесь с виконтом де-Морсерфом.

Это значить, что вы, вероятно, вместе обедали сегодня, заметил Монте-Кристо смеясь: мне очень приятно видеть, мосьё Бошан, что вы умереннее его.

— Граф, отвечал журналист, я согласен, что Альберу не следовало так горячиться. И мне неприятно, что я был тут свидетелем. Поэтому я и извиняюсь. Но, разумеется, вы понимаете, я извиняюсь только за себя. Кончив это, я скажу вам, граф, что считаю вас человеком благородным и деликатным, который не откажется дать пекоторые объяснения насчет известия из Янины и насчет вашей Гречанки…

Полноте! полноте, мосьё Бошан! перебил Монте-Кристо: вы хотите, чтобы я пустился в объяснения! Вы шутите!

Я вовсе не шучу, граф, возразил Бошан надменно: бывают случаи, когда честь велит…

Мосьё Бошан, графу Монте-Кристо может велеть толь ко граф Монте-Кристо. И так, ни слова больше об этом, сделайте милость. Я делаю что хочу, мосьё Бошан, и, поверьте мне, делаю всегда, что следует.

Милостивый государь, возразил Бошань: порядочным людям такою монетой не платять. Нужна какая-нибудь порука за честь.

Милостивый государь, отвечал Монте-Кристо холодно, но со взглядом, в котором уже начинала сверкать грозная молния: я вам живая порука. У нас у обоих в жилах есть кровь, которой нам хочется отцедить. Вот наша взаимная порука. Передайте этот ответ виконту де-Морсерфу и скажите ему, что завтра утром я увижу цвет его крови.

Так мне остается только условиться насчет подробностей дуэли?

Это можете устроить, как вам угодно: мне всё-равно. Из-за таких пустяков не стоило беспокоить меня во время спектакля. Во Франция дерутся на шпагах или на пистолетах; в колониях употребляют карабины; в Аравий кинжалы. Скажите вашему другу, что я уступаю ему мое право выбрать оружие и без малейшего возражения наперед соглашаюсь на все, что он выберет; на все, слышите ли? на все, даже на поеди нок по жеребью, хотя это самый глупый из всех возможных поединков. Но я - другое дело: я уверен, что выиграю.

Уверены, что выиграете? повторил Бошан, глядя на графа с изумлением.

Разумеется! сказал граф, слегка пожав плечами: без этого я не стал бы драться с Морсерфом. Я убью его. Так нужно, так будет. Только, пожалуйста, о времени и оружин дайте мие знать сегодня вечером. Я не люблю дожидаться.

На пистолетах, в осемь часов утра, в Венсенском Лесу, отвечал Бошан, сбитый с толку.

Он не знал, с кем имеет дело, с пошлым ли хваступом или с существом сверхъестественным.

— Хорошо, сказал Монте-Кристо: теперь все в порядке и я попрошу у вас позволения дослушать оперу. Вашему другу, Альберу, посоветуйте также оставить меня в покое. Он только себе самому повредить своими безвкусными грубостями. Пусть он отправится домой и уснеть.

Бошан ушел изумленный.

—

Теперь, сказал Монте-Кристо, обращаясь к Морелю: я могу надеяться на вас?

Без-сомнения, отвечал Морель: располагайте мпою, граф.

Однако ж… Что?

Не мешало бы знать настоящую причину… Это значит, вы мне отказываете?

Нет, вовсе нет.

— Настоящую причину, Морель? Этот молодой человек сам идет слепо и не знает ее. Настоящая причина известна только мне и Богу. Но я даю вам честное слово, Морель, что Бог, которому она известна, будет за нас.

Этого довольно, граф, сказал Морель: кто у вас второй секундант?

Я не знаю никого в Париже, кому хотел бы сделать эту честь, кроме вас, Морель, и вашего брата, Эммануэля. Как вы думаете: Эммануэль окажет мне эту услугу?

Я вам отвечаю за него, граф.

Хорошо. Только мне и нужно. И так, завтра в семь часов вы у меня.

Будем.

Ст! вот четвертый акт начинается. Будем слушать. Я привык не терять ни одной ноты из этой оперы. Я обожаю очаровательную музыку «Вильгельма Телля.»

Монте-Кристо дослушать оперу до конца и тогда только уехал, еще раз, на прощанье, взявши с Мореля слово, что явится в семь часов с Эммануэлем.

Он казался совершенно спокойным и улыбался. Через пять минут он был дома.

Али! пистолеты с слоновой костью! сказал он, входя в комнаты.

Али принес ящик и Монте-Кристо принялся осматривать оружие со вниманием, довольно естественным у человека, который готовился доверить свою жизнь нескольким золотиикам железа и свинца.

Это были особенного роду пистолеты, которые Монте-Кристо заказал себе для стрельбы в цель, в комнатах. Одной капсули достаточно было, для того чтобы метнуть пулю, и в соседней комнате никто не догадался бы, что граф, как говорят охотники, набивает руку.

Монте Кристо зарядил пистолет и прицелился в черную точку на небольшом куске листового железа, который служил ему мишенью, когда вошел Батист. И прежде нежели каммердинер усаел сказать слово, граф увидел позади его, в дверах, женщину под покрывалом.

Она увидела в руках графа пистолеть, а на столе шпаги, и воежала.

Батист вопросительно взглянуль на господина, тот сделал знак и он вышел.

Кто вы, сударыня? спросил граф, обратясь к таинственной посетительнице.

Незнакомка оглянулась, чтобы убедиться что посторонних никого нет, потом поклонилась так низко, как будто хотела упасть на колени, и сложив руки, сказала с выражением отчаяния:

— Эдмон! вы не убьете моего сына! Монте-Кристо отступил, вполголоса вскрикнул и уронил пистолеть.

Какое имя вы произносите, графиня де-Морсерф! ска зал он.

Ваше! вскричала она, откинув воаль: ваше имя, которое я одна, может быть, не забыла. Эдмон! не графиня де-Морсерф пришла к вам, а Мерседа.

Мерседа умерла, графиня, отвечал Монте-Кристо: я не знаю никого, кто бы носил это имя.

помнить: она

— Мерседа жива, Эдмон, и Мерседа все узнала вас с первого взгляду, и даже до взгляду, по одному голосу, по одному звуку вашего голоса. И с-тех пор она следит за вами, шаг за шагом; она наблюдает за вами; она страшится вас. Ей не нужно было искать руки, которая поразила Морсерфа.

Вы хотите сказать: Фернанда! заметил Монте-Кристо. Уж если мы начали вспоминать прежние наши имена, так вспомним все.

Он произнес имя Фернанд с таким выражением ненависти, что Мерседа затрепетала от ужасу.

Вы видите, Эдмон, что я не ошиблась, сказала она, и что я не даром прошу: пощадите моего сына!

Кто же вам сказал, что я дерусь с вашим сыном? Никто, Боже мой! Но мать одарена двойным зрением. Я все угадала; я последовала за Альбером в оперу и, скрываясь в углу беноара, все видела.

Если вы все видели, так видели также, что сын Фернанда Мондего оскорбил меня при всем народе, сказал Монте-Кристо с ужасающим спокойствием.

О! умилосердитесь!

Вы видели, продолжал граф, что он бросил бы мне свою перчатку в лицо, если бы один из моих друзей, Морель, не остановил его руку.

Выслушайте меня, Эдмон. Мой сын также отгадал вас. Он вам приписывает несчастие поразившее его отца.

Вы ошибаетесь, графиня, вы смешиваете выражения: это не песчастие, это наказание. Не я поражаю графа де-Морсерфа, Провидение карает его.

А зачем вы вмешиваетесь в дело Провидения? вскричала Мерседа: зачем вы вспоминаете, когда оно забываеть? Какое вам, Эдмон, дело до Янины и янинского визиря? Чем Фернанд Мондего оскорбил вас, когда изменил Али Тебелану?

Конечиб, это до меня не касается: это - дело франкского офицера и дочери Василики, отвечал Монте-Кристо, я поклялся отомстить не франкскому офицеру и не графу де-Морсерфу, а только рыбаку Фернанду, мужу Каталонки Мерейды.

О! какое ужасное мщение за проступок, которому причи ной мое несчастное предопределение! В этом ведь я преступница, Эдмон! Если вы должны метить кому-нибудь, так мстить мне, потому что я не могла устоять против вашего отсутствияи своего одиночества.

Но отчего я был в отсутствии, а вы в одиночестве? вскричал Монте-Кристо. - Оттого, что вас арестовали, Эдмон, оттого что вас посадили в тюрьму.

му?

А за что меня арестовали? за что меня посадили в тюрь- Не знаю.

Да, вы не знаете, я надеюсь по крайней мере, что вы не знаете. Так слушайте же, я вам скажу. Меня арестовали, меня посадили в тюрьму, потому что накануне того дня, когда я сбирался жениться на Каталонке Мерседе, иекто по имени Данглар написал, а рыбак Фернанд отнес это письмо на почту.

Монте-Кристо подошель к конторке, вынул пожелтевшую бумагу, на которой чернила приняли цвет ржавчины, и подаль Мерседе. Это был Дангларов донос королевскому прокурору на мнимого бонапартиста.

Мерседа с недоумением и ужасом прочитала.

О, Боже мой! сказала она отирая рукою лоб, овлаженный потом: и это письмо…

Это письмо я купил за двести тысяч франков, графиня. Но это еще дешево, потому что оно помогает мне сегодня оправдаться в ваших глазах.

И результат этого письма?...

Вы его знаете: меня арестовали. Но вы не знаете, сколько времени продолжалось мое заключение. Вы не знаете, что я четырнадцать лет сидел, в четверти мили от вас, в замке Иф. Вы не знаете, что каждый день, впродолжении этих четырнадцати лет, я повторял клятву мщения, которую дал в первый; а между тем я не знам, что вы вышли за Фернанда и что отец мой умер... умер с-голоду!

Боже мой! вскричала Мерседа и зашаталась.

Я узнал это, когда вышел из тюрьмы, через четырнадцать лет. И тогда я, именем живой Мерседы и умершего отца, поклялея отмстить Фернанду, п… и я мщу.

И вы уверены, что несчастный Фернанд сделал это? Клянусь Богом, он! Впрочем, разве это хуже чем будучи французским гражданином, перейти к Англичанам; родившись Испанцем сражаться против Испанцев; находясь в служб Али, предать и зарезать его? Что против таких вещей значит письмо, которое вы сейчас читали? Ловкая шутка, невинная хитрость, которую, без-сомиения, должна простить женщина, вышедшая замуж за этого человека, но которой не простить тоть, за кого ей следовало выйти. Французы не отметили изменнику; Испанцы не расстреляли изменника; зарезанный Али слег в могилу и не наказал измеипика, Зато я, преданный, убитый и также схороненный в могилу, я, по милосердию Божию, вышел из этой могилы и должен мстить: Бог велить; он затем послал меня, и воть я здесь.

Бедная женщина склонила голову и опустила руки; ноги у ней подкосились; опа упала на колеин.

Простите, Эдмон! сказала она: простите для меня, которую вы пекогда любили, прибавила она тихо. Лоб ее почти касался ковра на полу.

Граф поднял се.

Тогда, сидя в креслах, она сквозь слезы могла рассмотреть мужественное лицо графа Монте-Кристо, на котором страдание и ненависть еще отпечатывали грозное выражение.

Чтобы я не раздавил, этого проклятого племени! говорил он: чтобы я ослушался Бога, который воскресил меня для кары своей! Невозможно, графиня! невозможно!

Эдмон! возразила бедная мать, испытывая все средства: Боже мой! когда я называю вас Эдмоном, зачем же вы не называете меня Мерседой?

Мерседа! повторил Монте-Кристо: Мерседа! Да! конечно, вы правы: мне еще приятно произносить это имя и вот в первый раз, после долгого времени, я произношу его так ясно. О! Мерседа! это имя я произносил со вздохами грусти и тоски, с рыданиями скорби и со стопами отчаяния! Я произносил его, окоченелый от стужи и сырости, на соломе узвика, и произносил катаясь в жару горячки на каменном помосте моей темницы. Мерседа, я должен мстить. Четырнадцать лет страдал я, четырнадцать лет я плакал и проклинал свою судьбу. Теперь, Мерседа, я должен мстить.

И граф, страшась уступить просьбам той, которую столько любил, призывал свои воспоминания на помощь ненави сти.

Мстите, Эдмон! вскричала несчастная мать: по мстите виновным; мстите ему, мстите мне, но пощадите моего сына!

В Писаний сказано: грехи отцов надуть на детей до третьего и четвертого колена, отвечал Монте-Кристо: это сам Бог сказал через своего пророка.

Бог! Бог сказал это потому, что Бог владеет временем и вечностью, которые не подчиняются человеку. Монте-Кристо застонал и обеими руками схватил себя за прекрасные волосы.

— Эдмон, продолжала Мерседа, протянув к нему руки. Эдмон, с-тех пор как знаю вас, я обожаю ваше имя, я чту вашу память. Эдмон, друг мой, не помрачайте благородного и чистого образа, который беспрестанно отражается в зеркале моего сердца. Эдмон, если бы вы знали, сколько я молилась Богу за вас, покуда надеялась, что вы живы, и с-техъпор как почитала вас умершим! Да, умершим! Я полагала, что ваше тело схоронено где-нибудь в глубине темной башни; я думала, что кости ваши лежать где-нибудь на дне пропасти, куда тюремщики низвергают своих покойников, и я плакала. Что я могла сделать для вас, Эдмон? Я могла только плакать и молиться… Выслушайте меня. Десять лет я каждую ночь видела один и тот же сон. Я узнала, что вы были живы. Рассказывали, что вы хотели бежать, что вы заняли место покойника в парусинном гробу и что вас, живого мертвеца, сбросили с высот ифского замка, и что только крик, который вы испустили разбиваясь о скалы, открыл могильщикам, что они сделались вашими палачами. Слушайте же, Эдмон! клянусь вам головою сына, за которого умоляю вас: десять лет с-ряду, каждую ночь я видела людей, которые, стоя на высокой скале, раскачивали что-то темное и тяжелое; десять лет с-ряду, каждую ночь я слышала страшный вопль, от которого я вскакивала с содроганием и ужасом. И я тоже, Эдмон… о! поверьте мне, и я тоже много страдала!

А чувствовали ли вы, как вдали от вас умирает ваш отец? вскричал Монте-Кристо: видели ли вы, как женщина, которую вы любите, подает руку вашему врагу, между тем как вы задыхаетесь в мрачной темнице?...

тоть, кото

Нет, прервала Мерседа: но я видела, как раго я любила, готовился сделаться убийцей моего сына. Мерседа произнесла эти слова с такою могущественною скорбию, с таким глубоким выражением отчаяния, что МонтеКристо онемел и склонил голову.

Лев был укрощен; мститель побежден.

Чего же вы требуете? спросил он: чтобы сын ваш жил? Хорошо, он будет жить.

Мерседа вскрикнула, так, что на глазах у Монте-Кристо навернулись две слезы. Но эти слезинки тотчас же исчезли. Без-сомнения, Бог послал своего ангела, подобрать их, потому что они в глазах его были драгоцениее самых роскошных перлов Индин.

О! вскричала она, схватив его руку и поднося к губам: о! благодарю, благодарю, Эдмон! Вот тот Эдмон, о котором я всегда мечтала, которого я всегда любила. О! теперь я могу признаться в этом.

Тем больше, отвечал Монте-Кристо, что бедному Эдмону уже не долго быть любимым вами. Мертвец воротится в могилу, привидение исчезнет во тме.

Что вы говорите, Эдмон?

Я говорю: вы хотите, чтобы я умер, стало-быть, должно умереть.

Умереть! Кто же это говорит? Почему же вы должны идәлеть? Что за мысль?

Неужели же вы думаете, что оскорбленный всенародно, в присутствии целого театра, в присутствии ваших знакомых и друзей вашего сына, вызванный мальчиком, который будет хвалится моим прощением как победою, я перенесу все это и захочу жить хоть одну минуту? После вас, Мерседа, я больше всего любил себя, то есть, мое достоинство, мою силу, которая возвышала меня над другими людьми. Эта сила была жизнь моя. Вы одним словом сломили ее, и я умираю.

Но ведь этой дуэли не будет, Эдмон, когда вы прощаете!

Дуэль будет, графиня, торжественно сказал Монте-Кристо: только вместо крови вашего сына, которая должна была напоить землю, прольется моя кровь.

Мерседа вскрикнула и бросилась к графу, но вдруг оста новилась.

Эдмон, сказала она: над нами есть Бог, когда вы жи вы, когда я снова вижу вас, и я уповаю на Него всем сердцем. В ожиданин Его помощи, я полагаюсь на ваше слово. Вы сказали, что мой сын будет жить… он будет жить, неправда ли?

Да, он будет жить, отвечал Монте-Кристо удивляясь, что Мерседа так спокойно принимает его великую жертву.

Эдмон, сказала Мерседа, подавая ему руку, между тем как глаза ее наполнялись слезами: как прекрасно, как дивно то, что вы делаете; как велики вы, когда сострадаете к бедной женщине, когда воскрешаете погибшие надежды несчастной матери! Увы! я уже устарела, больше от горя нежели от лет; я уже ни улыбкою, Ни взглядом не могу напомнить Эдмону той Мерседы, на которую он некогда любовался по целым часам. Ах! поверьте мие, Эдмон: я говорила и повторяю вам, что и я тоже много страдала. Верьте, тяжело видеть, как жизнь проходит, и не вспоминать ни одной радости, не сохранять ни одной надежды. Но это доказывает, что не все оканчивается на земле. Нет! не все кончено: я это чувствую потому, что остается еще в моем сердце. О! повторяю вам, Эдмон, это прекрасно, это дивно, это велико прощать так,

как вы прощаете.

Вы думаете, Мерседа? Что же бы вы сказали, если бы знали всю цену жертвы, которую я приношу вам? Предполо жите же, что верховный Владыка, создав мир, оплодотворив хаос, остановился на пол-пути творения, для того, чтобы без смертным глазам ангелов не довелось современем проливать слезы над преступлениями людей; предположите, что почти все уже приготовлено, все устроено, так, что остается только последнее довершить и любоваться на создание, и вдруг Бог по гасил бы солнце и пятою толкнул бы мир опять в вечную ночь… предположите это, и тогда вы составите себе понятие… или, нет, нет! и тогда вы не поймете, что я теряю лишаясь жизни в эту минуту!

Мерседа смотрела на графа глазами, в которых выII признатель ражались виЪСТЬ и изумление, ность.

II восторг,

Монте-Кристо склонил горящую голову на руки, как будто она уже не могла одна вынести бремени мыслей.

— Эдмон, сказала Мерседа: мне остается сказать вам толь ко еще одно слово.

Граф горько улыбнулся.

— Эдмон, продолжала она, вы увидите, что хотя лоб мой побледнел, глаза потускли, красота увяла, что хотя Мерседа по чертам лица уже не похожа на ту, которую вы знали прежде, зато сердце осталось всё то же. Прощайте же, Эдмон. Я видела вас… я снова увидела вас, такого же благородного, такого же великого, как прежде… Больше мне нечего просить у Бога. Прощайте, Эдмон… прощайте, благодарю вас.

Граф не отвечал.

Он тогда только пробудился от тяжкой думы, в которую погрузила его утрата надежд, когда на мостовой под окнами застучала карета уезжавшей графини де-Морсерф.

Безумный я! вскричал он: зачем я собственными руками не вырвал свое сердце из груди в тот день, когда дал клятву мщения!… Как! это огромное здание, так терпеливо приготовленное, с таким трудом воздвигнутое, разрушается, падает от одного удару, от одного слова, от одного дуновения! И это я, которое я почитал за ничто; это я, которым я столько гордился, которое я видел в таком ничтожестве в подземелье ифского замка, и которое потом так возвеличено, так украшено, — это я завтра превратится в горсть земли!… Но я не о смерти тела жалею: это разрушение животного организма не что иное как отдых, на который надеятся все несчастные; это спокойствие материи, о котором я так долго вздыхал, к которому шел по мучительной дороге голоду, когда Фариа явился в моей темнице. Что значит смерть для меня? Одною степенью больше спокойствия и, может быть, двумя степенями больше тишины. Нет! я жалею не о существовании: я жалью о моих погибших трудах, о разрушенных планах, которые стоили мне так много времени и забот. Так Провидение, которое, я полагал, стойт за них… Провидение противится им? Богу не угодно, чтобы намерения мои исполнились? Это бремя, грузное почти как мир, это бремя, которое я поднял и надеялся донести до конца, было мне по желанию, но не по силам; соразмерно с моей волей, но не соразмерно с мощью, и я должен сложить его, не достигнув и половины пути? О! да, я опять сделаюсь фаталистом... я, которого четырнадцать лет отчаяния и десять лет надежды укрепили в вере в Провидение! И все это, Боже мой! все это, потому что мое сердце, которое я считал умершим, было только усыплено; потому что это сердце пробудилось; потому что оно снова затрепетало; потому что я поддался этому трепету, возбужденному в глубине души моей голосом женщины!

Однако ж, продолжал граф, более и более вдаваясь в предвидение страшного завтра, которое так спокойно приняла Мер седа: однако ж невозможно же, чтобы эта женщина, со своим благородным сердцем, так, из одного эгоизма, согласилась убить меня… меня, полного силы и жизни! Невозможно, чтобы она до такой степени довела неистовство материнской любви. Есть и добродетели, которых крайности становятся преступлениями. Нет, она придумала какую-нибудь трогательную сцену, она прибежит, бросится между клинками шпаг, между дулами пистолетов и… то, что здесь было велико, там будет смешно! И гордый лоб графа Монте-Кристо покраснел.

Смешно! повторил он: и этот смех обратится на меня!... Я! я буду смешон!... О! мет, лучше же смерть. Глупо! глупо! глупо было играть такого великодушного и стаповиться как деревянная мишень против пистолета этого мальчика. Никогда он не поверит, что моя смерть — самоубийство, а между тем это нужно для чести моего имени… Это не тщеславие; Боже мой, не правда ли, это не тщеславие, а только простительная и позволительная гордость?... Для чести моего имени нужно, чтобы люди знали, что я сам, добровольно, остановил мою руку, уже занесенную для удара, и что этою рукой, сильною и твердою, я сам себя поражаю. Так нужно; так я и сделаю. Он схватил перо, вынул из конторки свое завещание, которое составил тотчас же по прибытии в Париж, и припи сал в конце объяснение причины своей смерти. Покуда он писал и боролся с своими сомнениями, пачало светать. Пробило пять часов. Вслед затем графу послышался как будто легкий шорох. Он оглянулся. Никого не было, все тихо. Заключив, что ему только так почудилось, он продолжал пересматривать и дополнять свое завещание. На одной странице было написано:

«Максимилиану Морелю, капитану спагов, сыну бывшего моего хозяина, марсельского купца Петра Мореля, завещаю и дарю алмазами и драгоценными каменьями ценою на двадцать миллионов. Хранятся эти алмазы и каменья в пещере, на острове Монте-Кристо. Место укажет мой управитель, Бертуччьо. Из этой суммы предоставляю самому Морелю, по благоусмотрению, отделить часть сестре своей, Юлии, и зятю, Эммануэлю.» Под этим Монте-Кристо написал:

«Если сердце Мореля свободно и если он хочет жениться на Ганде, дочери Али-Тебелина, паши янинского, которую я воспитывал с любовью отца и брата и которую этим завещанием утверждаю главною наследницей моей, то он тем исполнить, не скажу волю, но последнее мое желание.»

Потом он опять развернул первую страницу и стал перечитывать и дополнять статьи, в которых, за исключением части, отделенной Морелю, и сумм, назначенных в награду слугам, завещал своей приемной дочери, Ганде, все имение, движимое и недвижимое, и наличные суммы, положенные в банки Англии, Австрии и Голландин, — всего на шестьдесят миллионов. Монте-Кристо оканчивал приписки на этой странице, когда вдруг позади его кто-то вскрикнул. Он уронил перо и оглянулся.

— Ганде!... Ты читала? спросил он.

Это была она. Она давно уже стояла за дверьми и старалась подслушать, что делает ее второй отец. Она знала, что он не ложился, и сама всю ночь не могла уснуть. Хотя Монте-Кристо нередко просиживал ночи за работой, однако ж на этот раз сердце Гаиде предчувствовало что-то недоброе. Простояв долго понапрасну за дверьми, она наконец решилась войти, подошла по мягкому ковру так тихо, что он не слыхал, и в самом деле прочитала почти все его завещание.

О! повелитель мой, отец мой! зачем ты пишешь это? сказала она: зачем ты завещаешь мне свое имение? Разве ты покидаешь меня?

Я отправляюсь в дорогу, милое дитя мое, отвечал МонтеКристо с грустным и беспредельно-нежным выражением: и если со мной случится несчастие…

Граф остановился.

Что же? спросила девушка почти повелительно.

Если со мной случится несчастие, продолжал Монте-Кристо, то я хочу по крайней мере, чтобы дочь моя была счаст лива.

Ганде печально улыбнулась и покачала головой.

Ты думаешь о смерти, повелитель мой? спросила она. Дочь моя, это мысль благотворная, говорит мудрец. О! если ты хочешь умереть, так отдай свое имение другим… Мне тогда ничего не нужно будет.

Она схватила бумагу, разорвала на-четверо и бросила на пол. Но этот порыв непривычного своеволия, вместе с страшною мыслью о возможной потере благодетеля, разом подломил слабые силы девушки. Она без чувств упала на ковер.

Монте-Кристо поднял ее. Она была бледна, прекрасные глаза закрыты, пежное тело как будто покинуто душою. Туть графу в первый раз пришло на мысль, что Ганде любить его, может-быть, иначе нежели дочь любить отца.

О! неужели я еще мог быть счастлив? простонал он с отчаянием.

Потом он отнес Ганде в ее комнаты и поручил женщинам, а сам воротился и снова переписал разорванное завещание.

Когда он оканчивал эту работу, на дворе раздался стук кабриолета.

— Хорошо, что готово! сказал Монте-Кристо, запечатав конверт тремя печатями, и пошел сам отворить дверь. На пороге явился Морель. За ним Эммануэль. Недоставало еще двадцати минут до назначенного сроку.

Мы приехали, можеть-быть, слишком рано, граф, сказал Морель: но, откровенно признаюсь вам, я во всю ночь не мог уснуть. Да и все мы не спали. Мие нужно было поскорее увидеть вас, вашу твердость и уверенность, чтобы подкрепить сердце.

Монте-Кристо не выдержал. Он не руку подал такому другу, а распростер объятия и прижал Мореля к груди.

Морель, сказал он дрожащим голосом: прекрасен для меня тот день, когда я чувствую, что меня любить такой че ловек, как вы. Здравствуйте, Эммануэль. Так вы тоже едете со мной?

— Неужели вы сомиевались, граф? отвечал Эммануэль. Благодарю, благодарю, друзья мои, сказал Монте-Кристо. Потом он ударил в гонг и Али тотчас явился. - Отправь это к моему нотариусу, сказал Монте-Кристо, отдавая Нубийцу запечатанный пакет. Это мое завещание, Морель. Когда я умру, вы должны присутствовать при вскрытий

его.

Как! когда вы умрете? вскричал Морель.

Что ж? разве пе должно готовиться на всякий случай? Разве меня не могут убить?... Впрочем, погодите. Скажите, видели вы когда-нибудь, как я стреляю?

Никогда.

Ну, так посмотрите.

Монте-Кристо взял пистолеты, которые держал в руках, когда вошла Мерседа, и прикрепив на жестяной бляхе трефовый туз, четырьмя выстрелами к-ряду снял четыре ветви трефового знака.

При каждом выстреле Морель бледнел от удивления.

Он рассмотрел пули, которыми граф стрелял. Это была крупная дробь.

Это непостижимо! сказал он посмотри, Эммануэль!... Граф, прибавил он обращаясь к Монте-Кристо: ради Бога, не убивайте Альбера! У несчастного есть мать.

Справедливо. А у меня никого неть.

Эти слова были произнесены голосом, от которого Морель содрогнулся.

Вы оскорбленный, граф.

Конечно. Что ж из этого?

То, что вы первый стреляете.

Я первый стреляю?

Да, без-сомнения. Вы и так уже слишком много сделали уступок.. Этого последнего права мы, секунданты, не позволим уступить.

Во скольких шагах мы стреляемся?

В двадцати.

Страшная улыбка мелькнула на губах графа.

Морель, сказал он: не забудьте, что вы сейчас видели. Не забуду. Оттого-то я для спасения Альбера и надеюсь только на ваше волнение.

Мое волнение? спросил Монте-Кристо.

Или, лучше, на ваше великодушие, друг мой. Будучи уверен в вашем ударе, я могу сказать вам вещь, которая в отношенин ко всякому другому может показаться смешною. - Что такое?

Прострелите ему руку, раньте его, но не убивайте. Морель, выслушайте еще это, отвечал граф с важностью: меня не нужно просить о пощаде виконту де-Морсерфу. Я наперед говорю вам, Морсерф будет пощажен. Он спокойно воротится домой, тогда как я…

Вы?... что же вы?

О! я другое делю. Меня принесут.

Полноте! вскричал Морель вне себя.

Верьте, так; я вам говорю: Морсерф убьет меня. Морель посмотрел на графа с видом человека, который уже ничего не понимает.

Что же с вами случилось со вчерашнего вечера, граф? То, что случилось с Брутом накануне последней его битвы: я видел привидение.

И это привидение?...

Это привидение, Морель, сказало мне, что я довольно жил. Максимилиан и Эммануэль переглянулись. Монте-Кристо посмотрел на часы.

— Пора! сказал он: поедемте. Нам остается ровно столько времени, сколько нужно, чтобы доехать. Четвероместная карета была уже подана.

Проходя по корридору, Монте-Кристо остановился у одной двери и Морель, уходя с Эммануэлем вперед, услышал, как граф вздохнул.

Ровно в осемь часов они явились на место свидания. В иекотором отдалении уже стояла другая карета.

Вышедши из экипажа, Монте-Кристо взял Мореля за руку и отвел к стороне.

А! воть, это хорошо! сказале Морель, придерживая руку Монте-Кристо: вот рука, в которой безопасно покоится правое дело.

Монте-Кристо улыбнулся.

Максимилиан, скажите мне откровенно: ваше сердце свободно? спросил он.

Морель посмотрел на него с удивлением.

Я не требую, чтоб вы открыли мне ваши тайны, любезный друг. Я предлагаю вам только простой вопрос. Отвечайте мне: да или нет. Больше мне не нужно.

Я люблю девушку, граф.

Очень?

Больше жизни.

Ну, нечего делать, сказал Монте-Кристо: еще надежда рушилась. Бедная Ганде! прибавил он со вздохом, но так, что Морель уже не слышал.

Право, граф, сказал Морель: если бы я меньше знал вас, я мог бы подумать, что вы не так мужественны, как кажетесь.

Почему это? потому что я думаю о тех, кого оставляю и потому что вздыхаю при этой мысли? Полноте, Морель! Солдату нужно бы лучше знать толк в мужестве. Развея ожизни жалею? Что значит умереть для меня, который двадцать лет провел на краю жизни и смерти? Впрочем, будьте спокойны, Морель, если и есть во мне слабость, так только одни вы увидите ее. Я знаю, что свет - гостиная, из которой должно выходить учтиво и добропорядочно, то есть, раскланявшись и заплатив свои карточные долги.

Браво! вот это хорошая речь, сказал Морель и пошел к секундантам Морсерфа, Бошану и Шато-Рено.

Самого Альбера еще не было. Он рано утром прислал сказать своим товарищам, что приедет прямо на место свидания.

Осемь часов пробило, Альбер не приезжал. Секундантов это начало смущать. Тут прискакала коляска и в нескольких шагах остановилась.

Э! да это не Морсерф! вскричал Шато-Рено: это Франц д'Эпине и Дебре!

В самом деле это были они.

И вы сюда ножаловали? продолжал Шато-Рено, пожимая руки тому и другому: это каким образом?

Альбер просил, отвечал Дебре.

Бошан и Шато-Рено с удивлением переглянулись.

Господа, сказал Морель: я, кажется, понимаю.

Говорите.

Вчера, после обеда, я получил от виконта записку, в которой он просил меня быть в опере.

И я тоже, сказал Дебре.

И мы также, сказали Шато-Рено, Франц и Бошан.

Он хотел, чтобы вы присутствовали при вызове, так хочет также, чтобы присутствовали и при дуэли. Вероятно, вероятно! вскричали молодые люди. Однако ж, со всем этим Альбер не приезжает, заме тил Шато-Рен): вот, десять минут уже просрочено.

Вот он! сказал Бошан: верхом скачет. Смотрите, как несется! И только с одним слугой.

Какое безразсудство! вскричал Шато-Рено: хочеть стреляться на пистолетах и скачет верьхом! А я еще ему давал наставления!

Мало этого, прибавил Бошан: с белым воротничком на черном галстухе; в открытом сюртуке; в белом жилете. Кстати уж нарисовал бы лучше пятно на груди: вераее и скорее.

соскочил

Между тем Альбер прискакал и, остановившись в десяти шагах от приятелей, бросил поводья слуге, с лошади и подошел. Лицо его было бледно, глаза красны и опухли. Видно было, что он не смыкал их во всю ночь. Во всей наружности его выражалась печальная важность.

Благодарю, господа, что исполнили мою просьбу, сказал он: будьте уверены, что я признателен как-нельзя более за это доказательство дружбы.

Морель при приближении Морсерфа, удалился шагов на десять и стоял встороне.

И вас тоже благодарю, мосьё Морель, продолжал Альбер: подойдите, пожалуйста. Вы не лишний здесь. Виконт, вы может-быть не знаете, графа Монте-Кристо? сказал Морель.

что я секундант

Я не знал наверное, но я полагал что так. Тем лучше. Чем больше здесь будет честных и храбрых людей, тем я буду довольнее.

Капитан, сказал Шато-Рено: вы можете известить графа Монте-Кристо, что виконт де-Морсерф приехал и что мы готовы к его услугам.

Морель хотел идти. Бошан в то же время вынул из ко ляски ящик с пистолетами.

Погодите, господа, сказал Альбер: мне нужно сказать пару слов графу Монте-Кристо.

Наедине? спросил Морель.

Иет, при воех.

Секунданты Альбера, с удивлением переглянулись. Францв Дебре шопотом что-то заметили друг другу. Морель посптшно пошел к Монте-Кристо, который прохаживался по аллее с Эммануэлем.

Что ему нужно? спросил Монте-Кристо.

Не знаю, но он хочет говорит с вами.

Я не советовал бы ему искушать Бога и судьбу свою какою-нибудь новою дерзостью, сказал Монте-Кристо.

Нет, у него, кажется, нет такого намерения, возразил Морель.

Они пошли. Спокойное и торжественно-ясное лицо графа составляло резкую противоположность с расстроенными чертами Альбера, который с своей стороны также приближался в сопровождении четырех свидетелей. В трех шагах друг от друга граф и Альбер остановились.

Господа, подойдите ближе, сказал Морсерф: я желаю, чтобы вы не проронили ни одного слова из того, что я буду иметь честь сказать графу Монте-Кристо, потому что, как бы, странны ни показались вам эти слова, вы должны будете повторять их всякому, кому угодно слышать.

Я жду, виконт, сказал Монте-Кристо.

Граф, продолжал Альбер голосом, который сначала дрожал, но потом мало-по-малу утвердился: граф, я упрекал вас за разглашение поведения графа де-Морсерфа в Эпире, потому что, как бы ни был преступен граф де-Морсерф, я пе считал вас в праве наказывать его. По теперь я знаю, что вы имеете это право. Не измена Фернанда Мондего в отношении к Али-Паше побуждает меня сказать это, а вина рыбака Фернанда в отношении к вам и неслыханные песчастия, которые были следствием этой измены. Поэтому я говорю теперь во всеуслышание: да, граф, вы имели право отметить моему отцу и я, сын его, благодарю вас, что вы пе отомстили еще ужаснее.

Ударь молния в кружок зрителей этой неожиданной сцены, это не столько поразило бы их как слова Морсерфа.

Монте-Кристо медленно обратил глаза к пебу, с выражением беспредельной признательности. Между тем он дивился также быстрому перелому пылкого Альбера, которого отважность видел посреди италиянских бандитов, и не мог не заметить влияния Мерседы, которой благородное сердце не позволило допустить бесполезную жертву.

Теперь, граф, продолжал Альбер, если вы находите мои извинения достаточными, дайте мне вашу руку. Посль непогрешимости, самого редкого достоинства, которым вы, кажется, обладаете, я первым считаю уменье сознаться в своем заблужденин. Я сознался и смею гордиться этим. Я поступаю хорошо перед судом людей, а вы, граф, вы поступаете хорошо перед судом Божиим. Только ангел мог спасти одного из нас от смерти. И этот ангел явился с пеба, если не затем, чтобы сделать нас друзьями… роковая судьба, к-несчастию, не допускает этого… так по крайней мере, людьми, которые бы уважали друг друга.

Монте-Кристо, с влажными глазами, с взволнованной грудью, с полу-открытым ртом подал виконту руку, которую тот схватил и пожал с чувством, похожим на почтительный ужас.

— Господа, сказал Альбер, вы видите, граф Монте-Кристо принимает мое извинение. Я поступил с ним неосторожно и дурно. Теперь моя ошибка исправлена. Надеюсь, что свет не назоветь меня малодушным, зато что я поступаю, как мне велить совесть. Но во всяком случае, прибавил он, гордо подняв голову, как будто вызывая всех своих друзей и недру гов: если кто-нибудь усомнится на мой счеть, то я постараюсь доказать, какое миение должно считать справедливым.

Что же такое случилось в эту ночь? спросил Шато-Рено у Бошана: мне кажется, что мы играем здесь довольно жалкую роль.

— Правда. Альбер поступил или страшно-пошло или страшно-прекрасно, отвечал Бошань.

Монте-Кристо, подавленный тяжестью двадцати-четырех-летпих воспоминаний, не видел никого из окружающих заботился об их миения. Он думал о мужественной женщяне, которая приходила вымолить у него жизнь своего сына, и той, которой он предложил свою жизнь и которая возвратила ему эту жизнь, открытием страшной семейной тайны, способной навсегда убить в ее сыне всякую привязанность к отцу.

— Всюду Провидение! прошептал он: сегодня… сегодня только я убежден вполие, что я послан от Бога!

Через полтора часа после этого Альбер стоял посереди своего кабинета и окидывал взором все богатство, которое так украшало и облегчало ему жизнь с самого детства. Он взглянул на картины, и лица, казалось, улыбались ему, пейзажи как будто оживлялись новым светом и движением.

Он вынул портрет матери из золоченой рамы свернул, а пустую раму опять повесил на место. Потом привел в порядок свое прекрасное турецкое и английское оружие, японский фарфор, художественные бронзы; осмотрел шкафы, и оставил все ключи в замках; бросил свои карманные деньги в ящик своей конторки; собрал туда же все свои золотые вещи и дорогия безделки, которые были размещены по столам и этажеркам; составил точный список всем вещам и положил на столе.

В начале этой работы, каммердинер, несмотря на запрещение, вошел в комнаты.

Что тебе надо? спросил Альбер, больше печально чем гиевно.

Извините, виконт; вы не приказали входить, но меня граф зоветь.

Так что ж?

Я не посмел идти без вашего позволения.

Отчего?

Граф знает, что я провожал вас на свидание. Он, вероятно, хочеть спросить, как что было. Что прикажете отвечать?

Говори правду.

Так я ему скажу, что дуэль не состоялась.

Скажи, что я извинился перед графом Монте-Кристо.

Ступай.

Слуга поклонился и вышел. Альбер снова принялся за работу.

Когда он оканчивал ее, стук экипажа па дворе привлек его внимание. Он подошел к окну и увидел, как отец сел в карету и уехал.

Тогда Альбер пошел к матери. На пороге ее спальни он с удивлением и со слезами в сердце остановился.

В телах матери и сына жила как будто бы одна душа. Мерседа делала у себя то же самое, что Альбер у себя. Все было приведено в порядок, кружева, уборы, ожерелья, белье, серебро, — все уложено в коммоды; все ключи собраны. Альбер не мог не понять этих приготовлений.

Матушка! вскричал он и кинулся к Мерседе на шею. Живописец, который бы мог передать выражение этих двух лиц, конечно, создал бы прекрасную картину.

Что вы делаете? спросил молодой человек.

А ты что делаешь? отвечала Мерседа.

О! матушка! вскричал Альбер, от сильного чувства, с трудом выговаривая слова: что я! я-другое дело!… Но вы!... вам нельзя решиться на то, на что я решился. Я пришел сказать вам, что я прощаюсь с этим домом…

— И я тоже, Альбер, я тоже покидаю его. Я надеялась, что сын мой поедеть со мною. Неужели я ошиблась?

Матушка! возразил Альбер с твердостью. Я не могу заставить вас разделять участь, которую пазначаю себе. Я дол жень отныне жить без состояния и без имени. Для начала этого трудного существования я хочу у одного из друзей моих занять столько хлеба, сколько мне нужно, пока я буду в состоянии добыть свой собственный. Я хочу сейчас идти к Фрапцу и просить его, чтобы одолжиль мне небольшую сумму, которая мне нужна по моему рассчету.

Тебе, дитя мое! вскричала Мерседа: тебь терпеть нужду, голод! О! не говори этого, не говори! ты разрушишь последнюю мою твердость.

Я решился, матушка, отвечал Альбер: я молодь, силен; мие кажется, что я мужествен, а вчера я испытал, что может твердая воля. Матушка, есть люди, которые не только не умерли, но еще осповали новое состояние па развалинах своего прежнего счастия, на обломках всех прежних своих надежд. Я узпал это, матушка, я видел таких людей. Я знаю, что из глубины пропасти, в которую их низвергли враги, они поднялись с такою силою и славой, что победили своих прежних притеснителей и в свою очередь низвергли их. Нет, матушка, я сегодня же прерываю всякую связь с прошедшим. Ничего не беру с собою, ни даже имени, потому что, - вы понимаете, матушка, ваш сын не может носить имени человека, который должен красиеть перед другими

людьми.

Альбер, сын мой, сказала Мерседа, если бы сердце у меня было по-тверже, я сама подала бы тебе этот совет. Твоя совесть говорила тебе, чего я не смогла сказать. Делай, что тебе велит совесть, сын мой. У тебя были друзья, Альбер. Расстанься с ними па-время, но не отчаявайся, ради жизни твоей матери! Твоя жизнь еще прекрасна в твои лета: тебе еще всего двадцать-второй год. Сердцу, такому чистому как твое, нужно и имя пезапятнанное. Прими имя моего отца. Он назывался Геррера. Я знаю тебя, мой Альбер какою бы доргой ты ни пошель, ты скоро украсишь это имя. Тогда, мой друг ты спова явишься в свете и нынешнее несчастие придаст тебе больше блеску. Если этого не будет и не может быть, несмотря на мое предчувствие, так оставь мне по крайней мере надежду: у меня ведь ничего не остается кроме этой мысли; для меня на пороге этого дому начинается могила.

Я разделяю ваши надежды, матушка. Небо не станеть преследовать невинных. Мы еще можем найти счастье. Но, если уж мы решились, кончимте дело скорее. Граф де-Морсерф с-полчаса назад уехал со двора. Воспользуемся этим случаем, чтобы избежать шуму и объяснений.

Я готова, Альбер, отвечала Мерседа.

Альбер побежал на бульвар и воротился с нанятым Фиакром, чтобы ехать в улицу де-Сен-Пер, где знавал небольшой домик и где намерен был занять с матерью скромную, но пристойную квартиру.

Когда Альбер вышел из фиакра, на своем дворе, к нему подошел человек с письмом. Альбер узнал управителя графа Монте-Кристо.

От графа, сказал Бертуччьо. Альбер взял письмо и распечатал.

Прочитав, он оглянулся, но Бертуччьо уже исчез. Тогда Альбер, со слезами на глазах, с взволнованной грудью, вошел к матери пне говоря ни слова подал развернутое письмо.

Мерседа прочитала:

«Альбер,

«Показывая вам, что я проник ваше теперешнее намерение, я показываю вам также, что понимаю ваши чувства. Слава Богу, вы теперь свободны, вы оставляете дом графа и берете с собою вашу мать, свободную так же как и вы. Но подумайте, Альбер, вы должны ей больше чем можете заплатить, бедная благородная душа! Берите себя на борьбу, берите на себя страдание, но избавьте ее от первой нужды, которая неизбежно должна сопровождать ваши первые усилия. Она не заслуживает и тени того несчастия, которое нынче постигает ее. Провидение не хочет, чтобы невинные терпели за вино

вных.

«Я знаю, что вы оба оставляете дом графа Морсерфа и ничего не берете с собой. Не старайтесь узнать, как я это проведаль. Я знаю, вот и все.

«Выслушайте, Альбер.

«Двадцать четыре года тому назадь, я возвращался на родину, веселый и гордый. У меня была невеста, Альбер; прекрасная, чистая девушка, которую я обожаль. Я вез моей невесте три тысячи Франков, собранных неутомимым трудом. Эти деньги были назначены сй. Зная, как коварно море, я не хотел держать их при себе и зарыл в саду дома, где жил мой отец в Марсель, в улице Мельян.

«Ваша мать хорошо знает этот дом, Альбер.

«Нынче, приехав в Париж, я был в Марселе, был в доме, в котором для меня хранится так много грустных воспоминаний. Вечером, с заступом в руках, я отправился в садик и разрыл угол, где схоронил свое маленькое сокровище. Железная кубышка осталась на том же месте; никто ее не тронул. Она зарыта в том углу, где стоит прекрасное фиговое дерево, которое мой отец посадил в день моего рождения.

«Альбер! эти деньги когда-то были назначены для поддержания жизни и спокойствия женщины, которую я обожал. Пусть Они исполнять свое назначение. О, поймите хорошенько мысль мою. Вы знаете, что я мог бы предложить этой женщине миллиюны, а я предлагаю только кусок черного хлеба, забытый под моим бедным кровом с того дня, когда меня разлучили с жизнью и счастием моего сердца.

«Вы человек благородный, Альбер; но, может быть, вы тем не менее ослеплены гордостью или минутною досадой. Если вы откажете мне, если вы у другого поидете просить того, что я имею право предложить вам, то я скажу: не великодушно, не хорошо было отказываться от жизни матери, предложенной человеком, у которого ваш отец убил отца ужасами голоду и отчаяния».

Покуда оканчивалось это чтение, Альбер стоял бледный, неподвижный, и ждал решения матери. Мерседа обратила к небу взгляд, исполненный невыразимой покорности.

Я принимаю, сказала она: он имеет право заплатить приданое, которое я принесу в монастырь.

И, спрятав письмо на груди, она подала руку сыну и вышла из своих покоев с твердостью, какой сама не ожи дала.

Монте-Кристо возвращался из Венсенского Лесу, так же, как поехал, с Морелем и Эммануэлем. Все были очень веселы и не таили этого. Граф приглашал обоих друзей к себе, на завтрак; но Эммануэль просился домой, чтобы скорее успокоить Юлию. Морель также отговорился надобностью повидаться с человеком, которому назначил свидание, однако ж согласился доехать с графом до Елисейских Полей, потому что и ему нужно было в те края.

На Королевской-Площади Эммануэля высадили и карета продолжала путь.

Однако ж это в самом деле похоже на чудо! сказал

Морель, помолчав и отвечая на собственную свою мысль. Что? спросил Монте-Кристо.

Правда, сказал граф с улыбкой: вы верно определили,

Морель: это, действительно, чудо!

Ведь Альбер человек храбрый, продолжал Морель.

Очень храбрый, прибавил Монте-Кристо: я видел как он спокойно спал под кинжалами бандитов.

А я знаю, что у него были две нешуточные дуэли. Согласите же это с его сегоднишним поведением. Счастье еще, что он не военный.

Полноте, любезный друг, возразил граф с кротостию: неужели и вы вдаетесь в такие предразсудки? Согласитесь же, что Альбер не может быть трусом, когда он храбр; что он имеет какую-нибудь основательную причину поступить так, как поступил сегодня, и что, следовательно, его поступок скорее героический нежели малодушный.

Без-сомиения, без-сомнения, отвечал Морель: однако ж я скажу, как сказал один Испанец: он сегодня был менее храбр нежели вчера.

Отчего вы не хотите завтракать у меня? спросил МонтеКристо, чтобы прервать этот разговор: ваше свидание назначено за завтраком?

Морель улыбнулся и покачал головой.

Но вы будете же где-нибудь завтракать?

Нет, не хочется.

О! вскричал граф: я знаю только два чувства, которые отнимают у человека аппетить: горесть и любовь. Но я вижу, вы слава Богу, веселы, следовательно… из того, что вы мне давеча сказали, я могу заключить…

Я и не отпираюсь, граф! весело сказал Морель.

И вы ничего не говорите мие об этом, Морель? сказал граф с живостью, в которой выразилось все его участие к молодому человеку.

Я вам показал сегодня утром, что у меня есть сердце, неправда ли, граф?

Монте-Кристо вместо ответа подал ему руку.

С-тех пор как это сердце не при вас, в Венсеньском Лесу, продолжал Морель, оно уже улетело в другое меето.

Идите, идите, любезный друг, медленно сказал граф: но помните, пожалуйста, если вы встретите какое-нибудь препятствие, помните, что я имею иекоторую силу в этом мире; что я счастлив, когда могу употребить эту силу в пользу людей, которых люблю, и что я люблю вас, Морель.

Хорошо, отвечал молодой человек: я вспомню об этом, как дети-эгоисты вспоминают о своих родных, когда имеют в них надобность. Когда вы мне понадобитесь… может быть, прийдет время… тогда я обращусь к вам, граф.

— Хорошо, вы дали слово. Так до свидания.

—

До свидания.

Они доехали до дому, на Елисейских Полях. Монте-Кристо приказал кучеру остановиться за воротами. Морель вышел из кареты и исчез за углом улицы Мариный, а граф поспешно пошел навстречу к. Бертуччьо, который ебежал с подъезду.

— Ну, что? спросил граф.

Она выезжает из дому, отвечал Бертуччьо. А сын?

Виконть, кажется, тоже. По-крайней мере Флорентин, его каммердинер, так говорит.

Пойдем.

Монте-Кристо увел управителя в кабинет, написал письмо, которое мы видели, и приказал отнести.

— По-скорее, прибавил он: да, кстати, вели сказать Ганде, что я воротился.

Я здесь, я давно жду, сказала девушка, входя из гостиной.

Она сияла от радости. Бертуччьо ушел. Ганде испытала все восхищение дочери, встречающей отца, весь восторг любовницы, встречающей обожаемого друга, которого ожидала со страхом и нетерпением. Радость Монте-Кристо была хотя менее выразительна, однако же не менее глубока. У людей, которые много страдали, радость похожа на дождь в засуху: сердце и земля так поглощают благодетельную влагу, что ничего не остается на поверхности. Несколько часов назад Монте-Кристо понял то, о чем прежде не смел и думать: он понял, что на свете есть две Мерседы и что он еще может найти счастье.

Пламенный взор его с жадностью погружался в влажные глаза Ганде, как-вдруг отворилась дверь. Граф нахмурил брови.

Мосьё де-Морсерф! сказал Батист, как будто в одном этом слове заключалось его оправдание.

В самом деле, лицо Монте-Кристо прояснилось. Который? спросил он: виконт или граф? Граф.

Боже мой! вскричала Гаиде: еще не кончено?

Не знаю, кончено ли, милая моя, сказал Монте-Кристо, взав девушку за руки: знаю однако ж, что тебе нечего

Этот человек не имеет никакой силы надо мной, Ганде. Опасаться надобно было тогда только, когда бы я имел дело с его сыном.

дала!

Зато я и страдала… о! ты не знаешь, как я стра

Монте-Кристо улыбнулся.

Клянусь тебе, Гаиде, сказал он, положив руку ей на голову: клянусь тебе гробом моего отца, что не меня постигнет несчастие, если быть несчастью.

Я верю тебе, повелитель мой, верю, как будто сам Бог говорит через тебя, тихо отвечала девушка, подставляя ему люб.

На этом чистом, прекрасном лбу Монте-Кристо папечатлел поцелуй, от которого оба сердца затрепетали.

О! Боже мой, пошли мне еще возможность любить! прошептал граф… Проси графа де-Морсерфа, сказал он Батисту, провожая. Гаиде к другой двери.

Граф де-Морсерф, со времени возвращения из палаты не выходил из своего кабинета, однако ж знал все что делалось в доме и, поутру, с нетерпением и страхом ожидал возвращения Альбера из Венсенского Лесу. Когда он увидел, что Альбер воротился невредим, в черной душе его блеснул луч радости: он надеялся, что избавился от врага. Но он напрасно ожидал, что Альбер прийдет и расскажет о следствиях дуэли. Что молодой человек не пришел проститься перед отправлением на такое свидание, это было понятно; но что сын не пришел возвестить отцу о своей побе де, это привело Морсерфа в недоумение. Прождав несколько минут, он послал звать Альберова каммердинера, которому, как мы знаем, виконт приказал говорит всю правду. Туть же Морсерф узнал и о сборах Альбера и Мерседы. Тогда он поехал к Монте-Кристо. В карету он приказал положит свой ящик с пистолетами и две шпаги.

Он в третий раз проходил залу из конца в конец, когда отворилась дверь и явился Монте-Кристо.

А! в самом деле граф де-Морсерф, сказал он спокойно: а я дума, что мне не так доложили.

Да, это я! с трудом произнес Морсерф сквозь судорожно стиснутые зубы,

Так мне остае ся только узнать причину, которая доставляет мне удова ъствие видеть графа де-Морсерфа у себя, продолжал Монте-Кристо с тем же спокойствием.

У вас сегодня было свидание с моим сыном, граф. А вы знали об этом?

Я знаю также, что мой сын имел основательную причину драться с вами и сделать все, что можно, чтобы убить вас.

Может-быть он имел причины, однако ж вы видите, что он не убил меня и даже не дрался со мной.

Между тем он должен смотреть на вас как на причину гибели своего отца, страшного бедствия, которое теперь постигает мой дом.

Правда, но только как на причину второстепенную, а не главную.

Вы, конечно, извинились перед ним или дали какое-ни будь объяснение?

— Напротив, я не давал никакого объяснения и не я перед ним, а он передо мной извинился.

Он?

Да. Вероятно по убеждению, что во всем этом есть че ловек более виновный чем я. Кто же этот человек?

Его отец.

Положим так, возразил Морсерф побледиев: но вы знаете, что и самые виновные не любят сознаваться в своей вине..

Знаю, и потому ожидал того, что теперь вижу.

Вы ожидали, что мой сын окажется трусом! вскричал Морсерф.

— Альбер не трусь, отвечал Монте-Кристо.

Не трус?... человек, который держит в руках шпагу, а перед концом этой шпаги видит смертельного врага и не дерется с ним! Такой человек не трусь?…

Граф, я не думаю, чтобы вы пришли занимать меня рассказами о ваших домашних делах, холодно возразил МонтеКристо: поговорите об этом с Альбером. Может-быть он найдет что отвечать вам.

О! нет, нет! вскричал Морсерф: вы правы, я не затем пришель; я пришел сказать вам, что я тоже смотрю на вас как на смертельного врага! Я пришел сказать вам, что я ненавижу вас по инстинкту! Мие кажется, что я всегда знал и всегда ненавидел вас! И что, наконец, если молодые люди нынешнего века уже не дерутся, так приходится драться старикам. Тақъ ли вы думаете?

— Совершенно так. Я говорил вам что предвидел, что случится, и разумел под этим именно ваше лестное посещение.

Тем лучше. Стало-быть, ващи приготовления сделаны? Я всегда готов.

Вы знаете, что мы будем драться на-смерть? прибавил

Морсерф, скрежеща зубами от ярости.

ловой.

На-смерть, повторил Монте-Кристо, медленно кивая го

Так поедемте, нам не нужно свидетелей.

— Разумеется! отвечал Монте-Кристо: мы так хорошо знаем друг друга.

Напротив, возразил Морсерф: мы вовсе не знаем друг друга; но это и не нужно.

Ба! неужели? сказал Монте-Кристо с тою же отчаянною

Флегмой: посмотрим хорошенько, неужели мы не знакомы? Разве не вы солдат Фернанд, дезертер, который бежал с сво его караула накануне ватерлооского сражения? Разве не вы поручик Фернанд Мондего, который служил французской армий проводником и лазутчиком в Испании? Разве не вы полковник Фернанд Мондего, который предал и зарезал своего благодетеля, Али-Тебелина? И все эти Фернанды вместе разве не составляют генерал-лейтенанта и пера Францин, графа де Морсерфа?

О! вскричал Морсерф, корчась под этими словами как под ударами раскаленным железом: 0, низкий человек! ты можешь попрекать мне мой позор в ту самую минуту, когда, бытьможет, убьешь меня! Нет, я не говорил, что ты не знаешь меня. Я знаю, демон, что ты проник в ночь минувшего, что ты читал каждую страницу моей жизни, Бог знает при каком светильнике! Но, может-быть, во мне, в моем позоре, еще больше осталось чести нежели когда-нибудь было под твоею блестящею маской. Да, да, я знаю, что ты меня знаешь, но я не знаю тебя, бродягу, залитого золотом и алмазами. Ты в Париже называешься графом Монте-Кристо, в Италий Синабадом-Мореходом, в Мальте еще как-то… я забыл. Но теперь я хочу знать твое настоящее, подлинное имя из числа сотни твоих подложных имен, для того чтобы я мог назвать тебя в ту минуту, когда клинок моей шпаги вопьется тебе в сердце.

Монте-Кристо страшно побледнел; глаза его засверкали пожирающим огнем. Он кинулся в кабинет и меньше нежели в минуту сорвал с себя сюртук, жилеть и галстух, надел простой матросский камзол и соломенную шляпу, из под которой распустил свои длинные черные волосы.

Превращенный таким образом, он медленно вышел, скрестив руки на груди, грозный, неумолимый.

У Морсерфа зубы застучали во рту, ноги подкосились. Он стал отступать задом и остановился тогда только, когда дро жащею рукою нашел стол, на который мог опереться.

Фернанд! вскричал Монте-Кристо: из сотни моих имел мие стоит назвать только одно, чтобы разгромить тебя. Но ты уже угадываешь это имя, не правда ли? или, лучше сказать, ты вспоминаешь его, потому что, несмотря на все мое горе, не смотря на все мои страдания, я сегодня показываю тебе лицо, помолодевшее от блаженства мщения, лицо, которое ты должен был довольно часто встречать в сновидениях со времени твоси женитьбы на моей невесте!.

Морсерф, закинув голову назад, протянув руки и выта ращив глаза, несколько времени молча смотрел на это страш ное видение, потом, все отступая задом, добрался до стены, чтобы было обо что опереться и вышел таким образом за дверь. На пороге уже он испустил один глухой, странный, гробовый стон:

Потом он схватил себя за голову, выбежал как безумный на двор, бросился в карету и задыхаясь закричал:

Дорогой свежий воздух и стыд перед своими людьми привели его в состояние собрать свои мысли. В нескольких шагах от дому он остановил экипаж и вышел. Ворота его дома стояли настежь. На дворе дожидался фиакр. Граф с испугом взглянул на него, но не осмелился спросить, зачем он тут, и поспешно пошел в свои покои. Кто-то на встречу сходил с лестницы. Он только успел кинуться в боковой кабинет, чтобы не встретиться. Это Мерседа, опираясь на руку сына, покидала дом. Они прошли в двух шагах от несчастного, который скрывался за дверною драпировкой. Мерседа задела за него своим шелковым платьем. Он почти ощутил дыхание Альбера, который говорил:

Смелее, смелее, маменька! мы здесь уже не дома.

Опи прошли.

Морсерф вцепился руками в драпировку, чтобы не упасть, и задушил в груди своей самый страшный стон, какой когданибудь вырывался у человека, покинутого женою и сыном. Вскоре он услышал, как захлопнулись дверцы фиакра, как крикнул извощик и застучали колеса на мощеном дворе. Тогда он бросился в свой кабинет и подбежал к угловому окну. Но ни Мерседа ни Альбер не выглянули, не бросили последнего прощального взгляду на покинутый дом.

Стук уезжающего экипажа еще был слышен в отдалении, когда раздался выстрел и облако дыму вырвалось из углового окна, разбитого силою взрыва.

Морель, расставшись с Монте-Кристо, пошел к дому Вильфора. Валентина и Ноартие назначили ему два дня в неделю

T. LXXIV. Огл. II.

для свидания, в тот час, когда внучка присутствовала при завтраке дяди и когда они всего безопаснее могли видеться. Валентина ждала его со страхом и трепетом. Она слышала об истории Морсерфа, о приключении в театре, догадывалась, что Морель будет секундантом Монте-Кристо и страшилась, что он не ограничится этим и примет более деятельное участие в деле своего друга. После этого понятно, что она и по приходе Мореля с нетерпением желала знать все подробности; понятна и радосться, когда она узнала о неожиданно счастливом окончанин дуэли.

Теперь, сказала Валентина, когда Морель кончил: теперь поговорим о наших делах. Вы знаете, Максимилиан, что дедушка вздумал-было выехать из этого дому.

Да, и я очень радовался, но…

Радуйтесь, радуйтесь еще. Делушка и теперь хочеть испол нить это намерение.

В самом деле?

И знаете, какою причиной дедушка думает оправдать свой выезд?

Ноартие взглянул на внучку, чтобы заставить ее молчать, но Валентина не смотрела на деда: ее глаза, ее улыбка, все было обращено к Морелю.

О! вскричал Морель: какова бы ни была эта причина, я объявляю, что она прекрасна и совершенно основательна. Он утверждает, что воздух в предместин Сент-Оноре вреден мне!

Что ж? В самом деле, Валентина, это правда. Я уже недели две замечаю, что ваше здоровье значительно расстроивается. Да, немножко, правда. Зато дедушка взялся быть моим доктором, и как он хорошо знает мое состояние, то я питаю к этому доктору самое неограниченное доверие.

Так вы действительно больны, Валентина? спросил Морель с беспокойством.

Э, Боже мой! Что это за болезнь! Я так, вообще, чувствую себя не совсем хорошо, и только. Я потеряла аппетит и мне иногда кажется, что желудку моему трудно совладать с пищею. Ноартие не проронил ни одного слова из того, что говорила Валентина.

Что же, вы употребляете что-нибудь против этой болезни? Да, я каждое утро принимаю декокт, который приносятдля дедушки. Я начала с одной чайной ложки и теперь уже дошла до четырех. Дедушка говорит, что это удивительный эликсир от всех болезней.

Валентина улыбалась, но в улыбке ее было что-то грустное, страдальческое. Максимилиан, в обаянии любви, смотрел на нее молча. Она была прекрасна, но бледность ее как будто еще потускиела; глаза горели более обыкновенного; руки, прежде белые, как алебастр, походили на воск, который от времени принимает желтоватый оттенок. Ноартие тоже смотрел на нее с проницательным вниманием и отъискивал следы тайных страданий, неприметные ни для кого, кроме истинного отца

и жениха.

Что же вы чувствуете, когда принимаете дедушкино лекарство? спросил Морель.

О! во-первых, я нахожу, что оно очень горько. Все, что я потом пью, отзывается тою же горечью. Ноартис вопросительно взглянул на внучку.

Да, дедушка, право, так, отвечала Валентина: сейчас, отправляясь сюда, я пила воду с сахаром и эта вода показалась мне такою горькою, что я не могла выпить больше по ловины стакана.

В глазах параличного показалось беспокойство. Он сде лал знак, что хочет говорит. Валентина встала, чтобы взять лексикон. Ноартие с видимым страхом следовал за нею глазами. В самом деле, у девушки кровь приливала к голове; щеки ее зарумянились.

Ах! вскричала она, не теряя своей веселости: как странво!... Вдруг точно ослепило! Солнце что и ударило прямо в глаза?

Она оперлась на стол.

Солнца вовсе нет! вскричал Морель, больше испуганный взглядом старика, нежели состоянием самой Валентины. Он вскочил и подошел к ней. Валентина улыбнулась.

— Успокойтесь, Максимилиан, сказала она: успокойся, дедушка: это ничего; уж прошло… но… слышите?... карета подъехала.

Она выбежала в корридор, чтобы там выглянуть из окна на двор, и через минуту поспешно воротилась.

— Да, это мадам Данглар приехала, с дочерью. Прощайте; я побегу, чтобы за мной не пришли… Вы подождете меня, Морель. Я ворочусь. Я думаю, они не долго пробудут.

Морель проводил ее глазами и слышал, как она взошла по маленькой деревянной лестнице, которая вела в ее комнату и в комнаты мадам де-Вильфор.

Когда Валентина ушла, Ноартие сделал Морелю знак, чтобы он взял лексикон. Морель уже очень ловко владел этим способом сообщения мыслей, однако ж на этот раз ему пришлось перебрать довольно много букв и слов в лексиконе, прежде нежели составилась следующая фраза:

«Достаньте стакан с водою и графин из Валентининой комнаты.»

Морель позвонил слуге, который заступил место покойного Баррой, и передал приказание. Через минуту слуга воротился. Графин и стакан были совершенно пусты. Опять обратились к лексикону и употребили еще пять минут на составление вопроса:

Отчего стакан и графин пусты? Валентина сказала, что она отпила только половину стакана.

Не знаю, отвечал слуга: но горничная теперь убирает комнату барышни. Может-быть она знает.

Спроси ее, сказал Морель, отгадав мысль Ноартие.

Слуга ушел и опять воротился.

Барышня через свою комнату прошла в покои мадам де-Вильфор и, по пути, допила воду, которая осталась в стакане, а воду из графина Эдуард вылил за окно, на голову дворовой собаке.

Ноартие взглядом выслал слугу. Беспокойство его усилилось и глаза почти не отвращались от двери, в ожидания Валентины, которая вместе с своею мачихой принуждена была принямать гостей.

В физиономии баронессы Данглар было на этот раз нечто важное, торжественное. Видно было, что визит ее имеет офФициальный характер. В самом деле, после первых приветствий, она тотчас же обратилась к мадам де-Вильфор и сказала:

Милая моя, я приехала уведомить вас о близком брако сочетании моей Евгении с князем Кавальканти.

Титул князя так и упрочили за Андреем в доме банкира. Либеральный и популярный депутать Данглар находил, что князь звучиее графа.

О! так позвольте мне от всего сердца поздравить вас, отвечала мадам де-Вильфор: князь Кавальканти, кажется, молодой человек с редкими достоинствами.

Да, сказала баронесса с улыбкой: если признаться, подружески, между нами, я должна сказать вам, что князь еще не таков, каким я современем падеюсь его видеть. Он еще не совсем освободился от некоторых странностей и угловатостей, по которым мы, Французы, с первого взгляду узнаем немецкого или италиянского аристократа. Впрочем, это современем сгладится. А сердце у него предоброе, ум острый. Что же касается до обстоятельств, Данглар говорит, что состояние его величественно… это его выражение.

Ктому же, прибавила Евгения, перелистывая альбом: маменька очень расположена к этому молодому человеку.

И, само собою разумеется, вы разделяете это расположение? заметила мадам де-Вильфор, шутя.

Я? возразила Евгения с обыкновенною своею смелостью: о! нисколько! У меня нет никакого призвания косить бремя хозяйства и оковы прихотей какого бы то ни было мужа. Мое призвание - быть артисткою и, следовательно, сохранить совершенную свободу своего сердца, своей особы и своей мысли.

Евгения произнесла эти слова с такою твердостью, что Валентина покраснела. Скромная, робкая внучка Ноартие пикогда не могла понять мужественного и вовсе не женского характера своей светской приятельницы.

Впрочем, продолжала Евгения, если уж мие, волей-певолей, приходится выйти замуж, так я благодарю Провидение, что оно избавило меня по-крайней мере от Альбера де-Морсерфа. Без этого я теперь носила бы имя, покрытое позором.

— Да, нечего сказать, слава Богу, что избавились, прибавила баронесса: к счастью нашему, сам виконт Альбер был не очень страстен. Он все медлил. А графу очень хотелось заключить этот союз. Он уже и приезжал к Цанглару с Формальным предложением, но, к счастью, в такое время, когда муж мой уже знал его историю и предвидел скандаль.

Но разве стыд отца падает на сына? робко заметила Валентина: мне кажется, Альбер не виноват в изменах генерала.

Извините, ma chère, возразила Евгения: виконт требует и заслуживает своей доли. Кажется, что, вызвавши вчера графа Монте-Кристо на дуэль, он сегодня на месте свидания просил прощения.

Не может быть! вскричала мадам де-Вильфор. Право, так, ma chère, сказала баронесса: мне сказывал Дебре, который был при этом.

Валентина тоже знала правду, но ничего не сказала. Слово о свидетелях увлекло ее мысль в комнату деда, где один из них дожидался ся. Она иесколько минут просидела и нетолько не принимала участия в разговоре, но даже не слыхала, о чем шла речь. Вдруг рука баронессы Данглар, упав на ее руку,

извлекла ее из задумчивости.

Что прикажете, баронесса? сказала Валентина, вздрогнув. Мие кажется, моя милая, вы нездоровы, сказала баронесса. Я? отвечала Валентина, проведя рукою по горящему ябу. Да. Посмотритесь в зеркало: вы три или четыре раза красиели и бледиели впродолжении одной минуты.

В самом деле, как ты бледна! вскричала Евгения.

О! не беспокойся, Евгения, возразила Валентина: мие уже несколько дней немножко нездоровится.

Валентина воспользовалась случаем уйти. Впрочем, мадам де-Вильфор сама помогла ей.

В самом деле, Валентина, тебе, кажется, не хорошо. Ступай в свою комнату. Баронесса и мамзель Евгения извинять тебя. Выпей стакан воды с сахаром: это успокоит тебя. Валентина поцеловала Евгению, поклонилась баронессе и ушла.

Бедняжка, сказала потом мадам де-Вильфор: я нешутя опасаюсь за пее. Мие кажется, что у ней начинается какая-нибудь важная болезнь.

Между тем Валентина, в каком-то возбужденном состоя нин, в котором сама не могла дать себе отчету, прошла через свою комнату на лестницу и начала спускаться. Она уже слышала голос Мореля, как-вдруг в глазах у нее помутилось, ноги подкосились и она упала с трех последних ступенек на пол корридора. Морель в то же мгновение выскочил. Быстрее молнии он схватил се и посадил в кресла против деда. Валентина открыла глаза.

Ах, какая я неловкая! сказала она с лихорадочною то ропливостью: на ногах не умею держаться!… или не приметила, что не дошла трех ступенек, и оступилась.

Вы ушиблись, Валентина? вскричал Морель: Валентина? говорите, ради Бога!

Валентина осмотрелась и приметила ужас в глазах Ноартиè.

Успокойся, дедушка, сказала она: это ничего... у меня голова немножко закружилась, вот и все.

Опять голова закружилась? вскричал Морель: о! не пренебрегайте этим, умоляю вас.

Да, полноте, это ничего! возразила Валентина: ведь я вам говорю, что уже все прошло. Слушайте лучше, я вам расскажу новость. Через неделю будет свадьба Евгений Данглар с графом или князем Кавальканти. Папенька, мадам де-Вильфор и я, уже прошены на сговор, который будет через три дня, кажется…

А когда прийдет наша очередь заниматься этими подробностями? О, Валентина! вы имеете такую власть над дедушкой? Заставьте его сказать: скоро.

Вы думаете, что я могу поторопить дедушку?

Я думаю, что вам все возможно. Поторопитесь, ради Бога поторопитесь! Потому что покуда вы не моя, Валентина, мие все кажется, что я совсем потеряю вас.

О! возразила Валентина с судорожным движением: о! право, Максимилиан, вы уж слишком боязливы… А еще офицер, солдать, который, говорят, никогда не знавал страху… Ха, ха, ха!

и позвоПИЛ

Она захохотала резко, болезненно; руки ся вытянулись и заворотились; голова опрокинулась на спинку кресель. Она осталась без движения. Крик ужасу, замкнутый в устах параличного, брызнул из глаз. Морель бросился к звонку из всей силы. Горничная и каммердинер прибежали. Валенти на была так бледна, так холодна и неподвижна, что они с первого взгляду поняли опасность. Страх, который безвыходно танлся в этом проклятом доме, одолел их. Они с криком бросились бежать через корридор.

Баронесса Данглар и Евгения выходили в это время и еще могли узнать причину тревоги.

Ну, вот! вскричала мадам де-Вильфор: я говорила, что она захворает. Бедняжка!

В то же время послышался голос Вильфора, который из своего кабинета кричал:

Что случилось?

Морель посмотрел на Ноартис, который, казалось, восстановил уже свое хладнокровие. Старик взглядом указал на кабинеть, который однажды, в подобных обстоятельствах, уже служил Морелю убежищем. Молодой человек едва успел схватить шляпу и скрыться, как воежал Вильфор.

Доктора! доктора!... Д'Авриный! вскричал прокурор, схватив дочь за руки: или нет… я сам, я сам поеду.

Он выбежал. Морель вышел через другие двери. Имя д'Авриный поразило Мореля в сердце страшным воспоминанием. Он припомнил разговор доктора с прокурором, в саду, в ту ночь, когда умерла маркиза де-Сен-Меран. Припадок Валентины, хотя не столь страшный и сильный, походил однако ж на припадок, в котором скончался Баррой. В то же время ему как будто послышались слова Монте-Кристо, который за час назад говорил ему: - Приходите ко мне, если у вас случится какая-нибудь нужда или препятствие: я имею большую силу на земле.

Он побежал к Монте-Кристо.

Между тем Вильфор, в наемной коляске, прискакал к д'Авриный. Он позвонил с такою силой, что слуга прибежал перепуганный. Вильфор, не говоря ни слова, бросился в комнаты. Слуга звал прокурора и потому не остановил его, а закричал вслед:

В кабиисть! В кабинет пожалуйте!

Вильфор была уже в кабинете.

А! сказал доктор: это вы?

Да, отвечал прокурор, затворяя дверь за собою: да, доктор, это я. Я в свою очередь должен спросить вас, одни ли мы? Доктор! на моем доме лежит проклятие!

Как! возразил доктор, по наружности холюдно, но с сильным внутренним волиением: у вас опять кто-нибудь заХворал?

— Да, доктор! отвечал Вильфор судорожно, запустив себе руку в волосы: да!

Взгляд доктора значил:

Я вам предсказывал.

Потом уста медленно произнесли:

Кто же умирает у вас? Кто новая жертва, которая перед Богом обвинит нас в слабости?

Из сердца Вильфора вырвался болезненный стон. Он подошел к д'Авриный и, схватив его за руки, сказал:

Валентина!… Очередь дошла до Валентины!

Ваша дочь! вскричал доктор с ужасом и изумлением. Да. Вы видите, что вы ошиблись, глухо проговорил прокурор: подите к ней и молите прощения за жестокое подозрение.

Каждый раз, когда вы уведомляли меня, было уже поздно. Но всё-равно. Поедемте. Поспешим. С врагами, которые опустошают ваш дом, времени терять нельзя.

О! на этот раз, доктор, вы не станете упрекать меня в слабости. На этот раз я отъищу убийцу и уничтожу его. Попытаемся прежде спасти жертву; потом успеем мстить, сказал д'Авриный, хватаясь за шляпу. Пойдемте.

Они сели в ту же наемную коляску и прискакали к дому прокурора в ту самую минуту, когда Морель позвонил у дверей графа Монте-Кристо.

Граф сидел в своем кабинете, очень озабоченный, и читал записку от Бертуччьо.

Что с вами, Морель? спросил он с удивлением, встречая молодого человека.

Морель не сел, а упал в кресла.

Мие нужно поговорит с вами, отвечал ом.

Все ли здоровы в вашем семействе? спросил Монте

Кристо с искренним участием.

— Благодарю, граф, благодарю… в моем семейств все здоровы.

Однако ж… что с вами? спросил граф с возрастающим беспокойством.

Я сейчас вышел из другого дому, в котором посели лась смерть.

Вы были у Морсерфов? спросил граф.

Нет. Разве у Морсерфа кто-нибудь умер?

Генерал застрелился, холодно отвечал Монте-Кристо. О! какой ужас! какое несчастие! вскричал Морель.

Только не для графини и не для Альбера, возразил МонтеКристо: для них лучше, что опозоренный отец и муж застрелился. Кровь смоет стыд.

Бедная графиня! сказал Морель: мне ее всего больше жаль. Она такая благородная и прекрасная женщина!

Пожалейте и об Альбере, Максимилиан, потому что, поверьте, он достойный сын графини. Но… вы хотели поговорит со мной? неужели я так счастлив, что вы имеете нужду во мие?

— Да, вы мне нужны… то есть, я как помешанный хва таюсь за все… мне вдруг представилось, что вы можете помочь мне в одном деле, в котором только один Бог вла стен.

Всё-равно, говорите.

О! я, право, не знаю, должен ли я открыть кому-нибудь из людей такую тайну… Но судьба и страшная необходимость принуждают меня… Граф… Морель остановился.

Вы верите, что я люблю вас? спросил Монте-Кристо, нежно взяв молодого человека за руки.

О! верю, верю! вскричал Морель: притом здесь (он указал на сердце), здесь что-то говорит мне, что я не дол жен иметь ничего тайного от вас.

Правда, Морель. Это Бог говорит вашему сердцу, а сераце говорит вам. Слушайте его. Говорите.

Наперед… граф, вы позволите мие послать кого-нибудь из ваших людей осведомиться о здоровье… в один дом, который и вы знаете?

Я сам в вашем распоряжении, следовательно, о слугахи спрашивать нечего. Хотите, чтобы я позвал Батиста? Нет, я сам пойду скажу.

Морель вышел и сказал что-то каммердинеру. Батист побежал.

Ну, говорите же. Я с нетерпением жду, сказал МонтеКристо, когда Морель воротился.

Однажды вечером, начал говорит Морель, я был в одном саду. Я стоял за кустами, где никто не подозревал моего присутствия. Мимо меня проходили два человека… позволь те мие до времени умолчать об именах. Они разговаривали тихо, но до меня речи их касались так близко, что я не проронил ни одного слова.

Это что-то страшно начинаетея. Вы бледны, вы трепещете, Морель!

Да, да! очень страшно, друг мой. У хозяина того сада был покойник в доме. Хозяин говорил с доктором о своих страданиях и опасениях. То был второй покойник в его семействе, в короткое время. Смерть поражала это семейство быстро и неожиданно: как будто оно отмечено перстом ангелаистребителя, посланного гневом Божиим.

А! вскричал Монте-Кристо, уставив глаза на Мореля и повернув свое кресло, чтобы скрыть свое лицо в тени.

Да, продолжал Морель: смерть тогда уже два раза в один месяц заходила в тот дом.

И что же говорил доктор?

Он говорил… он говорил, что эта смерть неестественная, что ее должно приписать… яду.

В самом деле! сказал Монте-Кристо с тем легким кашлем, которым обыкновенно прикрывал или внутреннее волнение, или краску в лице или даже внимание, с которым слушал других: и вы слышали эти вещи?

Да, граф, слышал. И доктор прибавил, что, если нечто подобное случится еще раз, он принужден будет требовать суда.

Монте-Кристо слушал, по-видимому, с полным спокойствием.

Но, продолжал Максимилиан: смерть явилась в третий раз, а ни доктор ни хозяин ничего не сказали. Теперь, смерть, может-быть, явится в четвертый раз. Граф, скажите, к чему обязывает меня знание этой тайны?

Любезный друг, возразил Монте-Кристо: вы, кажется, рассказывасте мне тайную историю, которую все мы давно знаем наизусть. Я знаю дом, в котором вы это слышали, или по крайней мере я знаю подобный дом, дом, в котором в короткое время умерли три человека самым странным, самым нечаянным образом. Я никого не подслушивать, а между тем знаю все это точно так же, как и вы. Посмотрите, мучит ли меня совесть? Нет. Это до меня не касается. Вы говорите, что ангел-истребитель, кажется, отметил этот дом гиевом Божинм? Почему же вы можете предполагать, что это не действительно так? А если это не гиев, но правосудие Божие нисходить на этот дом? Ведь и это может быть. Тогда, Максимилиан, тогда отворотитесь и дайте дорогу Божиему правосудию. Морель затрепетал. В тоне графа было вместе что-то таинственное, торжественное и страшное.

Впрочем, продолжал он, переменив голос и тон дотого, что можно было подумать, будто совсем другой человек говорит: почему же вы полагаете, полагаете, что это еще раз повторится?

Повторяется, граф, повторяется! вскричал Морель: потому-то я и прибежал к вам.

Что же вы хотите, чтобы я сделал, Морель? Хотите, чтобы я уведомил королевского прокурора?

Монте-Кристо произнес последние слова так ясно, с таким звонким ударением, что Морель вскочил и вскри чал:

— Граф! граф! вы знаете, о ком я говорю, неправда ли? Без-сомнения, любезный друг, и, чтобы доказать вам, я сам назову имена. Вы однажды, вечером, прогуливались в саду мосьё де-Вильфора. Соображаясь с тем, что вы мне сказали, я полагаю, что это было в тот вечер, когда умерла маркиза де-Сен-Меран. Вы подслушали разговор прокурора с доктором д'Авриный о смерти маркиза и маркизы, о кончинах в самом деле очень странных. Д'Авриный говорил, что подозреваеть отраву, и вот вы, честниейший человек, вы с той минуты щупаете свое сердце зондом, испытываете свою совесть, чтоб решить, должны ли вы открыть эту тайну или молчать об ней. Послушайте, любезный друг: мы уже не в средних веках: у нас уже нет тайных судилищ ни вольных судей. Какое вам дело до этого народу! «Совесть, что ты ко мне привязалась?» как говорит Стерн. Полноте, любезный друг, оставьте их в покое, если они покоятся; пусть их бледиеют в бессоннице, если у них бессонница, и, ради любви Божией, спите вы спокойно, вы, у которого нет никаких угрызений совести.

Морель побледнел и схватил графа за руку. Но это повторяется, говорю я вам!

Так что же? возразил Монте-Кристо, удивленный непонятною его настойчивостью: это — семейство Атридов. Бог осудил их и они должны пести кару. Они все исчезнут, как карточные монахи, расставленные ребенком, падают один за другим под дуновением своего творца, хотя бы их было две сотни. Три месяца назад пал маркиз де-Сен-Меран, два месяца назад маркиза, потом Баррой, теперь старик Поартис

или Валентина.

5!

Вы знали? вскричал Морель с таким ужасом, что В сам Монте-Кристо вздрогнул: вы знали и ничего не сказали?

Какое же мне дело! отвечал Монте-Кристо, пожав плени чами: я не знаю этих людей и не обязан погубить одного, чтобы спасти другого. И виновный и жертва мне совершенно чужие.

Но мне, мне она не чужая! вскричал Морель с отчаянием: я люблю ее!

Вы любите! кого? вскричал Монте-Кристо, вскочив и хватая Мореля за руки, которые тот ломая простирал к небу.

Я люблю невыразимо, люблю безумно, люблю как челоВ век, который готов отдать всю свою кровь за одну ее слеЯзу… Я люблю Валентину де-Вильфор, которую в эту минуту я убивають… Слышите ли? я люблю ее, и спрашиваю у Бога и у 4 вас, каким образом спасти ее!

Монте-Кристо испустил вопль, о котором только тот ■то может составить себе понятие кто слышал рев раненого

1 льва.

Несчастный! вскричал он в свою очередь ломая руки: и несчастный! ты любишь Валентину! ты любишь девушку из этого проклятого племени!

Никогда Морель не видывал подобного выражения; никогда перед ним не горели такие страшные глаза; никогда гений ■ ужасов, которого он столько раз видел на полях сражений - и в убийственных ночах Алжира, не приводил его в такое ■ содрогание.

Он отступил.

Монте-Кристо, после этого взрыву, закрыль глаза, как будто ослепленный собственною молнией. Он успокоивался с таким могуществом над самим собою, что движение взволнованной груди видимо утихало, как после бури замирают и уравни ваются вспененные волны океана.

Это молчание, эта борьба и успокоение продолжались около двадцати секунд. Потом граф приподнял бледный лоб свой.

— Видите, сказал он почти совершенно ровным голосом: видите, любезный друг, как Бог может наказать за равнодушие людей самых заносчивых и самых холодных перед страшными зрелищами, которые он дает им. Я смотрел на развитие этой мрачной драмы как бесстрастный и любопытный зритель; я как дух тмы смеялся над злом, которое делают людии, притаившись, холодно следил за извилистым путем ядовитой змеи и вот эта змея меня самого уязвила в сердце!

Морель глухо простонал.

Полно! продолжать граф, полно вздыхать. Мужайтесь, крепитесь и надеитесь, потому что я тут, я охраняю вас. Морель печально покачал головой.

Я вам говорю, надейтесь! понимаете ли вы меня? вскричал Монте-Кристо: знайте, что я никогда не лгу, что я никогда не ошибаюсь. Теперь полдень, Максимилиан. Благодарите Бога, что вы пришли в полдень, а не вечером сегодня и не завтра. Выслушайте же, что я вам скажу, Морель. Теперь полдень. Если Валентина еще не умерла, она не умрет.

О! Боже мой, Боже мой! ведь она уже умирала!

Монте-Кристо приложил руку ко лбу.

Что происходило в этой голове, отягченной страшными тайнами? Что говорил этой неумолимой и вместе человеколюбивой душе: ангел света или демон тмы? Бог один знасть.

Монте-Кристо опять поднял голову и в этот раз он уже был спокоен, как проснувшееся дитя.

Максимилиан, сказал он: подите спокойно домой, предпринимайте ничего, не делайте ни шагу, не показывайте никому и тени заботы на вашем лице. Вы получите известия через меня. Подите.

Вы… вы пугаете меня, граф, вашим хладнокровием, отвечал с смущением Морель: разве вы властны над смертью? Разве вы больше нежели человек? Кто же вы? ангел или демон?

И молодой человек, который никогда не отступал ни перед какою опасностью, с невольным ужасом отступил перед графом Монте-Кристо.

Но граф смотрел на него и улыбался так грустно и так нежно, что у Максимилиана навернулись слезы.

Я много могу сделать, друг мой, отвечал граф: подите, мие нужно остаться одному.

Покоренный удивительным могуществом Монте-Кристо, Мо рель не покушался уже сопротивляться, пожал сму руку и ушел. Только у ворот он остановился, чтобы подождать Батиста, который появился из-за угла улицы Матиньон и побежал бъгом.

Между тем д'Авриный осматривал Валентину, со всем вниманием, какого требовали обстоятельства. Валентина всё еще была в обмороке. Вильфор со страхом впился глазами в губы доктора и ждал решения. Ноартие, такой же бледный как Валентина, с таким же страхом как и Вильфор, ждаль, что скажет д'Авриный.

Она еще жива, шепнул доктор про себя.

Еще! вскричал Вильфор: о! доктор! какое страшное слово вы произнесли.

— Да, отвечал д'Авриный, я повторю это слово: она еще жива и это очень удивляеть меня.

Так она спасена? спросил отец.

Да, потому что она жива.

В эту минуту взор д'Авриный встретился с глазами Ноартие. В них сияла такая необыкновенная радость, отражалась такая богатая, обширная мысль, что это поразило доктора.

Мосьё Вильфор, сказал он, потрудитесь позвать горничную.

Вильфор вышел. Когда он затвориль дверь, доктор обратился к параличному.

Вы имеете нечто сказать мне? спросил он.

Да, выразительно отвечали глаза.

Мне одному?

Да.

Хорошо,

Я поговорю с вами.

В эту минуту воротился Вильфор с горничною. За ними вошла мадам де-Вильфор.

Что же такое случилось с Валентиной? спросила прокурорша: она вышла от меня и жаловалась на нездоровье; однако я не полагала, что это так важно.

И молодая женщина, со слезами на глазах и со всеми признаками любви истинной матери, подошла к Валентине и взяла ее за руку.

Д'Авриный смотрел на Ноартие и видел, как глаза старика увеличивались и округлялись, как щеки бледнели и трепетали и как на лбу выступил пот.

1! сказал он, невольно следуя за направлением взора Ноартие, то есть, взглянув на мадам де -Вильфор, которая повторяла:

Надобно бы се, бедняжку, положит по-скорее в постель… покойнее будет. Пойдем, Фанни, уложим ее. Д'Авриный изъявил согласие на это распоряжение, но строго запретил давать больной чего бы то ни было без его приказания.

Валентину подняли, чтобы отнести. Она пришла в чувство, но была так слаба, что не могла ни пошевельнуться, ни говорит, и только взглядом простилась с дедом, которому казалось, что унося внучку, отрывают его душу.

Д'Авриный последовал за больною, окончил предписания, велел Вильфору самому ехать в аптеку за лекарством и, воротившись, дожидаться его в комнате дочери. Потом повторил горничной приказание ничего не давать больной, а сам воротился к Ноартие и заперся с ним.

Вы знаете что-нибудь о болезни вашей внучки? спросил доктор.

— Да, отвечал старик, по обыкновению, закрывая глаза. Хорошо. Время дорого. Я буду спрашивать, отвечайте. Ноартие выразил, что готов отвечать.

Вы предвидели то, что случилось сегодня с Валентиной?

Да.

Д'Авриный подумал, потом подошел ближе. Вы видели, как умер Баррoà?

Ноартие поднял глаза к небу.

лен?

Вы знаете, отчего он умер?

Да.

Вы полагаете, что смерть его естественна? Нет.

Так вам тогда же пришло на мысль, что Баррой отрав

Да.

Вы думаете, что яд, от которого он умер, был на значен ему?

Нет.

А теперь, вы думаете, что та же рука, которая поразила вашего слугу, поражает и Валентину?

Да.

И она тоже погибнет?, спросил д'Авриный и, устремив проницательный взор на старика, ждал действия этого вопросу.

Иет! отвечали глаза параличного с таким торжеством, которое привелю доктора в совершенное недоумение.

— Ах, да! правда, продолжал доктор: что же, вы надеетесь, что убийца утомится, отстанет?

Нет.

Так вы думаете, что яд не подействует на Валентину? Да.

Ведь вы знаете, не правда ли? Вы понимаете, что ее хо- Да.

тели отравить?

Так каким же образом вы надеетесь спасти ее?

Ноартиє уставил глаза в одну сторону и не сводил с места. Д'Авриный последовал направлению и увидел, что они устремлены на бутылку с декоктом.

А!... вскричал доктор, внезапно пораженный мыслью: неужели вам пришло в голову…

Да! отвечал Ноартие, не дав кончить.

— Предохранить ее против яду… Да!

Приучая мало-по-малу…

— Да, да, да! отвечал Ноартие в восторге, что его пони мають.

В самом деле! Вы ведь слышали, что в декокте, который я вам даю, входить растительный яд?

Да.

И приучая Валентину к этому яду постепенно, вы хотели охранить ее от подобного?

— Да! отвечал Ноартие с тем же восхищением.

Ну, слава Богу! сказал д'Авриный: без этой предосторожности, Валентина была бы убита сегодня, убита беспощадно, невозвратно. Потрясение было сильно, однако на этот раз она не умрет.

Ноартие возвел глаза к небу с невыразимою радостью и беспредельною признательностью. Тут вошел Вильфор. Вот лекарство, доктор, сказал он.

Оно при вас приготовлено?

При мне.

И не выходило из ваших рук?

Нет.

Д'Авриный взял стклянку, налил несколько капель микстуры себе в ладон и схлебнул.

Хорошо, сказал он: пойдемте к Валентине. Я отдам нужные приказания людям, а вы, мосьё Вильфор, смотрите, чтобы они были с точностью выполнены.

В ту минуту, когда д'Авриный с Вильфором входили в комнату Валентины, какой-то италиянский аббат, с важною поступью, с покойною и решительною речью, нанимал соседний дом.

Неизвестно было, вследствие каких сделок три жильца этого дому через два часа потом выехали, но в квартале вообще носился слух, будто дом не прочно стоит на фундаменте и угрожает падением. Это однако ж не помешаю новому жильцу поселиться в нем около пяти часов пополудни. Он нанял его на пять или на шесть лет, заплатил деньги за год вперед и в тот же вечер созвал плотников и каменьщиков, для поправки ветхого дома.

Этого жильца звали аббатом Джакомо Буседни.

Мы видели, как баронесса Данглар уведомила прокуроршу о наступающем бракосочетаний Евгении с Андреа Кавальканти. Этому оффицияльному визиту однако ж предшествовала домашняя сцена, которой мы не можем скрыть от читателей и потому просим воротиться на шаг назад.

В десять часов утром того самого дня, когда с Валентиной случился припадок, барон Данглар, беспокойный, видимо озабоченный, ходил из угла в угол по великолепной белой гостиной, которою так гордился и которая составляла его славу в целом квартале. Он беспрестанно поглядывал на все двери и прислушивался ко всякому шороху. Наконец, когда запас его терпения истощился, он позвонил. Лакси явился.

Узнай, сказал барон, длячего мадмоазель Евгения просила меня дожидаться ее в белой гостиной и длячего она заставляет меня дожидаться так долго.

Излив свою досаду, банкир немножко успокоился. В самом деле, мадмоазель Данглар, проснувшись, приказала просить у папеньки аудиєнцин и назначила местом свидания белую гостиную. Странность этого требования и в особенности Оффицияльный его характер, не мало удивили банкира, однако ж он немедленно изъявил свое согласие, и первый явился в белую гостиную.

Лакей воротился из посольства с полученным через горничную ответом, что мадмоазель Данглар одевается и скоро будет. Данглар кивнул головой.

Данглар перед лицом света и даже перед своими слугами прикидывался добряком и слабым отцом: это была одна из сторон роли, которую он разъигрывал в общественной комедии; это была принятая его физиономия, которая казалась ему необходимою, как на древних театрах почиталось необходимым, чтобы правая сторона отцовской маски имела поднятую губу, с улыбкой, а левая опущенную, плаксивую. Надобно однако ж заметить, что у Данглара, в тесном семейном кругу, веселая губа всегда опускалась до уровня брюзгливой, так, что добряк совершенно уступал место мужу грубияну и отцу Деспоту.

На кой черт эта глупая девчонка назначает мне такое торжественное свидание? ворчал Данглар: и о чем она хочет говорит со мною? Отчего она не пришла ко мне в кабинет?

Он в двадцатый раз оборачивал эту беспокойную мысль в своем мозгу, когда дверь отворилась и Евгения вошла. Она была одета так парадно, как будто готовилась сесть в свою ложу в италиянской опере.

Что же это значит, Евгения? спросил отец: кчему это торжественное свидание и почему ты не пришла ко мне в ка бинет?

Любезный папенька, отвечала Евгения, давая знак, чтобы он сел: вы предлагаете мие два вопроса, в которых уже заключается весь предстоящий наш разговор. Я сейчас буду отвечать вам и, против общепринятого порядку, сперва на второй, потому что он менее сложен нежели первый. Я для свидания выбрала эту залу, затем чтобы избежать неприятных впечатлений и влияния банкирского кабинета. Снуровые и счетвые книги; ящики, замкнутые как крепости; груды банковых билетов и векселей и кипы писем из Англия, Голландия, Испанип, Индии и Китая вообще удивительно действують на душу отца и заставляют его забывать, что есть в мире интересы священиее его положения в обществе и мнения его товарищей и корреспондентов. Поэтому я выбрала гостиную, где вы ви дите в великолепных рамках улыбающияся и счастливые лица портретов, — вашего, маменькиного и моего, — и всякие пастушеские пейзажи и умилительные идиллин. Я очень полагаюсь на могущество виешних впечатлений. Это, особенно в отношенин к вам, может-быть, ошибка, но что же делать? Я не была бы артисткой, если бы не прилеплялась к мечтам.

Очень хорошо, отвечал Данглар, с непоколебимым хладпокровием выслушав эту тираду: далее.

И так второй пункт объяснен, продолжала Евгения с совершенно мужскою вольностью и самоуверенностью: теперь воротимся к первому. Вы спрашиваете, длячего я просила этого свидания? Я отвечу вам двумя словами: я не хочу идти замуж за Кавальканти.

Данглар вскочил.

—

Боже мой, продолжала Евгения с неизменным спокойствием: да; Я вижу, что это удивляет вас, потому что, сътех пор как этот проект обработывается, я не оказала ни малейшего сопротивления? Но вы знаете, что мне можно было молчать, потому что я в случае нужды всегда успела бы от крыто и решительно сказать нет, людям, которые меня не спросились, и отгергнуть вещи, которые мне не нравятся. Однако ж на этот раз мое молчание, моя пассивность, как говорять философы, происходила из другого источника. Она происходила из того, что я, будучи покорною и послушною до черью... (легкая улыбка мелькпула на губах девушки) пыталась учиться повиновению.

И что же? спросил отец.

Пыталась до конца сил моих, и вот, когда наступила решительная минута, я, несмотря на все мои усилия над собою, должна сказать, что я неспособна повиноваться.

Но, наконец, почему же? возразил Данглар, смущенный твердостью дочери: что за причина?

— Причина! повторила девушка: Боже мой! Причиною тому, конечно, не Кавальканти. Он не безобразнее и не глупее других. Напротив, для тех, кто смотрит на лицо и на стан мужчины, граф Андреа Кавальканти может служить даже хорошим образцом. И не в том причина, что он сердце мое тронул меньше чем кто-нибудь другой: это был бы предлог пансионерки, предлог, который недостоин меня. Вам известно, что я никого не люблю. Поэтому я не вижу, кчему мне, без крайней необходимости, запутать и обременить мою жизнь вечным товарищем. Один мудрец сказал: Бойся лишнего; другой прибавиль: Поси все свое с собою. Меня заставили паизусть выучить эти афоризмы, по-латыне и по-гречески. И так, любезный папенька, в кораблекрушений жизни… жизнь вечное крушение наших надежд… я памерена бросить весь бесполезный багаж в море; я хочу жить совершенно одна и совершенно свободно.

Несчастная! несчастная! пробормоталь Данглар.

Несчастная! повторила Евгения: несчастная, говорите вы? Право, любезный папенька, это восклицание, мие кажется, принужденное и совершенно театральное. Скажите лучше, напротив, счастливица. Чего мне недостаеть? Свет находить меня красавицей, а это не безделица: это доставляет хороший прием в свете, а я люблю хороший прием. От хорошего приему лица проясняются и тогда все окружающие кажутся мне менее гадкими. У меня есть немножко ума и столько чувства, сколько нужно, чтобы не казаться бесчувственною; я богата, потому что у вас одно из лучших состояний во Франции и потому что я ваша единственная дочь. Вы же не будете так упрямы, как водевильные отцы, которые лишают своих дочерей наследства за то только, что они не хотять дать им впучать. Впрочем, предусмотрительный закон уже отнял у вас право лишить меня наследства, по крайней мере всего, точно так же, как отнял право сплою выдать за кого вам угодно. И так я хороша, я умна, украшена иекоторыми талаптами, ворят в комических операх, и богата. Да ведь это счастье, любезный папенька! Почему же вы называете меня несчастною? Ланглар, оскорбленный дерзкою улыбкой и насмешливым тоном дочери, хотел вскрикнуть, хотел дать волю природной своей грубости, но удержался.

как го

Правда, дочь моя, сказал он с улыбкою: у тебя есть все, чем ты хвалишься, за исключением одной вещи, которой Я не хочу назвать, потому что желаю лучше, чтобы ты сама догадалась.

Евгения посмотрела на отца с удивлением. Она не постига ла, как он мог оспорить у нее хоть один листок венца, которым она так гордо украсила свою голову.

Евгения, продолжал банкир: ты превосходно объяснила мие чувства и побуждения дочери, такой как ты, шилась не выходить замуж. Теперь позволь же, ясню чувства и побуждения отца, такого как я, шился выдать свою дочь замуж.

которая ре я тебе об который ре

Евгения поклонилась, не как покорная дочь, которая готова слушать, но как противница, которая готова защищаться.

Милая моя, продолжал Данглар: когда отец предлагает своей дочери жениха, то он всегда имеет на то какие-нибудь причины. Одни делают это по смешной прихоти, которую ты сейчас назвала, то есть, желают видеть свое возрождение во внучатах. У меня этой слабости нет: я очень мало дорожу такими семейными радостями. В этом я могу признаться дочери, которая столько тверда в философии, что пойметь это равнодушие и не назоветь его преступлением.

А! вот это дело! вскричала Евгения: будемте говорит откровенно: это я люблю.

Будемте, любезная дочь моя. Я предложил вам мужа не для вас собственно, потому что, признаться, вовсе не думал о так-называемом счастии вашем. Вы любите откровенность. Извольте. Это, кажется, откровенно. Я говорю вам, мне нужно, чтобы вы вышли как можно скорее замуж, потому что от этого обстоятельства зависит успех некоторых коммерче ских оборотов, которые я теперь предпринимаю. Евгения сделала движение.

Именно так, как я вмею честь докладывать вам, любезная дочь моя, перебил Данглар: не извольте гиеваться, потому что вы сами принуждаете меня к откровенности. Вы, конечно, понимаете, что я против воли вдаюсь в эти ариөметические объяснения с такою артисткою, как вы, которая боится войти в кабинет банкира, чтобы не воспринять… так кажется, говорят философы?... чтобы не воспринять не приятного и антипоэтического впечатления от снуровых книг и банковых билетов… в кабинет, в который вы однако ж удостоиваете заглянуть иногда, — как например третьего дня, когда получили из рук банкира тысячу франков, которые банкир ежемесячно дает вам на булавки. Но в этом каби нете у банкира, можно научиться многим вещам, которые пригодны даже девушкам, не желающим выходить замуж. Там, например, можно узнать… и, соображаясь с чрезвычайною вашею чувствительностью, я, пожалуй, скажу вам это здесь, в гостиной… там можно узнать, что кредит банкира составляет его нравственную и физическую жизнь, что кредит поддерживает человека, как дыхание оживляет тело. Граф Монте-Кристо однажды говорил длинную речь, которой я никогда не забуду. Да, там, в кабинете у банкира, можно узнать, что по-мере-того как убывает кредит, тело банкира становится трупом, и что это может очень скоро случиться с банкиром, который имеет честь и счастье называть своею дочерью такую философку и артистку, как вы, сударыня. Но Евгения не оробела, а выпрямилась.

Разорились! вскричала она.

Вы нашли настоящее выражение, дочь моя; хорошее выражение, отвечал Данглар, ощупывая свою грудь ногтями, однако ж стараясь сохранить на лице улыбку: точно так, разорились.

— Да, разорились. И так, вот она раскрыта роковая тайна, исполненная ужасу, — как говорят трагические поэты. Теперь, дочь моя, выслушай меня и узнай, каким образом это несчастие может быть исправлено, не для меня, а для тебя самой.

О! вскричала Евгения: неужели вы полагаете, что я стану горевать об этом несчастин? Ошибаетесь, любезный папенька. Я разорена? Что ж за беда? Разве у меня не остается мой талант? Разве я не могу, как Паста, как Малибран, как Гризи, сама добыть себе столько, сколько вы никогда не дадите мые, при всем вашем богатстве? Разве я не могу приобресть себе сто или полтораста тысяч доходу, которым буду обязана себе одной и который достанется мне не так, как какие-нибудь двенадцать тысяч в год, которые вы даете мне с придачею кислых гримас и выговоров за расточительность, а в сопровождении восторженных криков, рукоплесканий и цветов. А если у меня и не будет этого таланта, в котором вы, я вижу по вашей улыбке, сомиеваетесь, то разве у меня не останется страсти к независимости, которая заменит мне ваши сокровища и которая господствует во мие наравне с инстинктом самосохранения. Нет; я о себе не тужу: я не пропаду, не беспокойтесь. Мои книги, мои карандаши, мое фортепиано - все вещи, которые не дорого стоют и всегда со мной останутся. Вы, может быть, тоже думаете, я стану горевать за маменьку? Опять ошибаетесь. Если я не ошибаюсь, маменька была так благоразумна, что приняла все меры на случай катастрофы, которая угрожает вам и которая, конечно, минует ее. Она, я надеюсь, обезпечила себя. Мое воспитание, разумеется, не помешало ей в этих занятиях своим благосостоянием. Я, слава Богу, не обременила ее: она предоставила меня совершенно на произвом судьбы и гувернанток. Я с самого детства видела вокруг себя столько вещей, столько примеров доброй правственности, что не могла остаться неопытною, и, благодаря - некоторой природной проницательности, я рано поняла эти вещи, так, что счастье или несчастие уже не может произвести на меня впечатления более чем должно. С-тех пор как я запомню себя, меня никто не любил. Тем хуже! Это, естественно, повело меня тоже не любить никого. Тем лучше! Теперь вы знаете всю мою философию.

Стало-быть, сказал Данглар, бледный от гаеву, который происходил не из оскорбленного родительского чувства: стало-быть вы, сударыня, непременно хотите докончить мое разорение?

Ваше разорение? я? докончить ваше разорение? что вы хотите сказать? я не понимаю.

гения.

Тем лучше: так я еще могу надеяться. Выслушай, Ев

Я слушаю, отвечала она, устремив на него глаза так пристально, что Данглару стопло большого труда выдержать этот взгляд.

Кавальканти женится на тебе и женившись принесет нам три миллиона, которое я пущу в оборот.

Прекрасно! отвечала Евгения с презрением, продолжая натягивать перчатки.

Ты думаешь, что я отниму у тебя эти три миллиона? Напротив, эти три миллиона произведут по крайней мере десять. Я с одним товарищем, также банкиром, составляю компанию железной дороги, единственную промышленость, которая в наши дни представляет возможность быстрого и верного обогащения. Владение одною миллионною долей рельса, нынче значит то же, что некогда значило владение одною квадратною саженью

земли по берегам Огио и Миссисиппи. На будущей неделе я должен внести за свой пай четыре миллиона. Эти четыре миллиона, я тебе говорю, должны произвести по крайней мере десять или двенадцать…

Но третьего дня, возразила Евгения: во время посещения, о котором вы вспоминали, вы, кажется, приняли, так, кажется, говорит кассир, приняли пять с половиною миллиона. Вы еще показывали мне эту сумму в виде двух билетов государственного банка и еще удивлялись, что такая дорогая бумага не ослепляет меня подобно молнин.

— Да, но эти пять с половиною миллионов не мои: они только доказывают доверие, которым я пользуюсь. Эти пять с половиною миллионов принадлежат госпиталям. Во всякое другое время я не усомнился бы употребить их; но теперь, когда все знают о больших потерях, которые я потерпел в нескольких предприятиях, теперь, как я тебе сказал, кредит мой начинает падать. Правление больниц может всякую минуту потребовать свой капитал обратно. Если же я употреблю его на другое, то принужден буду объявить себя несостоятельным. Хорошо еще, если бы я этим мог обогатиться, но… напротив, в-конец разоришься. Поэтому нужно, чтобы ты вышла за Кавальканти, чтобы я получил его три миллиона или по крайней мере, пусть думають, что я получил их. Это опять утвердить и поддержить мой кредит и мое состояние, которые втечении двух последних месяцев точно валятся в пропасть, вырытую под моими погами каким-то роковым, пепостижимым стечением несчастных обстоятельств. Понимаешь ты меня теперь?

Совершенно. Вы отдаете меня под залог за три миллиона. Чем больше сумма, тем лестнее для тебя. Это подает тебе понятие о твоей цеиности.

Покорно благодарю. Одно слово еще. Вы обещаете мне пользоваться сколько вам угодно, цыфрою этого приданого, которое должен принести Кавальканти, но не трогать суммы? Это - дело не эгоизма, а дело деликатности. Я готова служить к восстановлению вашего состояния, но не хочу быть вашею сообщницей в разорении других.

— Но, вскричал Данглар, я ведь тебе говорю, что с этими тремя миллионами…

лионов?

можете вы оборотиться, не трогая этих трех мил

Я надеюсь, но всё-таки тогда только, когда этот брак упрочит мой кредить.

Можете вы выдать синьору Кавальканти пять сот тысяч Франков, которые назначаете мне в приданое?

Могу. Он получит их как-скоро подпишет свадебный договор.

— Хорошо.

Как, хорошо? Что ты хочешь сказать?

Я хочу сказать, что требуя моей подписи на контракте, вы оставляете свободу моего лица неприкосновенною?

Совершенно.

Так я повторяю, хорошо. Я готова выйти замуж за Ка вальканти.

Так ты готова сделать несколько оффицияльных визитов, которые совершенно необходимы?

Готова.

— И через три дня подписать контракт?

Хоть теперь.

Ну, так и я говорю: хорошо!

И Данглар взял дочь за руку. Но при этом рукопожатин ни отец не смел сказать дочери: Благодарю, дитя мое, ни дочь не нашла улыбки для своего отца.

Совещание кончено? спросила Евгения, вставая.

Данглар кивнул головою, в знак, что ничего больше не имеет сказать. Через пять минут потом рояль зазвучал, под пальчиками мадмоазель д'Армильй и мадмоазель Данглар, проклятие Брабанцию Десдемоне. Потом вошел лакей и доложил, что карета готова и что баронесса ждет, чтобы ехать с визитами… Они поехали к прокурорше де-Вильфор.

Через три дня после этой сцены, в тот самый день, когда назначено было подписание брачного договора у Дангларов, Андреа Кавальканти приехал к Монте-Кристо и увидел, что тот бирается ехать со двора. Экипаж уже стоял у крыльца. Это однако ж не остановило Андреа Кавальканти: его ничто не останавливало. Он, как свой человек, взбежал на лестницу и очутился в гостиной в ту самую минуту, когда Монте-Кристо брался за шляпу.

— Здравствуйте, любезнейший граф! сказал он фамилиярно.

А! синьор Андреа! отвечал Монте-Кристо с полунасмещливой улыбкой: как поживаете?

Превосходно, как видите. Я приехал поговорит с вами о тысяче вещей. Но прежде всего скажите, вы приехали или уезжаете со двора?

Я хотел ехать.

— Так, чтобы не задерживать вас, я сяду с вами, в вашу коляску, если позволите, а Том поедет с моим кабриолетом за нами следом.

— Нет, сказал Монте-Кристо с едва приметною презрительною улыбкой, — ему вовсе не хотел сидеть в одном экипаже с князем Кавальканти: нет, я могу поговорит с вами здесь, синьор Андреа. В комнате гораздо лучше толковать: покрайней-мере нет кучера, который перехватывает слова налету.

Граф сел, скрестил ноги и указал гостю стул. Андреа принял самое восхищенное выражение.

Вы знаете, любезный граф, что сегодня у нас сговор? сказал он: в девять часов у тестя подпишем контракт. В самом деле?

Как! разве вы не слыхали? Разве барон Данглар не уведомил вас?

— Да, я вчера получил приглашение, но не помню, был ли назначен час.

Может-быть… может-быть, барон рассчитывал на то, что это обстоятельство по важности своей и без того всем известно.

Конечно. Ну, вот вы и счастливы, синьор Кавальканти! Вы составляете прекрасную партию. Ктому же, мадмоазель Данглар красавица.

— О, да! скромно отвечал Кавальканти.

Но, главное, она очень богата: по крайней мере я так думаю.

Очень богата? вы думаете? повторил молодой человек. Без-сомнения. Говорять, Данглар скрывает по-крайнеймере половину своего состояния.

О!…А он признается уже в пятнадцати или двадцати миллионах, сказал Андреа, с блестящими от радости глазами.

Не считая того, прибавил Монте-Кристо, что он теперьеще пускается в предприятие, которое доставляет несомненные барыши.

— Да, да, оп получил позволение составить компанию для построения новой железной дороги.

Именно. В этом предприятин он выиграет по-крайней-мъре миллионов десять.

Десять миллионов! Неужели? Да это великолепно! вскричал Кавальканти, упиваясь металлическим звуком золотистых слов.

И все это состояние современем достанется вам, потому что мадмоазель Данглар единственная дочь у банкира. Сверх того ваше собственное имение, как говорил мне ваш батюшка, почти равняется имению вашей невесты. Вы ловко вели это дело, мосьё Андреа!

Да, недурно, недурно! отвечал молодой человек: я рож ден дипломатом.

Что ж? можно в самом деле пустить вас по дипломатической части. Дипломации, вы знаете, не учатся: это вещь инстинктивная… Так вы завоевали сердце прекрасной Евгенин?

Право, не знаю… боюсь, отвечал Андреа топом, который подметил в ответе Доранта или Валерия Альцесте, на театре. Вас немножко любят?

Вероятно, отвечал Андреа с улыбкой победителя: выходят за меня, стало-быть… Но не должно забывать важнейших обстоятельств.

Каких?

Во всем этом мне удивительно помогали… Обстоятельства?

Иет, вы.

Я? Полноте, князь! возразил Монте-Кристо с особенным ударением на титуле: что я мог сделать для вас? Разве вашего имени, вашего положения в обществе, вашего богатства не довольно?

Нет, иет, что ни говорите, граф, а я утверждаю, что вы больше сделали нежели мое имя, мое положение в обществе и мое богатство.

Вы ошибаетесь, холодно сказал Монте-Кристо, который почувствовал коварную ловкость молодого человека и понял смысл его слов: мое покровительство досталось вам тогда уже, когда сделалось известным влияние и богатство вашего отца. Кто доставил мие счастье познакомиться с вами, когда я преж де никогда не видывал ни вас, ни почтенного вашего батюшку? Вы знаете, что это были мои друзья, лорд Вильмор и аббат Буссони. Что побудило меня, не ручаться за вас, а покровительствовать вам? Конечно, только имя вашего отца, имя столь известное и почтенное в Италин. Лично я вовсе не знаю вас.

Это хладнокровие, это совершенное спокойствие показали Андреа, что его покуда еще держала рука по-тверже и по-мускулистее его руки и что эти тиски не легко сломать.

Так мой отец в самом деле очень богат, граф? спросил он. Кажется.

А вы знаете, скоро ли он пришлеть то что обещал мне по случаю свадьбы?

Я уже получил об этом извещение от вашего отца. Три миллиона?

Да, три миллиона. Опи, вероятно, теперь в дороге. И я действительно получу их?

— Кажется, до-сих пор у вас не было недостатку в деньгах?

Андреа так изумился, что не мог не задуматься на минуту. - В таком случае, сказал он потом, мне остается обратиться к вам еще с одною просьбой и эту просьбу вы, конечно, поймете, хотя бы она была вам неприятна.

Говорите.

— Я, благодаря моему состоянию, свел знакомство со многими знатными людьми и теперь у меня толпа друзей. Но когда человек женится, как я теперь, перед лицом всего парижского общества, то нужно, чтобы его поддержало какое-нибудь знатное имя. За неимением руки отцовской, надобно, чтобы рука сильная повела меня к венцу. Отец мой ведь не приедет в Париж, неправда ли?

Он стар, весь в ранах и, как говорит, ужасно стра дает всякий раз, когда приходится ехать в дорогу.

Я понимаю, и потому хочу попросить вас… О чем?

Заменить его.

О! любезнейший мосьё Андреа! как! после такого продолжительного знакомства со мною вы еще так мало знаете меня, что делаете мне подобное предложение! Попросите у меня по лумиллиона в долг и, хотя такое одолжение довольно важно, однако ж, честное слово! опо менее обременить меня. Я, кажется, уж говорил вам, и не раз, что в нравственном отношении, особенно в делах, подобных вашему, граф Монте-Кристо никогда не мог освободиться от некоторых предразсудков и, признаюсь, даже суеверий человека совершенно восточного. У меня один сераль в Смирне, другой в Канре, третий в Константинополе, и чтобы я был посажоным отцом на европейской свадьбе!

Так вы отказывате мне?

На-отрез, хотя бы вы были мой сын или брат.

О! вскричал Андреа с огорчением: но как же быть? У вас сотни друзей, вы сами сказали.

Правда, но вы познакомили меня с Дангларами.

О, иет! Разберем дело по истине, как было: вы обедали у меня в Отёле, и барон Данглар обедал. Вы с ним познакомились и он сам пригласил вас к себе. Что же я тут сделал?

— Правда; но вы мне помогли в сватовстве.

Это каким образом? Помните ли вы что я вам сказал, когда вы просили меня сделать Данглару предложение? О! я никогда не берусь за сватовство, любезный князь: это у меня непоколебимое правило.

Андреа закусил губы.

Но, наконец, вы будете по крайней мере сегодня?

— Весь Париж будет?

О, конечно!

Ну, так и я буду там, где весь Париж.

Вы подпишетесь свидетелем на контракте?

Пожалуй. Это не касается до моих предубеждений.

Ну, если уж вы не хотите сделать для меня больше, так я и этим должен довольствоваться. Но еще слово, граф. Дай те мне совет.

нения.

Совет? Берегитесь, совет хуже услуги.

О! этот совет вы можете мне дать без всякого затруд

Говорите.

Приданое моей невесты составляет пятьсот тысяч ли вров…

Да, так говорил мне Данглар.

Взять их или оставить в руках нотариуса? Вообще, отвечал Монте-Кристо, вот как эти дела делаются, когда люди хотят поступить деликатно. Оба нотариуса, женихов и невестин, назначут себе свидание на другой или на третий день по подписании контракта; сойдутся, обменяются придаными, взаимно дадут друг другу росписки в получении и потом, по совершении бракосочетания, отдадут миллионы в ваше распоряжение.

Кажется, сказал Андреа с некоторым беспокойством: мой будущий тесть намерен пустить наши капиталы в оборот в этом предприятии, о котором вы сейчас упоминали? Так что же? Это ведь значить, что ваши капиталы утроятся в один год, как он уверяет.

— Хорошо, сказал Андреа опять весело: все идет хорошо, кроме вашего отказу, который чрезвычайно огорчает меня.

Что же делать! Припишите его моим предубеждениям, очень натуральным в подобных обстоятельствах.

Ну, пусть будет по-вашему. Так до вечера... в девять часов? До свидания.

И несмотря на сопротивление Монте-Кристо, у которого губы немножко побледнели под улыбкой, Андреа с живостью схватил, пожал ему руку, вскочил в Фаэтон и исчез.

В половине девятого, большая зала у Данглара, примыкающая к этой зале галерея и три гостинные были наполнены раздушенною толпой, которую привлекала пышность и которая сама составляла пышность банкира. Участие и привязанности туть, разумеется, было немного. Одни приехали затем, что там будут другие, другие затем, что будут все, а все бывали у Данглара, потому что он признавался, что имеет около пятнадцати или двадцати миллионов.

Само собою разумеется, что свет потоками обливал шелковые обои, золото и дорогую мебель.

Евгения была одета с изящною простотой: белое шелковое платье и одна белая роза, полускрытая в черных как смоль волосах, составляли весь наряд ее. Ни одного алмаза, ни одной дорогой вещицы. Только в глазах можно было прочитать уверенность, которой назначено было выручить то, что этот скромный наряд мог иметь слишком обыкновенного де

вичьего.

В двадцати шагах от нее, мадам Данглар разговаривала с Дебре, Бошаном и Шато-Рено. В другой стороне Данглар, окруженный песколькими депутатами и капитал капиталистами, объяснял свою теорию новых налогов, которую думал предложить, когда правительство принуждено будет сделать его мипистром. Кавальканти, взявшись под-руку с одним из самых модных денди, с дерзостью объяснял ему предположения свои насчет будущего образа жизни и успехи роскоши, которую оп своими доходами памерен был порядочно подвинуть в следующую зиму.

Толны двигались по залам как прилив и отлив бирюзы, яхонтов, изумрудов, опалов и алмазов. Старые, как и везде, были всех наряднее; безобразные, как и всегда, всех бессовестнее выставлялись на-показ. Если и случалась кое-где белая, нежная лилия и благоухающая роза, то ее надобно было отъискивать спрятанную позади какой-нибудь маменьки в тюрбане или тётушки с райскою птичкой.

Посереди этого говору, шуму и смеху, лакей каждую минуту метал в залу какое-нибудь имя, известное в финансах, уважаемое в армии или знаменитое в литературе. И каждое имя производило движение сообразно своему весу. Но, конечно, не многие пользовались преимуществом производит волнение в водах этого океана: гораздо большему числу доставался на долю прием холодного равнодушие или презрительной гримасы.

Когда стрелка столовых часов в подножин спящего Эндимиона указала на золотой доске девятую цифру и звонкий Сереб ряный колокол, верный воспроизводитель механической мысли, прозвучал девять раз, лакей произнес имя графа Монте-Кристо и вся толпа, как будто пробужденная электрическим огнем, обратилась к двери.

Граф был одет с обыкновенною своей простотой. Белый жилет под черным фраком обрисовывал широкую, благородную грудь, черный галстух казался необыкновенно свежим, так он отличал от мужественной бледности лица; жилетная цепочка была так тонка, что золотая нитка едва мерцала на белом пике.

На-минуту около двери образовался кружок. Граф с одного взгляду приметил мадам Данглар в одном углу залы, Данглара в другом и Евгению прямо против себя. Он подошел сначала к баронессе, которая разговаривала с прокурор шей; оттуда к Евгении, которой сказал такое короткое и умеренное приветствие, что гордая артистка изумилась. Подле нее стояла мадмоазель д'Армильй. Она благодарила графа за рекомендательные письма в Италию, которые он ей дал и которыми она намеревалась немедленно воспользоваться. Потом он обернулся и пожал руку подошедшему Данглару.

Исполнив эти три общественные обязанности, Монте-Кристо остановился медленно и окинув залу взглядом, который, казалось, говорил: «Я сделал свое. Теперь пусть другие делають, что обязаны, в отношении ко мне.»

Кавальканти был в соседней комнате, однако ж почувствовал движение, произведенное графом, и поспешил приветствовать его. Он нашел Монте-Кристо уже совершенно окруженного. Толпа на-подхват ловила его слова, как это обыкновенно бывает с людьми, которые говорят мало и никогда не скажут пустого слова.

Тут вошли нотариусы и разложили бумаги на бархатной, шитой золотом скатерти, которою был покрыт назначенный для этого стол. Стали читать контракт. Некоторые обступили, другие, более равнодушные к красноречивому слогу, остались встороне. Одни слушали, другие тихонко делали примечания на лихорадочную подвижность синьора Кавальканти, на внимание банкира, на хладнокровие Евгении и на веселую небрежность, с какою баронесса обращалась с этим важным делом.

Капитальные статьи контракта прочитали при глубокой тишиле. Но едва чтение кончилось, шум и говор снова поднялся двое против прежнего. Блестящие суммы, миллионы, катившиеся в будущность молодых людей и дополнявшие пышную выставку невестиных свадебных нарядов и бриллиянтов в особо отведенной комнате, могущественно прозвучали в ушах завистливой толпы. Прелести мадмоазель Данглар стали вдвое выше в глазах молодых людей и, в ту минуту по-крайнеймере, совершенно помрачили солнце.

Что касается до женщин, то они, разумеется, завидовали банкирской дочке в миллионах, однако не считали эти миллионы необходимыми, для того чтоб быть очаровательными.

Андреа, окруженный друзьями, поздравляемый, нянчимый, начинал верить в действительность своей мечты и чуть-чуть не потерял голову.

Нотариус торжественно поднял перо выше головы и сказал: Господа! не угодно ли приступить к подписанию? Данглар подошел и подписал. За ним подписал нотариус Кавальканти-отца. Потом подошла баронесса об-руку с прокуроршей.

Вообрази, друг мой! сказала она мужу, взяв перо: какое несчастие? Какое-то неожиданное происшествие по делу об убийстве и покраже, которых граф Монте-Кристо чуть не сделался жертвою, лишает нас удовольствия видеть мосьё деВильфора!

Ах, Боже мой! сказал Данглар таким же тоном, каким сказал бы: - Право, это меня нисколько не беспокоит. Да, в самом деле! сказал Монте-Кристо: и представьте себе! ведь я невольная причина этого отсутствия.

Как! вы, граф? возразила баронесса подписывая: если так, берегитесь! Этого я вам никогда не прощу. Кавальканти слушал обоими ушами.

Впрочем, я не виновать. Это я готов доказать. Все притихли и стали слушать, потому что Монте-Кристо сбирался говорит.

«Вы помните, сказал он, что у меня в доме и умер несчастный, который пришел с тем, чтобы обокрасть меня, и который, как надобно полагать, убит своим же сообщни ком».

Помню, сказал Данглар.

«Чтобы подать ему помощь, его раздели и бросили платье в угол, где правосудие подняло его потом и сохранило как улику.. Но дело в том, что верхнее и исподнее платье взяли, а жилеть забыли».

Андреа видимо побледнел и осторожно пробрался по-ближе к двери.

«Этот несчастный жилеть сегодня нашелся, продолжал Монте-Кристо: он весь в крови и проколот около сердца.» Дамы вскрикнули и две или три приготовились упасть в об морок.

«Мае принесли его. Никто не мог догадаться, откуда явилась эта тряпка. Я один вспомнил, что этот жилет, вероятно, принадлежал убитому вору. Вдруг мой лакей, осторожно и с отвращением ощупывая эту страшную находку, нашел в кармане записку. Записка была адресована… к кому бы вы думали? К вам, барон».

Ко мие? вскричал Данглар.

«Да, к вам. Я прочитал ваше имя сквозь кровь, которою была запятнана бумага;» отвечал Монте-Кристо посреди восклицаний всеобщего изумления.

Но, возразила мадам Данглар, с беспокойством глядя на мужа: каким же образом это мешает мосье де-Вильфору…

«Очень просто, баронесса, отвечал Монте-Кристо: этот жилет и эта записка - что называется, уличительные доказательства. Я и послал их к королевскому прокурору. Вы понимаете, любезный барон, это путь законный-путь самый верный в уголовных делах. Это был, может-быть, какой-нибудь замысел против вас».

Андреа пристально посмотрел на Монте-Кристо и ушел в приемную.

Может-быть, сказал банкир: этот человек был, говорят, беглый каторжник.

«Да, отвечал Монте Кристо: беглый каторжник, по имени Кадрус.»

Данглар слегка побледнел. Андреа вышел из приемной в переднюю.

Но подписывайте же, подписывайте, сказал Монте-Кристо: я, кажется, моим рассказом, не во-время всех взволновал. Простите, баронесса; извините, мадмоазель Данглар. Баронесса подписала и отдала перо нотариусу.

Князь Кавальканти, сказал нотариус, чтобы напомнить, кому очередь.

Князь! князь! Где же вы? кликнул Данглар.

Андреа! Андреа! повторяли некоторые молодые люди, уже стоявшие с благородным Италиянцем на совершенно короткой ноге.

Где же князь? Позовите его, сказал Данглар лакею. Но в ту же минуту толпа гостей с ужасом хлынула в главную залу, как будто чудовище какое-нибудь подступало, пожирая встречных.

В самом деле было отчего испугаться.

Жандармский офицер ставил у двери каждой залы по два жандариа, с приказанием никого не выпускать и потом пошел к Данглару. Перед ним шел полицейский коммиссар, опоясанный белым шарфом, знаком своего достоинства. Мадам Данглар вскрикнула и упала в обморок.

Данглар… некоторые совести никогда не бывают спокойны… Данглар полагал, что полиция до него добирается, и представил своим гостям зрелище лица, совершенно искаженного ужасом.

:

Что такое? что случилось, господин коммиссар? спросил Монте-Кристо. Коммиссар не отвечал на вопрос, а спросил:

Кто из вас, господа, называется Андреа Кавальканти? Крик изумления раздался во всех углах залы. Стали искать, спрашивать.

Но кто ж этот Андреа Кавальканти? спросил Данглар, почти обезумев.

Каторжник, бежавший из Тулона, отвечал коммиссар. Что ж он сделал?

Он обвинен в убийстве некоего Кадруса, бывшего своего галерного товарища, при выходе из дому графа Монте-Кристо. Монте-Кристо окинул залу взглядом.

Кавальканти давно уже не было.