Часть вторая

Когда первые лучи дневного свету проникли в мрачную темницу Эдмона Дантеса, пришел сторож. Узник не трогался с места: железная рука, казалось, пригвоздила его к той половнице, на которой он остановился накануне. Только черные глаза его ушли дальше под веки, опухшие от слез. Он стоял неподвижно и смотрел в землю. Он так простоял всю ночь. Сторож подошел; обошел вокруг. Дантес ничего не примечал. Сторож ударил его по плечу. Он вздрогнул и поднял голову.

— Вы не спали? спросил сторож.

— Не знаю.

Сторож посмотрел на него с удивлением.

— Хотите покушать? продолжал он.

— Не знаю.

— Чего же вы хотите?

— Поговорит с комендантом.

Сторож пожал плечами и вышель. Дантес проводил его глазами, ступил шаг и протянул руки к двери, но дверь затворилась. Тогда у узника вырвался первый стон, такой, что, казалось, разодрал стеснен ную грудь его. Слезы с новою силою брызнули в два ручья. Несчастный упал лицом в землю и долго 10мился, перебирал в уме всю свою прошедшую жизнь и Спрашивал себя, что сделал в этой молодой жизни преступного, что заслужил такое жестокое наказание? Так прошел целый день. Дантес проглотил только несколько капель воды из глиняной кружки, которая стояла на грубо сколоченном столе, а до черного черствого хлеба и не дотрогивался. Он то сидел и тонул в смутной, нестройной думе, то ходил вокруг по своей темнице как дикий зверь в железной клетке.

Особенно одна мысль взрывала его. Он с отчаянием упрекал себя, зачем впродолжении переезду сидел в лодке так смирно, так спокойно: он десять раз мог бы броситься в море и, благодаря своему ис кусству, в котором с ним не сравнивался ни один водолаз и пловец в Марселе, мог бы под водою уй ти от стражи, добраться до берегу, скрыться, подождать какого-нибудь генуэзского или каталонского судна, уехать в Италию или Испанию и оттуда написать к Мерседес и к отцу. О пропитании он не заботился: пропитание он нашел бы везде, потому что хорошие мореходы везде редки. Дантес говорил по-италиянски как Тосканец, по-испански как сын Старой-Кастилин. Он мог бы жить свободно и счастливо с Мерседес теперь сидел в неприступном замке Иф, в темной ■ сырой яме, и не знал, что сталось с отцом, что сталось с невестой, и все это потому что поверил слову Вильфора. Не мудрено было сойти с ума. Дантес как исступленный катался по полу. На другой день, в тот же час, сторож опять пришел.

и с отцом,

— Ну, что? рассудительнее стали сегодня? спросил он.

Дантес не отвечал.

— Ободритесь же немножко!... Не хотите ли чего, что от меня зависить? Говорите.

Я хочу поговорит с комендантом.

— Это невозможно.

Отчего невозможно?

На то устав. Не позволяется.

Что же здесь позволяется?

— Пища по-лучше… за деньги; прогулка по двору и книги.

Мне не нужно книг. Я не хочу гулять по вашему двору: я хочу видеться с комендантом.

Если вы будете повторять мне все одно и то же, я не прийду больше и хлеба не принесу, отвечал сторож с нетерпением.

Так что ж? Не принесешь хлеба, я умру с-голоду, вот и все.

Выражение, с каким Дантес произнес эти слова, доказало сторожу, что его узник рад смерти. А как | каждый арестант приносил сторожу около полу-франка доходу в день, то всякое выбывающее лицо причиняло его карману чувствительный убыток. Он смягчил тон.

— Послушайте, сказал он ласково: вы желаете невозможного. Лучше уж и не просите. Примеру не было, чтобы комендант приходил к заключенному по такой просьбе. Будьте только скромны, так вам позволять гулять по двору, там, может случиться, коменданта увидите, тогда и попросите его самого. Захочет отвечать, так его дело.

— Но сколько времени я могу прождать такого случая? спросил Дантес.

Сколько времени? Гм!... месяц, два, три… полгода; может-быть, год.

— Это слишком долго. Я хочу видеть его сейчас. - Послушайте, бросьте это. Не предавайтесь так одному невозможному желанию, или меньше чем в две неели вы сойдете с ума.

Ты думаешь? вскричал Дантес.

— Да, право, сойдете с ума. Съумасшествие всегда так начинается. У нас здесь пример недалеко. В этой самой комнате жил аббат, который беспрестанно предлагал коменданту миллион за свою свободу, и дотого твердил всё одно и то же, что наконец помешался совсем.

— А давно он оставил эту комнату? - Два года будет.

— Нет, засадили по-дальше, в подвал.

— Послушай, сказал Дантес, я не аббат; я не съумасшедший… может-быть, я сойду с ума, но теперь я, к несчастию, еще в полном разуме. Я сделаю тебе другое предложение.

Какое же это предложение?...

Я не стану предлагать тебе миллиона, которого у меня нет, но я дам тебе триста Франков, если ты сходишь в каталонскую деревню, отъищешь там девушку, которую зовут Мерседес, и отдать письмо… и не пись мо, а только две строчки.

Если я понесу эти две строчки и попадусь, я поте ряю место, которое дает мне тысячу Франков в год, — не считая доходу с харчей заключенных. Вы понимаете, что я был бы огромный осел, если бы решил. ся потерять даже просто тысячу Франков из-за трех сот.

— А! ну, хорошо. Так слушай же, что я тебе скажу. Если ты не согласишься уведомить коменданта, что я же лаю говорит с ним, и не отнесешь мою записку к Мерседес или по крайней мере не скажешь ей, что я здесь, так я когда-нибудь подстерегу тебя вот здесь, у двери, и, когда войдешь, размозжу тебе голову вот этою ска

мейкой.

Угрозы! вскричал сторож, отскочив к двери и став в оборонительное положение: вы в самом деле с ума сходите!… Точно как аббат! Но, к счастью, У нас есть место, где можно усмирить.

Дантес махал скамейкою над головой.

— Хорошо, хорошо! продолжал сторож: хорошо! ко ли вы уж непременно так хотите, пожалуй, уведомимь коменданта.

А! Давно бы так! сказал Дантес и бросил ска мейку.

Сторож вышел и через полчаса воротился с четырьмя солдатами и унтер-офицером.

По приказанию коменданта, сказал он, отведите этого арестанта в другой этаж. - В подвал, стало-быть?

— Да, в подвал. Съумасшедшему место подле съума сшедших.

Солдаты взяли Дантеса и повели. Он не сопротивлялся. Его провели по корридору, потом по лестнице, ступеней на пятнадцать вниз, и втолкнули в совершенно темвую каморку, похожую на погреб. Железная дверь затворилась. Узник, протянув руки, шел вперед пока не наткнулся на стену. Тут он сел или, лучше сказать, повалился на пол. Сторож правду говорил: немногого не доставало Дантесу, чтобы сойти с ума.

Между тем исправляющий должность королевского прокурора, Жерар де-Вильфор, тотчас после допросу отправился к маркизе де-Сен-Меран, где гости толькочто встали из-за стола и пили кофе в гостиной. Рената ждала жениха с нетерпением, которое разделяли почти все, потому что все желали узнать, по какому случаю мосьё де-Вильфору помешали обедать. Зато его и приняли с восклицаниями.

— Ну, что? грозный судия! укротитель мятежников, опора государства, Брут-роялисть! кричал один: что случилось? Рассказывайте.

— Опять нам угрожает новое правление ужасу, что ли? спросил другой.

Или «корсиканский леший» вышел из своей берлоги? прибавил третий.

Вильфор извинился перед хозяйкою, что не может остаться в гостиной и сказал маркизу, что желает по говорит с ним наедине.

О! да это в самом деле важно? сказала маркиза, приметив мрачное выражение на лице будущего зятя,

Так важно, что я принужден расстаться с вами на несколько дней, отвечал Вильфор.

Вы уезжаете? вскричала Рената с волнением, которого не в состоянии была скрыть.

К сожалению, да, отвечал Вильфор: необходимо. - Куда же вы едете? спросила маркиза.

Это государственная тайна, маркиза. Впрочем, если у вас есть какая-нибудь коммиссия в Париж, так пожалуйте. Один мой приятель отправляется туда нынче вечером и с удовольствием исполнить все, что вам угодно.

Присутствующие переглянулись.

Вы желали поговорит со мной? сказал маркиз.

— Да. Пожалуйте в ваш кабинет. Маркиз предложил ему руку и они пошли. — Ну, что же, что случилось? Говорите.

— Вещи такие важные, что я непременно должен сейчас же ехать в Париж. Есть у вас… извините, если мой вопрос нескромен… есть у вас билеты государственного займа?

Все мое состояние в них, отвечал маркиз: около семи сот тысячь.

Так продайте их, маркиз, продайте тотчас, или вы разорены.

Что вы? Но как же я продам здесь?

У вас есть поверенный маклер в Париже? Есть.

— Дайте мне письмо к нему. Пусть он продает не медля ни минуты; пусть продает, во что бы то ни стало. Может-быть даже, что я уже опоздал.

Маркиз бросился к столу и написал письмо.

— Теперь, сказал Вильфор, положив письмо в бу мажник: мне нужно еще другое.

К кому?

К королю.

К королю?

— Да.

Но как же я напишу? Я не смею писать прямо к его величеству.

— Попросите господина де-Сервиё. Пусть он напишеть нисьмо, с которым бы я мог дойти до короля без фор малитета и испрошения аудиєнции, которые погубят драгоценное время.

— Но ведь у вас есть канцлер, через которого вы еще лучше можете пройти!

— Да, конечно. Но я не хочу разделять с другим тайну, которую везу. Вы понимаете меня? Канцлер, натурально, отодвинеть меня на второй план и я даром потрачу издержки на дорогу. Между тем, если я первый явлюсь в Тюильри, карриера моя открыта, потому что я окажу такую услугу, которой король не может забыть.

— В таком случае, мой друг, ступайте укладывать чемодан. Я позову Сервиё и заставлю написать письмо, которое будет служить вам пропуском.

— Хорошо. Не теряйте времени, потому что через полчаса я должен быть в дороге.

Маркиз позвонил.

Вильфор, не заходя в гостиную, поспешил домой, чтобы совсем собраться в дорогу и тогда уже проститься с маркизой и с мадмоазель де-Сен-Меран. Он бегом бежал по корридору и по лестнице, но в дверяхт. подъезду вспомнил, что если помощник и исправляющий должность королевского прокурора пробежить по улице, хотя бы только несколько шагов, то это может нарушить спокойствие целого города. ВильФор приосанился и принял обыкновенную свою важную судейскую походку. У своего подъезду он приметил

— женщину, которая, как видно, ожидала его и стояла в тени, белая, неподвижная, точно привидение. Это Мерседес пришла узнать о причине задержания своего жениха. Когда Вильфор вступил на подъезд, она загородила ему дорогу. Он вспомнил речи арестанта о невесте и с первого взгляду догадался, что это она. Красота и достоинство этой девушки поразили его и когда она стала спрашивать, что сталось с Дантесом, ему показалось, что не он судья, а она.

— Человек, о котором вы говорите, важный пре ступник, отрывисто отвечал Вильфор: я ничего не могу сделать в его пользу.

Мерседес вскрикнула и схватила Вильфора за руку, когда он хотел пройти мимо.

— По крайней мере скажите, где он. Жив он или мертв? вскричала несчастная с отчаянием.

Не знаю. Он уже не в моих руках. И, смущаемый проницательным взглядом и умоляющим положением девушки, Вильфор вырвался, поспешно ушел и захлопнул за собою дверь. В гостиной ноги у него подкосились; он упал в кресло с тяжелым вздохом, который походил на стон глубокого страдания. Едва высказанная в одном звуке скорбь несчастной девушки, уже забросила в ослепленную и ожесточенную душу честолюбца первый зародыш смертельной язвы. Человек, которого он приносил в жертву своему эгоизму, невинный, которого он заставлял платиться за чужое преступление, — за преступление Ноартиє де-Вильфора, — явился ему бледный и грозный, рука об руку с бледною невестой и окруженный страшными призраками угрызений совести. Он уже слышал в сердце глухие стоны и острую боль, которая будет тайно, но неумолчно, непрестанно, карать его за этот поступок до самой смерти. Настала еще раз минута нерешимости. Не раз уже Вильфор, в борьбе судии с преступниками, силою своего всепоражающего красноречия увлекал судей и присяжных и определял смертные приговоры без малейшего содрогания и смущения, потому что осужденные и казненные были преступны или по крайней мере казались ему преступными: он мог сказать себе, что, торжествуя, исполняет свой долг. Но теперь иное было дело: теперь он тайно, самовольно осудил на вечное заточение невинного. Теперь он был уже не судия, и даже не палач, а убийца! Эта мысль прожигала глубокую, неизлечимую рану в сердце, дотоле спокойном; рану, которая, как он предвидел, никогда уже не закроется, которая с каждым днем будет углубляться и отравлять каждый час жизни. Ему стало страшно. Если бы в эту минуту нежный голос Ренаты повторил просьбу о снисходительности и милосер дин, или если бы Мерседес вошла и именем Бога, судив сильных и слабых, потребовала бы освобождения своего - жениха, Вильфор освободил бы его. Но ни чей голос не

раздавался в безмолвин полуосвещенной комнаты. Через 1 минуту вошел лакей и доложил, что дорожная карета готова. Вильфор вскочил как человек, которого неожиданно избавили от страшной, неровной борьбы, поспешно открыл бюро, положил в карман все деньги, какие нашел, потом, не зная сам, что делает, обшарил углы кабинета и хватался за голову. Наконец, почувствовав, что лакей надел ему шинель, вышел, сел в карету и приказал заехать к маркизу Сен-Меран. Несчастный Дантес был осужден.

У маркиза Вильфор получил письмо господина деСервиё к графу де-Блака, посиешно простился с невестой и будущею тёщей и уехал в Париж. Благодаря тройным на-водкам, дорога под ним горела.

Король Людовик Осьмнадцатый сидел в своем кабинете и прилежно писал карандашом замечания на полях Грифиусова издания Горация, когда граф де-Блака пришел просить об аудиєнции помощнику марсельского прокурора. Граф был дотого предан государю, что нередко даже наскучал ему своими заботливыми предостережениями. Услышав, что речь идеть опять об открытии заговора бонапартистов, Людовик, совершенно уверенный в безопасности, шутил и медлил, хотя уже

побещал принять приезжего. Притом ему не хотелось ррерывать своего литературно-философского зан партистов, за которыми смотреть он поручил миникательного ответу, что наконец потерял терпение.

стру полиций. Граф де -Блака так долго ждал реши

— Помилуйте, ваше величество, сказал он, неужели 4 не стоит ни какого внимания человек, который скакал день и ночь, без сна и без отдыху, для того чтобы какъможно скорее доставить своему государю полезное изве! стие? Умоляю вас, примите этого молодого человека, хоть ради де-Сервиё.

— Де-Сервиё? каммергер моего брата?

— И он тоже говорит об этом заговоре? - Нет; но он рекомендует мне де-Вильфора, которого просит представить вашему величеству.

— Де-Вильфора! вскричал король: но зачем же вы раньше не сказали, что это Вильфор?

ству.

Я полагал, что это имя неизвестно вашему величе

— Напротив, любезный Блака: я знаю его. Это голова дельная, умная и в особенности очень честолюбивая. Да вы знаете его отца, Ноартиè?

— Ноартиè?… жирондиста, который потом был сенатором?

ства?

Именно.

И сын такого человека служить у вашего величе

Любезный граф, я вам сказал, что Вильфор честолюбец. Чтобы достигнуть своей цели, он пожертвует всем, даже своим отцом. Позовите его.

Граф поклонился, поспешно вышел и через минуту воротился с помощником марсельского королевского прокурора.

— Войдите, Вильфор; сказал король: войдите. Вильфор ступил несколько шагов и остановился в ожидании вопросу.

— Вот, граф де-Блака говорит, что вы имеете сообщить нам нечто очень важное, продолжал король: говорите, я слушаю. Но прежде всего скажите, в самом ли деле это так важно и опасно?

Я полагаю, ваше величество, что дело не терпить отлагательства, и потому спешил сколько мог… чтобы предупредить… Я буду иметь честь представить вашему величеству верное донесение, но между тем… Прошу милостиво извинить, если рассказ мой будет не ясен… я так встревожен.

— Говорите, говорите без околичностей. Говорите, как знаете.

Вильфор бросил робкий взгляд на короля и, убедившись в благосклонности высокого слушателя, продолжал сиелее:

— Сиешу донести вашему величеству, что будучи у лел по службе я открыл заговор… не из тех ничтожных, какие ежедневно составляются и открываются в последних рядах черни и армии, но настоящий заговор, опасную грозу, которая поднимается против престола вашего величества. Похититель вооружает три корабля. Он задумал какое-то предприятие, безумное, можеть-быть, однако ж может-быть и страшное. В эту минуту его уже нет на Эльбе. Куда он ушел, не знаю. Вероятно, он намерен сделать высадку или в Неаполе, или в Тоскане… может-быть даже во Франции. Вашему величеству, конечно, известно, что владетель Эльбы постоянно находился в сношениях с Италиєю и с Францией.

— Да, знаю, отвечал король, встревоженный неожиданно важным известием: недавно еще мне доносили • собраниях бонапартистов в улице Сен-Жак. Но продолжайте. Как вы узнали об этом вооружении и -отъезде с Эльбы?

Из следственного допросу, ваше величество. Я допрашивал одного Марсельца, за которым с давних пор присматриваю и которого нынче принужден был арестовать. Этот человек… отъявленный бонапартист и вообще подозрительного поведения… тайно был на Эльбе и виделся с маршалом, который дал ему словесное поручение к какому-то бонапартисту в Париже. Имени я никак не мог узнать. Арестант решительно не хочет указать сообщников. Признался одна-ко ж, что ему поручено известить заговорщиков о скором прибытии Наполеона.

— Где же этот человек?

— В крепости, ваше величество.

В этом только и состояло его показание?

— Только в этом, ваше величество… и я счел это столь важным, что не медля ни минуты, во время семейного праздника… в день сговору, оставил невесту и друзей и поспешил повергнуть к стопам вашего величества мои опасения и уверение в верноподданнических чувствах…

Ах, да, в самом деле! вы, кажется, женитесь на мадмоазель де-Сен-Меран? Маркиз просил моего позволения. Повторяю вам, что я согласен и очень рад. Поздравляю вас. Что же касается до заговору, продолжал Людовик Осьмнадцатый с улыбкой: то это легче задумать и заговорит нежели исполнить, потому именно, что нынче, только-что взошедши на престол наших предков, мы бдительно смотрим вместе и на прошедшее и на настоящее и на будущее. Впродолжении десяти месяцев мои министры неутомимо надзирают за безопасностью прибережьев Средиземного Моря. Если Буонапарте выйдет на берег в Неаполе, весь союз подымется прежде нежели он дойдет до Пиомбино; если ж в Тоскане, так попадет прямо в неприятельские руки, а вздумает пожаловать во Францию, с какою-нибудь горстью приверженцев, так не трудно будет одолеть его, которого масса народу ненавидит. На этот счет будьте спокойны, Вильфор, однако ж тем не менее положитесь на нашу признательность.

В эту минуту посиешно вошел министр полиции, бледный, трепещущий, с блуждающими, как будто ослеп ленными глазами.

Что с вами, барон? вскричал король, оттолкнув столик, перед которым сидел: что значит ваша тревога, ваше смущение? Час назад, вы мне докладывали, что все благополучно. Что ж теперь случилось?

Ваше величество… дрожащим голосом проговорил министр полиции.

— Беда, ваше величество… о! как я несчастлив, что сам принужден принесть такое известие!... Я никогда не утешусь…

Господин министр! я приказываю вам говорит, вскричал Людовик Осьмнадцатый с нетериением. - Похититель, двадцать-шестого февраля, оставил

:

Эльбу, ваше величество, и первого марта сделал высадку.

— Где же? в Италин? с живостью спросил король. Нет, во Франции, в небольшой гавани близь Антабов, в Жуанском Заливе.

— Буонапарте сделал высадку во Франции! в двухъстах-пятидесяти льё от Парижа, первого марта! и вы узнаете эту новость только сегодня, четвертого марта!… вы министр полиций! Помилуйте! это невозможно. Вам ложно донесли.

К несчастию, ваше величество, донесение не ложное. Людовик Осьмнадцатый вскочил. На лице его отражался гнев и ужас.

— Во Франции! вскричал он: похититель во Франция! Но, стало-быть, вы не смотрели за этим человеком! Или… кто знает?… может-быть, действовали с ним за-одно!

Ваше величество! вскричал граф де-Блака умоляющим тоном: разве барон такой человек, которого можно обвинять в измене? Мы все были ослеплены и барон разделял общее ослепление, вот и все.

Но… сказал Вильфор и вдруг остановился, потом с поклоном прибавил: ах! извините, ваше величество… усердие увлекает меня… простите.

— Говорите, Вильфор, говорите смело, сказал король: вы имеете право говорит без спросу. Вы одни предвидели зло. Помогите нам найти спасение.

Я хотел заметить, ваше величество, что похитителя ненавидят на Юге, продолжал Вильфор: мне кажется, что если он отважится явиться там, легко можно будет поднять против него и Прованс и Лангдок.

— Без-сомнения, возразил министр: но он идет через Гап и Систерон.

— Идеть? Идеть! вскричал Людовик Осьмнадцатый: так, стало-быть, он приближается к Парижу?

Министр полиции хранил молчание, которое служило слишком достаточным ответом.

А Дофине? продолжал король, обращаясь к Виль Фору: как вы думаете, можно ли поднять Дофине так же как Прованс?

— К-сожалению, я принужден сказать вашему величеству жестокую истину. Дух в Дофине далеко не таков как в Провансе и Лангдоке. Горцы - бонапар тисты, ваше величество.

— А-га! он лучше нас знал обстоятельства, а сколько у него войска?

лиций.

Не знаю, ваше величество, отвечал министр по

Как! вы не знаете! вы забыли осведомиться об этом? Правда, что это подробности не важные, прибавил король с невыразимою улыбкой.

В депеше значится только известие о высадке и направлении, какое принял похититель.

А каким образом вы получили эту депешу?

— Через телеграф, ваше величество.

— Через телеграф! вскричал король, скрестив руки на груди: через телеграф, посредством которого вы ежедневно докладываете мне о благополучном состоянив государства, о всеобщем спокойствии и благоденствии… через телеграф! Я должен пасть… пасть! и узнать о своем падении через ваш телеграф!

Ваше величество!... ради Бога… вскричал министр.

Подите сюда, Вильфор! продолжал король: скажите господину министру, что можно было знать все, чего он не знал.

Ваше величество, возразил министр, эта высадка приготовлена до такой степени тайно, что проникнуть было материяльно невозможно.

— Материяльно невозможно! Да! вот это - настоящее слово и великое слово. Материально невозможно министру, у которого целый полк чиновников и агентов, который получает пятьсот тысяч Франков на непредвиденные расходы… материяльно невозможно знать, что происходить в шестидесяти милях от берегов Франция! Но вот, господин Вильфор, у которого нет этих материяльных средств, который однако ж знает

больше нежели вы со всею вашею полицией и который спас бы мою корону, если бы он, подобно вам, имел в своем распоряжении телеграф.

Министрь полиции с глубокою досадой посмотрел на молодого человека, а тот скромно опустил глаза в землю. Другой увлекся бы торжеством и сладостью похвал, но Вильфор не терял присутствия духа и тотчас понял, что может нажить себе смертельного врага в министре полиции, который не проник тайны Наполеона, но зато легко мог проникнуть тайну помощника королевского прокурора. Для этого стоило только допросить Дантеса. Вильфор поспешил на выручку министра.

Ваше величество, сказал он: необыкновенная быстрота события доказывает, что только Бог один мог бы воспрепятствовать ему. Открытием, которое вашему величеству угодно приписывать моей проницательности, я обязан просто счастливому и совершенно неожиданному случаю. Я только воспользовался этим случаем, как прилично преданному слуге и верному подданному.

Министр полиции поблагодарил молодого человека красноречивым взглядом и Вильфор понял, что достиг своей цели, то есть, нисколько не лишаясь признательности короля приобрел расположение человека, который при случае мог пригодиться.

— Хорошо, хорошо, сказал король: теперь вы можете иттв, господа. Что теперь остается делать, то касается до военного министра.

К счастью, мы можем положится на армию, заметил Блака, готовясь идти: вашему величеству известно, по раппортам…

Не говорите мне теперь о раппортах, граф! Вы сами видите, чего они стоють… особенно телеграфические. Но, кстати о раппортах, барон… Что вы узнали нового по делу в улице Сен-Жак? Теперь, кажется, ясно, что непонятная смерть генерала д'Эпине в связи с этими новыми известиями.

При имени генерала д'Эпине Вильфор внутренно вздрогнуль.

— Точно, ваше величество, отвечал министр поли ция: по всему, что нам удалось исследовать, надобно полагать, что генерал д'Эпине не сам лишил себя жизни, как сначала полагали. Он, как кажется, перед смертью был в клубе бонапартистов. Утром того дня какой-то незнакомец приходил за ним и назначил ему свидание в улице Сен-Жак. Каммердинер генерала показал приметы этого человека и его теперь ищуть. Это человек лет пятидесяти-двух, черноволосый, черноглазый, с густыми бровями и с усами. На нем был синий сюртук, до-верху застегнутый, и лента почетного легиона в петлице. Вчера полиция напала на его след. Видели человека, которого приметы совершенно соответствуют показанным, но он вероятно догадался, что за ним следуют, и скрылся. Его потеряли из виду на перекрестке улиц Жюсьен и Кокгерон.

Пока министр говорил, Вильфор держался за спинку кресел, чтобы не упасть, но вздохнул свободнее, когда услышал, что преследуемый скрылся.

— Непременно отъищите этого человека, сказал король министру полиции, потому что если генерал д'Эпине убить, я хочу чтобы убийцы его, кто бы они ни были, бонапартисты или не бонапартисты, были жестоко нака заны.

Вильфор должен был собрать все свое хладнокровие, чтобы не обнаружить ужасу при этих словах короля. - Теперь вы можете идти, и вы тоже, мосьё Вильфор, Дорога, конечно, утомила вас. Ступайте отдыхать. Вы остановились у вашего отца?

У Вильфора помутилось в глазах.

— Нет, ваше величество, отвечал он: я остановился в гостиннице Малрит.

— Однако ж вы виделись с господином Ноартие?

Я поспешил прямо к графу де-Блака, ваше вели чество.

Так вы теперь отправитесь к вашему отцу?

— Нет, ваше величество.

— Ах, да! вскричал король с улыбкою, которая доказывала, что настойчивые расспросы были сделаны не даром: я и забыл, что вы в ссоре с господином Ноартис. И это тоже — жертва, которую вы приносите королю и за которую имеете права на вознагражение.

— Милости вашего величества далеко превосходять мои ожидания. Я не смею желать ничего больше.

— Не забудем, не забудем вас; будьте спокойны. А покуда… примите этот крест.

Людовик Осьмнадцатый снял с своей груди крест почетного легиона и подал Вильфору.

— Ваше величество… ведь это… большой крест, сказал Вильфор, нерешительно принимая.

— Всё-равно, возьмите, какой есть. Мне теперь некогда посылать за другим. Блака, вы, позаботьтесь, чтобы мосьё де-Вильфору был выдан диплом.

Глаза Вильфора овлажились слезою горделивой радости. Он принял крест и поцеловал его.

Через десять минут потом Вильфор был в своей комнате, в гостиннице. Он приказал приготовить лошадей, чтобы через два часа ехать обратно в Марсель, и в сладких мечтах честолюбия садился за завтрак, когда колокольчик в передней зазвенел в бойкой и твердой руке. Лакей пошел отворить и Вильфор услышал, как кто-то произнес его имя.

— Кто это знает уже, что я здесь? подумал он. Лакей воротился.

— Кто там? спросил Вильфор.

— Какой-то господин… Не хочеть сказать имени.

— Какой же господин? Какого виду?

— Да так-с, человек лет сорока или пятидесяти. - Высокий? петь?

— Немножко по-выше вас будет. Смуглый, очень смуглый. Черные волосы, черные усы. С крестом. - Так и есть! он! прошептал Вильфор бледнея. — Ну, признаюсь! церемонии! сказал описанный посетитель явившись на пороге: что это, у вас в Марселе так водится, что сыновья заставляют отцов дожидаться в передней?

— Батюшка! вскричал Вильфор: так я не ошибся… я так и думал, что это вы!

— Если ты думал, что я, продолжал гость поставив Т. LXXII. - Отд. М.

: палку в угол, а шляпу на стул: так позволь сказать тебе, любезный Жерар, это вовсе не любезно с твоей стороны, что ты заставляешь меня ждать таким обра зом.

Вильфор подал удивленному лакею знак, чтобы вы шель.

Ноартие проводил лакея глазами, потом сам запер за ним дверь на замок. Вильфор с беспокойством следовал за всеми движениями отца.

— Ну, что, Жерар? сказал старик, воротившись: ты, как кажется, не очень восхищен, что видишь меня? - Напротив, батюшка, отвечал Вильфор: мне очень приятно… Только, признаюсь, я не ожидал вашего посещения и потому немножко удивился.

— Да, любезный друг, возразил Ноартие садясь: и я могу сказать тебе точно то же. Что это значить? Ты извещаешь, что двадцать-осьмого февраля твой сговор, в Марсель, а четвертого марта ты в Париже!

Я здесь по вашей милости и собственно для вас, батюшка. Это путешествие может-быть спасет вас.

О! в самом деле? сказал Ноартие, небрежно вытянувшись в креслах: как же это? Расскажите, господин судья. Это должно быть любопытно.

Извольте. Вы, конечно, слышали о некотором клубе бонапартистов, который собирается в улице СеньЖак?

дент.

Номер пятьдесять третий? Да, я там вице-прези- Батюшка, ваше хладнокровие приводить меня в содрогание!

Как же быть, любезный друг! Кто был изгнан горцами; кто выехал из Парижа в возу сена; за кем по бордоским полям гонялись ищейки мосьё Робеспиера, тот нехотя закалится. Продолжай же. Что случилось в клубе, в улице Сен-Жак?

Там случилось, что туда завлекли генерала д'Эпине, которого тело на другой день нашли в реке. - Кто же рассказал тебе такую историю. - Сам король.

— Хорошо. А я, взамен, расскажу тебе другую историю, по-новее.

Я думаю, батюшка, я уже знаю, что вы хотите сказать мне.

— А! ты знаешь, что император воротился?

— Тише, батюшка! умоляю!… Да, я знал это, и знал прежде вась, потому что три дня скакал из Марселя в Париж и бесновался, что не мог на двести льё вперед бросить мысль, которая жгла мне голову.

— Три дня? ты съума сошел! Три дня назад император еще не высаживался.

— Да, но я знал о его намерении.

— Это каким образом?

— Через письмо, которое было писано к вам, с острова Эльбы, и которое я перехватил. Если бы это письмо попало в руки не мне, а кому-нибудь другому, вы, батюшка, теперь уже были бы расстреляны.

Ноартиє захохотал.

— Расстрелян!… вскричал он как ты проворен!... Но где же это письмо?

Я сжег его, чтобы не оставалось следа, потому что это письмо могло обратиться для вас в смертный приговор.

И в рогатку для будущей твоей карриеры, холодно прибавил Ноартиè: да, я понимаю это. Но бояться мне нечего, когда ты покровительствуешь мне.

— Не только покровительствую: я спасаю вас. В самом деле! Расскажи же, как это?

— Я напомню вам только клуб в улице Сен-Жак.

Видно этот клуб у вас бельмо на глазу. Зачемвы не поискали хорошенько: нашли бы.

Если не найден клуб, так найдены следы.

— Следы еще скорее теряются нежели находятся.

— Нашли так же труп генерала д'Эпийд, который погиб от рук убийц.

— Убийц, говоришь ты? Полно! Чем ты докажешь, что генерал пал жертвою убийства? В Сене каждый день находят трупы людей, которые утопились с отчаяния или утонули по неуменью плавать.

:

— Нет, вы очень хорошо знаете, что генерал не утопился с отчаяния и что в январе месяце не купаются в реке. Вы знаете также, что смерть его в общем мнении приписана убийству.

Полно! ты такой философ, что, конечно, понимаешь политику. В политике, ты знаешь, любезный друг, людей нет: есть только идеи; чувств нет, есть только интересы. В политике только устраняют препятствие, вот в все. Хочешь знать, как это было? Я тебе расскажу.

— Нет, нет! я ничего не хочу знать! вскричал Виль Фор.

А! ты боишься сделаться нашим сообщником! насмешливо возразил Ноартиè.

— Да… может быть. Я и вам советовал бы остерегаться. Вы рассчитываете на возвращение похитителя…

На возвращение императора, да, конечно. Вы ошибаетесь в рассчете. Он десяти миль не сиеет сделать во Франции, его окружать, разобьют и схватят как хищного зверя.

Любезный друг, император в эту минуту на гренобльской дороге. Десятого или двенадцатого он будет в Лионе; двадцатого или двадцать-пятого в Париже.

— Народ восстанеть…

— Да, восстанет, чтобы встретить его.

С ним горсть людей, а против него выставят целую армию…

Которая проводить его в столицу. Право, любезный Жерар, ты еще ребенок. Ты думаешь, что много знаешь, если телеграф, через три дня после высадки, сказал тебе: «Похититель сделал высадку в Канне, с горстью людей. Его преследують.» Но где он теперь? что он делает! Этого все вы не знаете. Его преследують! Вот все, что вы знаете. И я тебе скажу, что его будут

преследовать до самого Парижа.

Гренобль и Лион верны королю. Они поставят по- Гренобль с восхищением отворить ему ворота; Ли хитителю неодолимые преграды.

он весь выйдет к нему на встречу. Поверь, что мы не хуже вас знаем, что делается, и что наша полиция стоит вашей. Хочешь доказательства? Ты думал что я не узнаю о твоей поездке, а между тем через полчаса после того как ты проехал заставу, я уже знал где ты остановился, и ты видишь, что я во-время поспел к завтраку. Прикажи-ка подать еще прибор.

Видя, что сын не хочеть звонить, Ноартие сам протянул руку к колокольчику, но Вильфор остановил его. Погодите, батюшка, еще одно слово.

Что такое?

Как ни плоха роялистская полиция, однако ж она знает одну ужасную вещь.

— Какую?

— Ей известны приметы человека, который приходил за генералом д'Эпине, за несколько часов до его смерти.

— Лицо смуглое, волосы, усы и глаза черные; синий доверху застегнутый сюртук; лента почетного легиона в петлице; шляпа с широкими полями и толстая камышевая трость.

А! все это известно ей? вскричал Ноартие: но отчего же она, в таком случае, не схватила этого человека? - Оттого, что она вчера или третьего дня потеряла его на углу улицы Кокгерон.

— Видишь! Я тебе сказал, что ваша полиция ничего не стоить.

найти.

Не спорю. Но потерянное вчера, она сегодня может - Правда, отвечал Ноартие, спокойно осмотревшись вокруг: но этот человек уже извещен об опасности и съумеет переменить приметы.

Сказав это с веселым смехом, Ноартие сбросил сюртук и галстух, подошел к уборному столику, на котором еще стоял Вильфоров бритвенный прибор, намылил себе лицо и в одну минуту сбрил опасные усы; потом дал своей прическе другой вид, повязал вместо своего, черного галстуха, цветной, который нашел в открытом чемодане; надел вместо синего сюр

тука коричневый дорожный сюртук своего сына, а вме сто широкополой шляпы-другую, с поднятыми полями; наконец взял Вильфорову тоненькую бамбуковую тросточку и стал осматриваться в зеркале.

— Ну, что ты думаешь? сказал он обращаясь к изум ленному сыну: узнает меня теперь ваша полиция?

Я думаю, что не нет! пробормотал Вильфор.

— Теперь, продолжал Ноартие, я полагаюсь на твое благоразумие касательно устранения всех следов, которые я оставил здесь, у тебя.

— Будьте спокойны, батюшка, отвечал Вильфор.

В таком случае, ты и вправду можешь сказать, что, может-быть, спас мне жизнь. Но будь уверен, что я современем отплачу тебе тем же.

Вильфор пожал плечами.

— Ты не веришь?

Я надеюсь по крайней мере, что вы ошибаетесь.

Ты еще увидишь короля?.

— Может-быть.

ють.

Хочешь показаться ему предвещателем?

Кто пророчит несчастие, того не ласково принима

— Правда; но не сегодня так завтра тебе отдадуть справедливость. Предположи только вторичное восстанов ление и ты можешь сделаться великим человеком, гораздо больше нежели Таллейран.

Что же вы хотите, чтобы я сказал королю? - Скажи ему вот что: «Ваше величество, вас обманывают насчет расположения Франции, насчет мнения городов и духа армия. Тоть, которого вы называете Корсиканским Лешим и Похитителем, в Лионе уже называется Бонапартом, а в Гренобле императором. Вы думаете, что его теснять, преследують, что он бежить, а он идет быстро вперед, быстро как орел, который с ним возвращается. Его войско, которое вы считаете рассеянным, умирающим от утомления и голоду, возрастает как катящаяся снежная глыба. Ваше вели чество, уходите; оставьте Францию тому, который завоевал ее; уходите, не потому чтобы вам лично грозила опасность, -но потому что правнуку Людовика-Святого тяжело будет за жизнь благодарить героя Арколы, Маренго и Аустерли-ца». Скажи ему это, Жерар или, лучше ничего не говори, скрой причину своей поездки; не хвались тем, что ты теперь сделал в Париже; отправляйся домой как-можно по-скорее; проберись в Марсель ночью, войди в свой дом через заднюю калитку и сиди смирно, тихонко, и в особенности не трон бонапартистов, потому что на этот раз, клянусь тебе, мы действуем как люди сильные и знающие своих врагов. Ступай, мой сын; ступай, мой милый Жерар, и за это повиновение отеческому приказанию или, если угодно, за последование совету друга, мы оставим тебя на твоем месте прокурорского помощника. Это, прибавил Ноартие с улыбкою, подаст тебе возможность спасти отца во второй раз, в случае, если политические весы опять поднимуть тебя и погрузятся подо мною. Прощай, Жерар. В следующую поездку ты остановишься у меня.

Ноартие вышел. Вильфор, бледный, расстроенный, подбежал к окну и, приподняв угол сторы, подсмотрел, как старик спокойно прошел мимо двух или трех очень подозрительных людей, которые кого-то поджидали неподалеку от подъезду. Может быть они поджидали человека с черными усами и в синем сюртуке.

Вильфор, задыхаясь, простоял у окна, покуда отец не исчез на повороте в другую улицу; потом посиешно уложил в самый низ своего чемодана все оставленные стариком вещи, призвал слугу, и одним взглядом перебил все вопросы изумленного, поспешно собрался и уехал в Марсель. Страх его возрастал по-мере приближения к цели по дороге через взволнованный уже край. В Лионе он узнал, что Бонапарт лействительно уже в Гренобле.

Ноарти предсказал безошибочно. Всем известно воз-вращение с Эльбы, странное, дивное возвращение, которому не было примеру в прошедшем и, конечно, не найдется в будущем. Людовик Осемнадцатый лишь слабо пытался отразить жестокий удар. Едва восстановленная монархия его рушилась от одного шагу Наполеона на Французской земле. И так Вильфору досталась от короля награда не только бесполезная, но и опасная. Он спрятал свой крест вместе с патентом по-дальше в коммод. Он лишился бы, конечно, и места, без покровительства Ноартиè, который стал могуществен при новом дворе. Сменили только королевского прокурора. Исправляющий должность остался, и, всё-таки принужден был употребить все усилия для сохранения тайны Дантеса.

С установлением нового порядка и Морель, прежде подозрительный, как темный бонапартист, в свою очередь поднялся и стал, если не могуществен, так покрайней-мере столько отважен и свободен, что мог требовать возвращения своего капитана. Он отправился к Вильфору, который на ту пору был первым лицом в марсельской юстиций.

Доложили.

Другой на месте Вильфора поспешил бы на встречу к негоциянту и тем обнаружил бы свою слабость. Но Вильфор был человек твердый. Он заставил Мореля прождать в передней точно так же, как во время Людовика Осемнадцатого.

Морель ожидал, что найдет прокурора в унынин, а нашел такого же, как за шесть недель до того, то есть, спокойного, твердого и холодно-учтивого. Входя в кабинет он думал, что Вильфор затрепещет, когда увидит его, а напротив, сам затрепетал, когда стал лицом к лицу перед важным, осанистым судьей, который устремил на него спокойный, вопросительный взгляд. Негоциянт остановился у порогу и повертывал свою шляпу. Судья как будто не узнаваль

его.

Мосье Морель, кажется? спросил Вильфор, помолчав довольно долго.

Точно так, отвечал Морель с поклоном. - Пожалуйте, продолжал судья, сделав рукою пригласительный знак с видом покровителя: чему я обяан удовольствием видеть вас?

Вы не догадываетесь, мосьё Вильфор? спросил Морель нерешительно.

Нет. Но это не помешает мне служить вам в - чем могу. Что вам угодно?

— Дело совершенно зависит от вас, мосьё ВильФор.

— В чем же оно состоить? Объяснитесь.

Морель объяснил. Вильфор выслушал совершенно хладнокровно.

Как зовут этого человека? спросил он потом. - Эдмон Дантес, отвечал Морель.

Вильфор, конечно, лучше согласился бы выдержать выстрел какого-нибудь противника в дуэли, чем слышать и, так сказать, смотреть на произношение этого - имени. Однако ж не моргнул.

— Дантес? повторил он: Эдмон Дантес, говорите вы?

— Точно так.

— Вильфор взял с ближайшей полки большую книгу, - развернул, поискал, потом поискал точно так же в другой книге и наконец обратился опять к Морелю.

— Точно ли вы не ошибаетесь? спросил он совершенно натурально.

— Мае невозможно ошибиться. Я знаю этого бедного молодого человека уже десять лет. Четыре года он уже прослужил у меня. Вы сами, я думаю, помните, шесть недель тому, я приходил просить вас о снисходительности, точно так как теперь прошу о справедливости. Вы тогда приняли меня очень дурно; вы были недовольны… Ах, тогда… тогда роялисты были очень суровы к бонапартистам!

— Милостивый государь, отвечал Вильфор, нисколько не теряя хладнокровия: тогда я был роялистом и считалт, Бурбонов нетолько законными владетелями престола, но и избранниками нация. Но чудесное возвраще-ние, которого мы были свидетелями, доказало мне, что -я ошибался. Гений Наполеона одержал победу.

— Вот, это хорошо! вот, это дело! вскричал Мо рель с простодушною, откровенною радостью: мне очень приятно слышать от вас такие речи и я из них выво жу выгодное предвещание для моего бедного Дантеса.

…

— Ах, погодите теперь я вспомнил, продолжал Вильфор, развернув третью книгу: это был моряк, кажется?… Его еще арестовали на свадьбе или что-то в этом роде?… Да, да! теперь я помню… О! это дело было важное.

Что же такое?… Что с ним сталось?

Вы знаете, что по порядку делопроизводства, после первого допросу, его отвели в арестантскую судебной палаты?

— Да… а потом?

Потом я отнесся раппортом в Париж и препроводил бумаги, которые найдены при подсудимом. Это была моя обязанность. Я не мог поступить иначе… а через неделю потом его переместили.

— Переместили! Но куда же?... куда могли засадить его? Что с ним сделали?

Успокойтесь. Его вероятно, перевезли в Фенестрель или в Пиньероль или на Сент-Маргеритские Острова. Подождите, и он воротится и опять приметь начальство над вашим кораблем.

Когда бы он ни воротился, место его за ним, ему уже теперь следовало быть у меня. Отчего он досих пор не возвращен? Мне кажется, что первою заботой императорской юстиция должно быть возвращение тех, которые заключены и сосланы за императора!

Не торопитесь обвинять юстицию, мосьё Морель, возразил Вильфор: во всяком деле нужен порядок Дантес заключен в темницу по повелению высших властей. Нужно чтобы и освободила его высшая власть. Едва две недели, что Наполеон возвратился. Приказ на счет освобождения заключенных бонапартистов, ве

роятно, только-что отдан.

Но нельзя ли как-нибудь обойти эти формальности? Теперь, когда мы торжествуем, я пользуюсь некоторым влиянием. Нужно только знать, где заключенный. - Это-то и неизвестно.

— Как неизвестно? А по спискам?

— В списках его нет. Вы сами знаете, что в политике иногда нужно бывает, чтобы преступник исчез, не оставив после себя ни каких следов. Имя в списке оставило бы след.

Так и в списках нет! Но что же мне делать теперь? скажите, ради Бога!

— Подайте просьбу министру юстиций.

— Просьбу! Знаем мы, что значать просьбы! Министр каждый день получает их сотни, а читает едва-ли де сяток.

— Да, но он прочтет просьбу, которую я пришлю и к которой я прибавлю замечание.

— Вы это сделаете, мосьё Вильфор?

— С величайшим удовольствием. Дантес мог быть преступен тогда, но он невинен теперь и я обязан освободить его, точно так как был обязан аресто вать.

— Но как же писать к министру! - Садитесь здесь, я вам продиктую.

Морель сел на указанное место и Вильфор продиктовал ему прошение, в котором как-можно лучше изукрасил патриотизм Дантеса и преувеличенно расписал мнимые его услуги бонапартистам, так, что в этой просьбе Дантес оказывался самым деятельным агентом Наполеонова предприятия к возвращению. Очевидно было, что прочитав такую просьбу, министр тотчас же отдал бы приказ к освобождению. Когда она была кончена, Вильфор прибавил свою скрепу и подтверждение показаний просителя.

— Что же теперь делать? спросил Морель.

— Ждать, отвечал Вильфор: я сам отправлю вашу просьбу и за все отвечаю вам.

Морель с восхищением и надеждой, прямо от прокурора, отправился обрадовать и успокоить старика Дантеса, а Вильфор, вместо-того чтобы отправить прошение, спрятал его. Эта' бумага, сколько могла спасти несчастного Дантеса при Наполеоне, столько же верно могла по губить его совершенно, если, как многие тогда уже предвидели, последует вторичное восстановление Бурбонов. Состояние Европы и ход дел очень позволяли Вильфору надеяться на это и он надеялся. Дантес, в глубин своей темницы, не слышал как рушился трон Людовика Осьмнадцатого, не слышал и нового страшного паденил империи. Впродолжении Ста Дней Морель несколько раз приходил к прокурору справляться о следствиях своей просьбы. Вильфор всё успокоивал и обещал. Настал день ватерлооской битвы и Морель уже не являлся к прокурору. Добрый негоциант сделал для своего молодого друга все, что мог. Покушаться на новое при Бурбонах было опасно. Людовик Осьмнадцатый снова вступиль на престол. Вильфор, которого в Марселе тревожили неприятные воспоминания, попросил и получил упразл нившееся место королевского прокурора в Тулузе. О Дантесе люди забыли.

Через год потом, господин де-Бовиль, главный писпектор темниц, по должности, делал смотр и прив хал также в замок Иф.

Дантес в глубине своей темницы слышал стук железных дверей и звон затворов, которые наверху производили много шуму, но внизу были бы неприметны всякому кроме узника, привыкшего подслушивать, как паук ткет свою сеть и как периодически падает кап-а ля, которой пужен целый час времени, чтобы образоваться на темном каменном своде тюрьмы. Дантес до гадался, что у живых происходить нечто важное, но мало заботился об этом. Он уже так давно обитал в могиле, что мог почитать себя умершим.

Инспектор ходил от арестанта к арестанту и, в точности исполняя свою инструкцию, каждого расспрашивал о содержании и требованиях и выслушивал жалюбы. На вопрос о содержании всякий отвечаль, что поща прескверная; требование и желанис у всех было одно, все желали только свободы.

Не понимаю, кчему нас посылают в это бесполезное странствие, сказал де-Бовиль с улыбкою обраща ясь к коменданту: кто видел одну темницу, видел сто; кто говорил с одним арестантом, знает тысячу. Все одно и то же: худо кормят и невинны. Нет ли у вас других?

— Есть у нас один очень опасный арестант и один сумасшедший. Мы держим их в подземелье.

— Посмотрим, небрежно сказал инспектор: надо же исполнять обязанности до конца. Пойдемте в подзе мелье.

— Погодите, сказал комендант: нужно взять с собою по крайней мере двух солдатов. Арестанты иногда совершают бесполезные преступления, с отчаяния или из Ненависти к жизни и в надежде на смертную казнь. Чтобы из нас кому-нибудь не сделаться жертвою такого отчаяния.

— Так примите ваши предосторожности, сказал инспектор.

Послали нескольких солдатов вперед и начали спускаться по темной лестнице в сырое, душное подземелье.

— О!вскричал инспектор, остановившись на половине дороги и отдуваясь: какая гадость! Кто это у вас может жить в таком месте?

— Один очень опасный бунтовщик, которого начальство предписало стеречь как-можно строже, как человека способного на все.

— Пожилой?

— Нет, молодой еще человек.

— Он один сидить?

— Разумеется.

— Давно здесь?

— С год будет.

— И с первого разу его тотчас посадили в это подземелье?

— Нет; он содержался сначала в среднем этаже, но перевели сюда, потому что покушался убить стороЖа… вот этого самого, что светит нам. Неправда ли, Антон?

— Точно так, ваша милость. Просто хотел убить.

Э! да он сумасшедший, что ли? - Хуже! просто дьявол! отвечал сторож. - Вы хотите, чтобы я донес об этом? спросил инспектор обращаясь к коменданту.

— Нет, не нужно. Арестант уже довольно наказань перемещением в это подземелье. Ктому же он теперь уж близок к помешательству и можно поручиться, что в несколько месяцев совершенно сойдет с ума, Мы видели примеры.

— Ну, тем лучше для него, сказал человеколюбивый инспектор: сойдет с ума, так меньше будеть страдать.

— Конечно, подтвердил комендант: там, подальше, у нас есть уже один помешанный старик, аббат, быв ший предводитель какой-то партии в Италин. Он у нас с 1811 года, а около 1813 сошел с ума. И с той минуты его узнать нельзя: он плакал, теперь смеется; ху дел, теперь жиреет. Хотите наперед на него посмо треть? Его сумасшествие очень забавно.

Посмотрим на того и на другого. Нужно совестиво исполнять обязанности: пойдемте сперва к молодому По знаку коменданта сторож отворил дверь.

Дантес сидел в том углу, куда падал единствен ный, едва пробивавшийся, переломленный луч свету. Когда затворы загремели, он поднял голову. При виле стражи, двоих сторожей с факелами и незнакомца, с которым комендант говорил держа шляпу в руке, Дантес догадался, кто его посетитель, обрадовался слу чаю высказать наконец свою просьбу какой-нибудь высшей власти и, сложив руки, бросился вперед. Солдаты скрестили штыки. Они думали, что арестант бросается Тилеиспектору с злым умыслом. Де-Бовиль попа Дантес понял, что его описали как человека опас наго. Чтобы победить это предубеждение, он соединиль в своем взгляде все, что может быть в человеческой * уше кротости и покорности, и, стараясь тронуть посети Неля, только удивил присутствующих своим скром ным, но пламенным красноречием. Инспектор выслу

шал его до конца, потом обратился к коменданту и шепнуль:

— Он, очевидно, уже помешался. Бешеные характеры в сумасшествии обыкновенно бывают кротки, а кроткие бешены. Я сделал на этот счет несколько любопытных наблюдений, в Шарантоне.

Потов он обратился к узнику.

— Одним словом, чего вы требуете?

— Я прошу, чтобы мне объяснили, какое преступление я совершил! Я прошу, чтобы меня расстреляли, казнили, если я виновен, или чтобы мне возвратили свободу, если я невинен.

— Хорошо вас кормят? спросил инспектор. — Да, я думаю… я не знаю… но что до этого! Важное, нетолько для меня, несчастного узника, но и для всех судей и для короля, который править нами… важное для всех заключается в том, чтобы невинный не оставался жертвою низкого и ложного доносу и не умирал бы в темнице с отчаяния.

— Вы очень скромны сегодня, заметил комендант: вы не всегда были таковы. Вы, небойсь, не то говорили в тот день, когда хотели убить сторожа!

— Правда, сударь, отвечал Дантес: и я винюсь перед ним, прошу прощения… я был в отчаянии, я был взоешон… я сходил с ума!

— А теперь?

— Теперь… темница сломила, уничтожила меня… Я уже так давно томлюсь!...

— Давно? А когда вас заключили?

— Двадцать-осьмого февраля 1815, в два часа попо лудни.

Инспектор сосчитал.

Сегодня тридцатое июля 1816. Что же вы говорите, давно? Всего семнадцать месяцев, что вы в темнице! — Всего семнадцать месяцев! повторил Дантес: ов вы не знаете, что значат семнадцать месяцев в темнице. Это-семнадцать лет… семнадцать столетий!... особенно для человека, который уже достигал счастия, который уже почти женился на любимой женщине, перед ко

торым открывалась почетная дорога и который вдруг всего этого лишился; который из середины светлого, пре красного дня упал в глубокую ночь; который видить, что вся будущность его погублена; который не знает, любить ли, помнить ли его та, кого он любил, и не знает даже, жив ли его престарелый отец! Семнадцать месяцев заключения в темнице для человека, который привык к морскому воздуху, к независимости моряка, к широкому пространству, к беспредельности, к бесконечному! Умилосердитесь же надо мною, выпросите мне… не милости, а строгости, не прощения, а справед ливого, законного приговору! Дайте мне судей! Я ничего больше не прошу: дай мне судей! Неужели в этом можно отказать обвиненному?

— Хорошо, подождите… увидим. В самом деле, прибавил инспектор обращаясь к коменданту: этоть бедняк возбуждает сожаление. Ужо вы покажете мн колодничий список… Надобно посмотреть.

Да, но вы найдете об нем ужасные отметки, шо потом отвечал комендант.

Я знаю, продолжал Дантес, я знаю, что вы не мо жете выпустить меня отсюда по собственному вашему ре шению, но вы можете передать мою просьбу высшему на чальству; вы можете заставить произвести следствие и на рядить суд надо мною. Я больше ничего не требую только суда! Я хочу знать, какое преступление я совер шил. Ведь я ничего не знаю, ничего! a между тем том люсь здесь уже семнадцать месяцев!

— Пойдемте, сказал инспектор коменданту.

О! погодите! вскричал Дантес: я слышу по вашему голосу, что вы тронуты. Скажите же мне, чего я могу надеяться!

Этого я не могу вам сказать, отвечал инспектор Я могу только обещать, что справлюсь об вас в спис ках…

О! в таком случае я свободен! я спасен! Кто арестовал вас, спросил инспектор.

— Господин де-Вильфор. Повидайтесь с ним, спро сите его.

— Вальфора уже нет в Марселе: он в Тулузе. - А! так и не удивительно, вскричал Дантес: мой покровитель далеко и оттого обо мне забыли.

— Что, Вильфор имел какую-нибудь причину ненавидеть вас? спросил инспектор.

Ни какой. Напротив, он был очень благосклонен ко мне.

— Так я могу совершенно положится на его мнение об вас?

— Совершенно можете.

— Хорошо; потерпите.

Дантес упал на колени, поднял руки и пламенно молился, благодарил Бога за посетителя, который подобно ангелу пришел вывести его из страшной темницы. Дверь затворилась, но надежда, пришедшая с де-Бовилем, осталась в темнице у Дантеса.

А вот, здесь, другой! говорил между тем комендант, провожая инспектора к другой двери. - Это съумасшедший?

Да.

— А какого роду его съумасшествие? на чем он помешался?

— Он считает себя обладателем огромного сокровища. В первый год своего пребывания здесь он предлагал правительству миллион за свою свободу; во второй год предлагал два миллиона, в третий три. Теперь он У нас пятый год сидить и, посмотрите, он захочет поговорит с вами наедине и предложить вам пять миллионов.

— О! да это в самом деле любопытно!

вашего миллионера?

— Аббат Фария.

как зовуть

— Номер двадцать-седьмой? спросил инспектор, про читав цыфру над дверьми.

— Да. Отвори, Антон.

Сторож отворил и де-Бовиль, с любопытством всматриваясь, вошел в темницу съумасшедшего аббата. Оборванный, почти нагой старик лежал посереди келлии, ша каменном помосте, и куском оторванной от сте торым открывалась почет всего этого лишился; в красного дня упа что вся будy любить ли.

знает да месяцег

СКИЯ Фигуры. Он был 10 не примЕТИЛ, как отво

10 / 1Я ГОЛЬКО поднял голову, когда факе взумлением всматривался в многочисленных гостей, по на которых он работаль. Протерев глаза, он с том поси Бано встал и накинул на себя старое шерСтаное олеало, чтобы закрыть свою наготу. Довольны ли вы? спросил инспектор. послан от правительства с поручением осмотреть тем Вы не понимаете меня, продолжал инспектор: я ницы и выслушать жалобы арестантов, если которые

саетом озарили влажные плиты, ка,

А... Чем? с изумлением спросил аббат Фария.

имеют причину жаловаться на что-нибудь.

А это другое дело. Жаловаться мне не на что, од нако ж у меня есть просьба или, лучше сказать, предло жение, на которое вы, надеюсь, согласитесь, если выслу шаете меня.

Слышите? шепнул комендант: тотчас, с первого слова начинает.

— Вы, как видно, инспектор темниц, продолжаль арестант: так выслушайте меня, господин инспектор. Я аббат Фария. Я родился в Риме, в 1768 году; был впродолжении двадцати лет секретарем у графа Спады, последнего из графов этой фамилин. В 1808 году меня арестовали, я сам хорошенько не знаю, за что и, с тех-пор Я напрасно прошу освобождения и у италиянских и у французских властей.

Отчего же у италиянских? спросил инспектор. Оттого что меня арестовали в Пиомбино и я полагаю, что Пиомбино, так же как Милан и Флоренция, превратился в главный город какого-нибудь француз скаго департамента. Инспектор и лись.

комендант переглянулись

— Не свежи же ваши италиянские новости! вскричал инспектор.

Они числятся с того дня, когда меня перевели из Фенестреля сюда, отвечаль аббать: это было в 1811.

5 как его величество император создал римское левство для сына, которого Бог даровал ему, то полагаю, что, продолжая путь своих побед, он ил и осуществил мечту Макиавеля и Цезаря Бордкоторые лумали сделать из Италий одно целое госу рство.

— Да; но судьба кое-что изменила в этом гигантском плане… которого вы, почтеннейший, кажется, очень пламенный партизан?

Это — единственное средство сделать Италию страною могущественною, независимою и счастливою, отвечал аббат..

— Может-быть, возразил инспектор: но я пришел сюда не за тем чтобы рассуждать о политике, а чтобы спросить вас, не имеете ли вы чего сказать на счет качеств вашей пищи и вашего помещения здесь?

— Пища здесь, такая же как и во всех темницах, то есть, скверная. Что касается до квартиры… извольте посмотреть: сырая, нездоровая, но всё-таки еще довольно приличная для колодника. Но это меня не тревожить. У меня есть дело по-важнее. Я сделал чрезвычайно важное открытие… чрезвычайно важное, говорю я вам... и намерен сообщить его правительству.

— Слышите? шепнул комендант де-Бовилю.

— Вот, почему я за счастье почитаю, что вижу вас, продолжал аббат: хотя вы помешали мне в то самое время, когда я делал очень важную выкладку, которая, если удастся, может изменить Ньютонову планетную систему. Можете вы удостоить меня минутного разговору Наедине?

— А? что я вам говорил? шепнул опять комендант инспектору.

— Вы знаете ваших жильцов, отвечал тот с улыбкою. - Вы требуете невозможного, продолжал он обращаясь к арестанту.

— Однако ж, если дело идеть о доставлении правительству огромной выгоды, миллионов пяти, например?

— Так и есть! сказал инспектор обращаясь к ко менданту: вы предсказали даже сумму!

ны известки чертил геометрические фигуры. Он был так занят своею задачей, что не приметил, как отворилась дверь, и тогда только поднял голову, когда факелы необыкновенным светом озарили влажные плиты, на которых он работал. Протерев глаза, он с изумлением всматривался в многочисленных гостей, потом поспешно встал и накинул на себя старое шерстяное одеяло, чтобы закрыть свою наготу.

— Довольны ли вы? спросил инспектор.

Я?... Чем? с изумлением спросил аббат Фария. Вы не понимаете меня, продолжал инспектор: я послан от правительства с поручением осмотреть темницы и выслушать жалобы арестантов, если которые имеют причину жаловаться на что-нибудь.

А! это другое дело. Жаловаться мне не на что, однако ж у меня есть просьба или, лучше сказать, предложение, на которое вы, надеюсь, согласитесь, если выслу шаете меня.

Слышите? шепнул комендант: тотчас, с первого слова начинаеть.

— Вы, как видно, инспектор темниц, продолжал арестант: так выслушайте меня, господин инспектор. Я аббат Фария. Я родился в Риме, в 1768 году; был впродолжении двадцати лет секретарем у графа Спады, последнего из графов этой фамилин. В 1808 году меня арестовали, я сам хорошенько не знаю, за что и, сътех-пор я напрасно прошу освобождения и у пталиянских и у французских властей.

Отчего же у италиянских? спросил инспектор. Оттого что меня арестовали в Пиомбино и я полагаю, что Пиомбино, так же как Милан и Флоренция, превратился в главный город какого-нибудь француз скаго департамента.

Инспектор и комендант переглянулись и рассмея лись.

инспектор.

— Не свежи же ваши италиянские новости! вскричал - Они числятся с того дня, когда меня перевели из Фенестреля сюда, отвечал аббат: это было в 1811.

Так как его величество император создал римское королевство для сына, которого Бог даровал ему, то я предполагаю, что, продолжая путь своих побед, он довершил и осуществил мечту Макиавеля и Цезаря Борджив, которые думали сделать из Италин одно целое государство.

— Да; но судьба кое-что изменила в этом гигантском плане… которого вы, почтеннейший, кажется, очень пламенный партизан?

— Это — единственное средство сделать Италию страною могущественною, независимою и счастливою, отвечал аббать.

— Может-быть, возразил инспектор: но я пришел сюда не за тем чтобы рассуждать о политике, а чтобы спросить вас, не имеете ли вы чего сказать на счет качеств вашей пищи и вашего помещения здесь?

— Пища здесь, такая же как и во всех темницах, то есть, скверная. Что касается до квартиры… извольте посмотреть: сырая, нездоровая, но всё-таки еще довольно приличная для колодника. Но это меня не тревожить. У меня есть дело по-важнее. Я сделал чрезвычайно важное открытие… чрезвычайно важное, говорю я вам... и намерен сообщить его правительству.

— Слышите? шепнул комендант де-Бовилю.

— Вот, почему я за счастье почитаю, что вижу вас, продолжал аббат: хотя вы помешали мне в то самое время, когда я делал очень важную выкладку, которая, если удастся, может изменить Ньютонову планетную систему. Можете вы удостоить меня минутного разговору наедине?

— А? что я вам говорил? шепнул опять комендант инспектору.

— Вы знаете ваших жильцов, отвечал тот с улыбкою. - Вы требуете невозможного, продолжал он обращаясь к арестанту.

— Однако ж, если дело идеть о доставлении правительству огромной выгоды, миллионов пяти, например?

— Так и есть! сказал инспектор обращаясь к коменданту: вы предсказали даже сумму!

Погодите! продолжал аббат, приметив, что инспектор собирается уйти: не нужно, чтобы вы остались совершенно одни со мною: господин комендант можеть присутствовать.

Любезный друг, возразил комендант, мы, к несчастию, уже знаем наизусть все, что вы намерены сказать нам. Дело идет о ваших сокровищах, не правда ли?

Фария посмотрел на насмешника с укоризною и состраданием.

— Без-сомнения, сказал он: о чем же мне говорит?

Я могу рассказать вам эту историю точно так же хорошо, как аббат, продолжал комендант обращаясь к инспектору: я уже четыре года слушаю ее.

Это доказывает только то, господин комендант, возразил аббат: что вы из тех людей, о которых в писаний сказано: имеют глаза и не видять, имеют уши и не слышать.

Любезный друг, возразил инспектор: правительство богато и, слава Богу, не нуждается в ваших деньгах. Поберегите их для себя; подождите вашего освобождения.

Но когда же меня освободять? вскричал аббать: зачем меня не освобождають? За что меня против всякого закона и справедливости держат в этой темнице? Если я умру здесь, не завещав никому сокровища, оно пропадет понапрасну! Не лучше ли же будет, когда им воспользуется правительство и я воспользуюсь? Я предлагаю шесть миллионов… да! я согласен уступить шесть миллионов и удовольствоваться остальным, если мне поз вратять свободу.

— Право, если бы не было известно, что этот человек съумасшедший, можно было бы поверить ему, шопо том, сказал инспектор коменданту: он говорит с таким неподдельным выражением убеждения!

Я не съумасшедший, господин инспектор: я говорю правду, возразил Фария, который, по свойственной узникам чуткости, не проронил ни одного слова инспектора, несмотря на тихий шопот: сокровище, о котором я вам говорю, действительно существуеть. Я готов заключить с вами условие, по которому вы проводите меня на место, которое я укажу. Там при ваших глазах разроют землю и, если я солгал, если ничего не найдуть, если я съумасшедший… ну! тогда опять посадите меня в эту темницу на век, навсегда: тогда я умру здесь и ни о чем уже не стану просить. Комендант захохотал.

— Далеко отсюда лежит он.

ваше сокровище? спросил

Миль сто будет, отвечал Фария.

— Штука-то не худо придумана! продолжал комендант: если бы всех арестантов возить таким образом прогуливаться на сто миль, многих бы не досчитались на обратном пути! Впродолжении такой прогулки мало ли что может случиться! Мало ли может представиться случаев к побегу!

— К-несчастию, это средство уже известное и почтенвейший аббат даже не может похвалится изобретением, сказал инспектор и, обращаясь к арестанту, прибавил: я спрашиваю вас, довольны ли вы пищею?

— Поклянитесь мне Богом, что освободите меня, если Я скажу правду, и и укажу вам место, где лежит сокро вище.

— Довольны ли вы пищею? повторил инспектор. - Ведь вы таким образом ни на что не отваживаетесь: вы видите, что я вовсе не намерен бежать: я вам назову место и сам останусь здесь, покуда отъищут клад.

— Вы не отвечаете на мой вопрос! с нетерпением возразил инспектор.

А вы не отвечаете на мое предложение! вскричал аббат: будьте же прокляты все вы, безумцы, если не хотите верить мне! Вы не хотите моего золота, я сберегу его; вы не хотите возвратить мне свободу, Бог возвратить. Ступайте, я все сказал.

Аббат снова уселся на полу, взял свой кусок известки и продолжал чертить. Инспектор и комендант у шли удивляясь странной идее съумасшедшего.

Дантесу инспектор сдержал слово. Воротившись в квартиру коменданта, он потребовал колодничий список и нашел против имени Эдмона Дантеса следующую отметку: «Бешеный бонапартист. Принимал деятельное участие в возвращении Похитителя с острова Эльбы. Держать под величайшею тайной и строжайшим надзором». Отметка эта была написана другою рукой нежели самый список и позже, как доказывал другой цветь чернил. Инспектор прибавил: «По соображению с этою отметкой, ничего нельзя сделать».

Между тем посещение инспектора оживило Дантеса. Со времени заключения он забыл счет дням. Теперь он узнал число и чтобы опять не забыть, написал куском известки на стене: 30 июля 1816, и потом каждый день отмечал чертою.

,

Проходили дни, недели, месяцы: Дантес всё ждалъи со дня на день утешался в обманутой надежде новыми вычислениями вероятностей. Но прошел год, а в состоянии его ничего не изменилось: он не получил накакой утешительной вести, сторож был так же нем и безответен как прежде. Тогда Дантес начал сомневаться в своих органах чувства: ему казалось, что зрение и слух обманули его или что он принимает за воспоминание простой бред воображения, сновидение.

Впродолжении этого году комендант получил другое место и переместил с собою несколько низших своих служителей и между прочим первого Дантесова сторожа. Новому коменданту слишком много стоило бы труда запомнить имена арестантов: он потребовал только номера. Страшная эта гостинница состояла из пятидесяти комнать и обитатели ее вместо имен носили каждый

номер своеии комнаты. Несчастный молодой человек тоже перестал называться Эдмоном Дантесом: имя ему было номер тридцать - четвертый.

Дантес прошел все степени бедствия узника, забытого в темнице. Сначала он был горд, он надеялся, он чувствовал свою невинность. Потом он стал со

— мневаться в этой невинности, смирился, стал умолять людей и, не получав ни какого ответу, ни какой надежды, обратился к Богу, молился усердно, пламенно, и опять стал надеяться. Но время уходило, а свобода не возвращалась. Дантес опять потерял счет дням и впал в мрачное отчаяние, в ярость на своих врагов, в исступление, близкое к помешательству. Вечное однообразие утомило его до смерти. Он умолял, заклинал сторожа всем что есть святого о какой-нибудь перемене, о переводе в другую темницу, — хотя бы в худшую, -просил помещения с каким-нибудь товарищем, просил книг, бумаги, - все напрасно: сторож не отвечал на такие вопросы и просьбы. Несчастный позавидовал низким, презренным преступникам, каторжникам, которые влачили цепи на галерах: они были не одни, они пользовались светом солнца; они могли говорит с подобными себе. Потом он позавидовал мертвым и в утомленном уме его родилась страшная мысль о самоубийстве. Четыре года он томился и изведал, что всякая смерть, как-бы ужасна она ни была, - успокоение, отрада в сравнении с страданиями, какие возможны в жизни. Он был молод, силен, мог прожить еще долго, мог дожить до старости. Впереди ему представлялся целый ряд годов, наполненных бесконечными страданиями и отчаянием. Он ужаснулся и положил самовольно покончить рассчет с жизнью. Когда эта роковая мысль созрела, несчастный даже некоторым образом Успокоился. Он почувствовал, что у него еще осталась одна воля, одна власть: он мог истребить себя. И он начал это истребление. Он решился умереть с голоду и перестал есть. Два раза в день он подставлял свою скамью под узкое решетчатое окно и выбрасывал скудную пищу, которую правильно, в известные часы, приносил сторож. Сначала он делал это смело, почти весело; потом с сожалением: иногда по целому часу стоял и с жадностью смотрел на яства, которые прежде казались ему отвратительными. На мгновение мелькала опять надежда, что судьба всё-таки еще может как-нибудь измениться, и ему опять хотелось ухватиться за жизнь, поддержать исчезающие силы. Это последние остатки животного инстинкту боролись с непреклонною волей, которая однако ж всегда побеждала. Дантес уже считал долгом умереть: ему становилось стыдно отступиться от принятого намерения, от своего слова, пон хладнокровно продолжал умерщвлять себя. Наконец настал такой день, когда он уже не мог встать с кровати, чтобы подойти к окну и выбросить пищу. На другой день сторож заметил, что арестант болен, а Дантес уже надеялся на близкую смерть. Он уже перестал страдать: жгучая жажда уже не мучила его и судороги в животе прекратились. Несчастный стал впадать в смутное усыпление: это были сумерки, за которыми должна была последовать ночь смерти.

Вдруг, под вечер, он услышал глухой шум в стене, подле которой лежал. В этой темнице уже так часто разнородные гады обнаруживали свое соседство различными звуками и шорохом, что Эдмон, по привычке, нисколько оттого не беспокоился. Но на этот раз, — потому ли что органы его были более обыкновенного раздражены или потому что в предсмертную минуту всякое Ничтожное обстоятельство становилось важным, — он поднял голову и стал внимательно прислушиваться. Шорох уподоблялся царапанию большою когтистою лапой, или грызению крепкими зубами, или долблению каким-нибудь железным инструментом.

Несмотря на то, что мозг молодого человека уже был расслаблен, его вдруг опять поразила неотлучная у узников мысль: свобода. Шум этот достиг до него в ту самую минуту, когда уже всякий звук переставал существовать для него, и ему показалось, что судьба наконец умилосердилась над его страданиями и посылает ему в этом шуме повеление остановиться на краю гроба, на котором у него уже подламывались ноги. Ему показалось, что это, может-быть, друг, одно из тех существ, которых он так любил, думает об его избавлении в эту минуту и старается проникнуть сквозь каменную стену темницы. Потом он опять рассуждаль, что это обман воображения и снова впадал в забытье. Между тем шум все продолжался: все что-то грызло и скребло. Потом как будто что рухнуло и наконец все

затихло.

Через несколько часов шум послышался снова, сильнее и уже гораздо ближе. При мысли, что это, можетъбыть, такой же узник как он, но только предприимчивее, прокладывает себе дорогу к свободе, Дантес пришел в восторг и вместе устыдился своей слабости, своего отчаяния. Душа его рвалась на встречу к таинственному работнику; он желал помочь ему всеми силами и виесте с ним спастись. Но потом ему опять представлялось, что это просто каменьщик или штукатур поправляет или переделывает что-нибудь по приказанию коменданта. Это снова навело на узника уныние. Но настала ночь, а шум всё продолжался. Дантес с жадностью ловил Каждый звук и в каждом хотел найти разрешение своего сомнения. Любопытство его было возбуждено до крайности. Он придумывал средство решить вопрос и не находил; хотел закричать, но рассудил, что это будет напрасно; что крик скорее будет услышан в корридоре, где ходят часовые, нежели за толстою каменною стеной. Наконец в напряженном уме его блеснула счастливая мысль. Он вздумал постучать. Если работает каменьщик, думал он, то ни какой стук не оСтановить работы; если же узник, то всякий неожиданный мук испугает и произведет остановку. Дантес соббал весь остаток своих сил, взал скамью и ножкою юстучал по тому месту стены, где, ему казалось, происходить шум.

С первого удару шум прекратился. Эдмон слушал жею душой. Прошел час, два часа. Ни какого звуку. ИсЮлненный надежды, Эдмон съел кусочик хлеба, продотиль воды и, благодаря своему здоровому сложению, јез опасности успел подкрепить силы. Продолжая прилушиваться он уснул крепким благодетельным сном 1 проснулся уже тогда, когда сторож принес хлеб и году на завтрак. С этим днем воротилась жизнь. ГоЮва узника воспламенилась. Ему захотелось по-скорее

зоротить насильно истребленные силы. Он сталь ходитьиз угла в угол по своей темнице и по целым часам покачивался ухватясь руками за железную решетку своего окна, чтобы движением и напряжением укрепить мышцы, и между тем всё прислушивался, не возобновится ли шум за стеною. Прошло три дня. Дантес в нетерпений досадовал на слишком осторожного соседа, который не догадывался, что за стеною у него есть такой же несчастный, пламенно жаждущий свободы. Наконец, на четвертый день, ему показалось, что шум опять начинается, но уже не так внятно и притом по другому направ лению. Таинственный работник, вероятно, устрашился неприятной встречи и переменил свой план. Эдмон решился посоешить на помощь к неутомимому работнику. Он начал с того, что отодвинул кровать, за которою, как ему казалось, производилась работа, и стал искать, чем бы отбить штукатурку и вынуть кирпич. Но у него ничего не было, ни ножа и никакого острого орудия. Железные перекладины в окне так прочно вставлены, что нечего и думать об них. Вся утварь его жилища состояла из кровати, стола, скамьи, ведра и глиняного кувшина. Кровать свинчена железными болтами, но эти болты так глубоко врезаны и крепко затянуты гайками, что без отвертки ничего нельзя было сделать. Потерянная железная дужка у ведра давно уже была заменена веревкой. Единственным средством добыть какое-нибудь ост рое орудие оставалось разбить кувшин и употребить черепки. Дантес так и сделал, уронил кувшин на поль и из разлетевшихся черепков выбрал штуки три, а остальные оставил, чтоб не возбудить подозрения сто

рожа.

С трепещущим сердцем принялся Дантес за работу и с неописанною радостью увидел, что отсырев. шая известка и цемент под острым черепком отделяются вокруг песчаного камня, из которого была сложена стена. В полчаса времени ему удалось выковырять целую горсть этой известки. Математик мог бы вычи слить, что в два года такой работы можно прорыть проход фута два в поперечнике и футов в двадцать пять длины. Дантес горько раскаялся, что убил так много драгоценного времени на бесполезное отчаяние: какую бы работу он мог совершить, если бы трудился - втечении шести лет, которые провел в темнице! - В три дня он успел обобрать и очистить один из - плитных камней, которыми для прочности перемежались песчаные. Оставалось расшатать этот камень и вынуть. Дантес попробовал ногтямм, но не удавалось. Черепки, употребленные в виде рычагов, обламывались. Все попытки оставались напрасными. Пот выступил на лбу у Дантеса. Неужели остановиться в самом начале? или в бездействии ждать, покуда сосед докончить свою работу? Вдруг мелькнула новая счастливая мысль. Дантес выпрямился и пот сам собою высох на просиявшем лице. Сторож ежедневно приносил мясную или рыбную пищу в железной кострюле и каждый раз выливал из нее, все что было, в тарелку, которая вместе с деревянною ложкой оставалась у арестанта. Кострюля была с длинною железною ручкой. Об этой-то ручке вспомнил Дантес. Дождавшись обеденного времени, он поставил свою тарелку на пол, на половине дороги от двери к столу, и стал поджидать сторожа. Сторож вошел, наступил на тарелку и раздавил в дребезги. На этот раз виноваты были оба: арестант, потому что поставил тарелку не на место, а сторож, потому что не смотрел под ноги.

— Во что же я теперь налью вам сун? сказал сторож поглядывая вокруг.

Оставь кострюлю, отвечал Дантес равнодушно: завтра возьмешь, когда принесешь завтрак.

Этот совет польстил лености сторожа, который избавлялся таким образом от труда воротиться за другою тарелкой. Он оставил кострюлю.

Дантес затрепетал от радости. Едва сторож вышел, он проворно съел суп и принялся снова за работу. Кострюльная ручка послужила как-нельзя лучше: в час времени плитный камень был вынуть. Известка и песчаный камень тоже подавались под железом скорее нежели под хрупким черепком. Радость и оживленная надежда утроивали силы узника: он был неутомим и проработал всю ночь. На заре он вставил вынутый камень на место, придвинул кровать и лег

спать.

Через несколько времени потом пришел сторож в принес завтрак.

Что же ты не принес другую тарелку? спросил Дантес.

— Нет, вы разрушитель. Вы всю посуду перебьете: кувшин разбили и тарелку тоже… ведь вы виноваты: зачем поставили под ноги… Ведь этак на вас не напасешься! Пусть кострюля останется у вас вместо тарелки: эту не разобьете.

Дантес закрыл глаза и сложил руки под одеялом. Никогда еще не молился он так пламенно и благодарно как в эту минуту. Кострюля казалась ему величайшим сокровищем и истинным даром неба. С того дня работа пошла очень успешно. Только Дантес приметил, что с того же времени сосед перестал работать. Это несколько встревожило его, однако ж он не видел поводу покидать свое дело и надеялся на успех. Усердие его возрастало с каждою горстью извести и песчаной пыли которую ему удавалось выскрести из стены. Он успел вынуть еще один камень, но тут встретил препятствие которого он не ожидал. Поперег всего углу бления, которое ему удалось выдолбить, проходила толстая железная балка. Вся работа оказалась напрасною: нужно было ломать снова, или ниже или выше балки. Эта неудача в минуту надежды так поразила несчастного, что он сразу впал в отчаяние.

Боже мой! Боже мой! вскричал он: я столько мо лился, я так надеялся, что Ты услышишь меня! Боже мой! за какой же тяжкий грех Ты караешь меня? Боже мой! умилосердись, не дай мне погибнуть в отчаянин!

— Кто говорит о Боге и об отчаянии вместе? сказал голось, который, казалось, выходил из под земли в звучал глухо, как будто в гробу.

У Эдмона волосы поднялись дыбом. Он, как стоял на коленях, так и отиранул. - Говорит!… человек говорит! прошептал он

— Несчастный уже лет пять не слышал ничьего голосу, никого не видел кроме сторожа. Но сторож для узника не человек: это живой замок, живой затвор, прибавленный к железным.

— Ради неба! вскричал Дантес: говори еще! говори, хотя твой голос и пугает меня… говори, кто ты?.

— Кто ты сам? возразил голос.

— Несчастный узник, отвечал Дантес.

Я невинен.

Но в чем тебя обвиняють?

— В заговоре для возвращения императора.

— Как, для возвращения императора? Разве не император царствуеть?

— Он в 1814 отрекся от престола и удалился на остров Эльбу. Но с которых же пор ты здесь, что не знаешь этого?

— Здесь?... с тысяча-осемь-сот-одиннадцатого. Дантес затрепетал. Этот человек томился гораздо долее его.

— Оставьте вашу работу, с живостью продолжал голос: скажите мне только, на какой высоте находится дира, которую вы проделали?

— В уровень с полом.

— Чем она у вас скрывается?

— Кроватью.

А кровать никогда не перестанавливали у вас? Никогда.

— Куда выходить ваша дверь?

— На корридор.

— А корридор?

На большой двор, кажется. Голос не отвечал. Но Дантесу показалось, что он стонеть.

Что такое?... Боже мой! что у вась? вскричал Дантес с испугом.

— То, что я ошибся! Вместо-того чтобы проламывать внешнюю стену крепости, я добрался до вашей.

Но внешняя стена выходить на море!

Мне то и нужно.

Что ж, если бы удалось?

Я бросился бы вплавь, достиг бы которого-нибудь из окрестных островов и был бы спасен.

Разве вы могли бы проплыть так далеко?

Может-быть… но теперь все погибло.

Все?

Все. Заложите ваше отверзтие и бросьте работу…

ничего не делайте. Ждите, пока я подам знак.

Кто же вы? Скажите мне по крайней мере, кто вы? Я?... я номер двадцать-седьмой.

Вы недоверяете мне?

Ответу не было. Дантесу послышался только злобно насмешливый хохот.

О! вскричал он, догадавшись, что сосед думаеть оставить его: клянусь вам Богом, что я пытку выдержу, но не открою общим нашим палачам ни тени истины. Но, ради неба, не покидайте меня! дайте мне слышать ваш голось… соединитесь со мною, или, клянусь, я ра зобью себе череп об эту стену и моя смерть ляжеть

на вашей совести.

Каких вы лет? спросил неизвестный. Наверно не знаю. Я потерял счет времени. В 1815 мне было двадцать.

Стало-быть теперь двадцать-седьмой. Ну, в этил та человек редко бывает изменником.

О! клянусь, я не изменник! вскричал Дантес: в сказал и повторю вам, что скорее позволю изрезать себя в куски нежели изменю товарищу.

Хорошо. Вы хорошо сделали, что попросили меня. Я хотел-было оставить вас и приняться за другой план

Но ваша молодость упокоивает меня. Подождите, я приїду к вам.

— Когда же?

— Подождите. Нужно рассчитать. Я подам вам знак.

Но вы не покинете меня? Не оставите меня одного? Вы придете ко мне или позволите мне прийти к вам? Мы вместе спасемся или, если нам не удастся спастись, будем по крайней мере вместе… мы будем говорит, я о своих, а вы о своих близких и родных. Ведь вы любите же кого-нибудь?

— У меня никого нет. Я один на свете.

— Ну, так вы будете любить меня. Если вы молоды, я буду вашим товарищем и братом; если вы стары, я буду вашим сыном… У меня есть отец, которому должно быть лет семьдесят, если он не умер. Я буду любить вас, как любил отца.

— Хорошо, сказал сосед: до завтра.

Эти слова быля сказаны так решительно, что Дантес удовольствовался. Он был счастлив: он был уже не один и даже мог надеяться на освобождение Остаток дня и вся ночь прошла в лихорадочном нетериеливом ожидании. Дантес почти не смыкал глаз и все прислушивался. Наконец, на другой день, после обеда, послышался стук в стену. Дантес проворно отодвинул кровать, вынул камень приник к отверзтию и спросил:

— Это вы?

— Я. Давно ли у вас был сторож?

— Сейчас только. Мы имеем по крайней мере часов Шестнадцать времени. До утра никто нас на потрево жить.

— Так я могу действовать?

— О, да, да! скорее, скорее! вскричал Дантес. И вслед за тем земля под руками у него подалась. Он отодвинулся, между тем, как масса земли и камней провалилась в диру, которая образовалась под тем углублением в стене, которое сам он выдолбил. По том в этой темной дире показалась голова, плечи и, наконец, весь человек вылез довольно ловко.

Дантес с восторгом припял гостя в объятия и потащил к окпу, чтобы разглядеть его. Это был невысокого росту старик, поседевший более от трудов ума нежели от лет. Под густыми седоватыми бровями сверкали проницательные глаза. Черная густая борода закрывала половину груди. Черты бледного лица были правильны, выразительны и приятны, несмотря, на худобу. Покроя одежды невозможно было определить, потому что она вся висела лохмотьями.

Старик, казалось, с удовольствием принимал восторженные приветствия молодого человека, хотя он и нашел вторую темницу вместо желанной свободы. Оледе. невшая душа его, на минуту оттаяла в соприкосновения с молодою пламенною душой.

Старик сел на Дантесову кровать, чтобы отдохнуть. Скажите, чем вы проложили себе дорогу, чем вы работали? спросил Дантес, который давно уже был уверен, что сосед располагает гораздо более значи тельными средствами.

— У меня есть инструменты, отвечал старик. - Инструменты! Но где же вы взяли?

Сам сделал. Вот это железо служило мне и 10мом и зубилом.

Он показал большой гвоздь, вставленный в кусок дерева и заостренный.

Как вы это достали?

Это был винт, в кровати. Я расшатал его и от вернул. Этою штукой я сделал весь прокоп. Футов пятьдесят будет.

— Пятьдесять футов! вскричал Дантес почти с ужасом.

Да, около этого будет от моей комнаты до вашей. За недостатком компаса и геометрических инструментов, я ошибся в направлении и дурно рассчитал дугу. Вместо-того чтобы идти поперег корридора я пошел вдоль и думая что подвигаюсь к внешней ства очутился здесь. Вся моя работа пропала, потому что этот корридор выходить на двор, наполненный стражею.

— Но если бы вы и не ошиблись, если бы вы достигли до внешней стены… до этой… что ж тогда? Вы видите, она состоит из цельной гранитной скалы. Ее пробить невозможно!

— Правда! сказал старик удостоверившись, что стена в самом деле несокрушима: я не думал, чтобы она была гранитная.

— Что ж теперь делать?

— Кажется, ровно нечего.

— Так мы должны остаться здесь?

— Да будет воля Божия! спокойно отвечал старик. Дантес с удивлением и невольным уважением посмотрел на человека, который так смиренно отказывался от надежды, лелеянной втечении многих лет. - Скажите же мне, кто вы? спросил он.

— На что вам? Если бы я еще мог принести вам какую-нибудь пользу…

— Вы можете принести мне много пользы: вы можете поддержать меня и научить примером, потому что вы опытны.

Старик горько улыбнулся.

— Я аббат Фария, сказал он: я нахожусь в этой Темнице с 1811 года. Но дотого я еще содержался три года в Фенестреле. Когда меня перевозили сюда, я узнал, что у Наполеона родился сын, в колыбели названный королем римским… Тогда я не полагал, что этот колосс не далее как через четыре года будет сверЖен… Кто же теперь царствует во Франции? НаполеОн Второй?

— Нет, Людовик Осьмнадцатый.

— Людовик Осьмнадцатый! брать Людовика Шестнадцатого!... Как дивны и непостижимы пути Провидения!... - Но скажите, перебил Дантес, за что же вы заключены?

— Я! за то что я в 1807 году мечтал о плане, который Наполеон хотел осуществить в 1811; зато что, подобно Макиавелю, вместо всех этих княжеств, на ко

T. LXXII.

— Отд. ИИ, торые делится Италия, я хотел видеть ее под скиитром одного крепкого и могучего властелина; за то что я думал найти своего Цезаря Борджию в человеке, который, как мне казалось, понимал меня, который однако ж устрашился Наполеона и пожертвовал мною. Это все тот же план, который обдумывали и Александр Шестой и Климент Седьмой. Он никогда не удавался. И Наполеон не мог осуществить его: значить, на Италив тяготеет какое-нибудь проклятие.

Старик опустил голову на грудь.

Дантес не понимал, как человек может жертвовать жизнью и свободой за такие дела, и огорчаться за них после девяти или десяти-летнего заключения в темнице. Он знал Наполеона, потому что видел его и говорил с ним, но вовсе не знал, кто таковы были Климент Седьмой и Александр Шестой, о которых упоминал аббат. Он начал разделять мнение сторожа, от которого как-то, случайно, слышал о съумасшелшем аббате.

Вы не тот ли аббат, которого считают… больным? спросил он.

зать?

Которого считают съумасшедшим, хотите вы ска

— Я не смел так выразиться, отвечал Дантес улыбаясь.

— Да, да! продолжал Фария с горькою усмешкой: да, меня считают съумасшедшим; надо мной потешаются сторожа этого замка. Надо мной потещались бы и дета, если бы здесь они были.

Дантес смутился. Он почувствовал, что сделал глу пый вопрос. Но ему хотелось говорит: он так давно не говорил, а старик всё более и более погружался в свою думу о судьбах народов.

Что же, вы теперь отказываетесь от побегу? спро сил Дантес, помолчав.

Я вижу, что он невозможен. Делать туть нечего, Нужно подождать какого-нибудь случая. Я уже довольно долго ждал. Подожду еще.

Подождать случая! Но когда случай представится,

А между тем жить десятки лет одною надеждой на случай! Это ужасно! Как можно так долго заниматься одною мыслью?

Я не одною этою мыслью занимался. Я работал.

— Хорошо; но теперь, когда вы видите, что работа ни к чему не ведеть?

— Я разумею не одну эту землекопную работу. Я занимался науками или писал.

— Так вам дают бумагу, перья, чернила?

— Нет; мне в особенности запретили давать все по добное. Но я сам сделал себе все, что нужно.

— Вы сделали себе бумагу, перья и чернила?

Да.

Дантес с удивлением и сомнением посмотрел на странного старика.

— Приходите ко мне, продолжал аббат: я покажу вам целое сочинение, плод размышлений и изъисканий всей моей жизни, все то, что я задумывал под тенью римского колизея, у подножия колонны Святого Марка в Венеции и на берегах Арно во Флоренции, и что написал в четырех стенах этой душной темницы. Это трактат о возможности единой монархии в Италин, трактать, который составить порядочный том в-четвертку. - На чем же вы написали?

— На двух рубашках. Я изобрел состав, посредством которого сделал полотно твердым и непромо каемым как пергамен.

— Стало-быть, вы химик.

— Немножко. Я знал Лавоазие и был дружен с Кабанисом.

— Но для такого сочинения вам нужны были исторические пособия. У вас есть книги?

— В Риме у меня, в библиотеке, было пять тысяч томов. Читая и перечитывая их я нашел, что сделавши хороший выбор, можно в сотне томов иметь собрание всего человеческого знания. Эту сотню томов я перечитывал столько раз, что почти все знал наизуст в то время, когда меня арестовали. В темнице мне нужно было только некоторое усилие и я припоминал все, в

чем имел нужду. Я знаю наизуст Фукидида, Ксенофонта, Плутарха, Ливия, Тацита, Страду, Спинолу, Макиавеля, Монтеня, Боссюэта и даже Данта и Шекспира, если хотите.

— Так вы знаете много языков?

— Я говорю на пяти живых языках, на италиянском, французском, испанском, английском и немецком. Помощию древне-греческого, я понимаю ново-греческий, только говорю дурно. Я теперь только изучаю его.

— Изучаете? Как же вы изучаете?

Я составил себе словарь из тех слов, которые знаю, и теперь всячески разбираю, связываю и изворачиваю эти слова, так, что могу уже достаточно выражать ими мою мысль. Я буду не красноречив, но объясниться, в случае нужды, съумею.

— Но какими же перьями вы пишете? спросил Дантес, более и более удивляясь необычайному уму и способностям старого аббата.

— Перья я делаю превосходные из рыбных головных хрящей, отвечал Фария: вы знаете, что каждую среду и пятницу у нас бывает к обеду рыба, и потому запас моих перьев никогда не истощается. И, признаюсь вам, исторические труды самое отрадное мое занятие: уносясь в прошедшее я не помню настоящего; странствуя свободно и независимо по истории, я забываю что я уз

ник.

Но чернила? откуда вы берете чернила?

В моей комнате есть печь, которая до моего прибытия была уже закладена, но которую прежде топили, вероятно, впродолжении многих лет: внутренность ел покрыта толстым слоем сажи. Эту сажу я развожу на вине, которое мне давали, когда я был болен, и теперь дают каждое воскресенье. Это единственная выгода, какую доставляет мне звание съумасшедшего… Но пойдемте ко мне: я вам покажу и бумагу мою и перья. Дантес с радостью воспользовался приглашением и полез вслед за аббатом в подземный ход. Пробравшись по этому новому корридору ползком, од

нако ж довольно свободно, они вышли в комнаты аббата, где отверзтие закрывалось одною из плит пола. Лишь-только встал на ноги, Дантес принялся осматривать все углы в комнате. С первого взгляду она не представляла ничего особенного.

— Четверть второго! сказал аббать: вы можете прогостить у меня довольно долго, если хотите.

Дантес с удивлением стал искать глазами часов, по которым старик с такою точностью определял время. Фария показал ему луч свету в окне и не сколько линий на стене; потом разложил перед ним свое сочинение, написанное на полотняных полосках или лентах, свернутых в трубки наподобие древних папирусовых рукописей. Потом он показал гостю свои перья, чернила, перочинный ножик, сделанный из куска старой жести и острый как бритва; лампадку в черепке с салом, собранным от мяса, которое давалось на обед; огниво состоящее из двух камней, жженого полотна и серы, которую он выпросил себе под предлогом накожной болезни, и, наконец, длинную веревочную лестницу, чрезвычайно искусно и прочно сделанную из обрывков и остатков белья, которые не годились на бумагу. Дантес рассматривал все эти вещи с Таким же удивлением, как, бывало, произведения дикарей, привозимые путешественниками с островов Тихого Океана. Каждый новый предмет более и более возвышал его уважение к проницательному, обширному и изобретательному уму аббата. Ему казалось, что этот человек, может-быть, яснее увидит что-нибудь и в его судьбе, которая для него самого всегда оставалась темною

и непонятною.

— О чем вы думаете? спросил Фария, увидев, что Дантес неподвижно уставил глаза на перочинный ножик, который держал в руке, между тем как мысль, очевидно, была далеко.

— Во-первых, отвечал молодой человек, о множестве ума, которое вы истратили на все это… Что же бы вы сделали, если бы пользовались свободой?

— Может-быть, ничего. Может-быть, ум мой испа рился бы на пустяки. Ведь и это все дрянь: это важно только относительно места и средств. Но я и этого не сделал бы и не придумал бы, если б не был принужден обстоятельствами. Чтобы открыть некоторые таинственные родники человеческого ума, нужно несчастие; чтобы произвесть взрыв, нужно давление. Заключение в темнице сосредоточило все мои блуждав. шие способности. Они сталкивались в тесном пространстве, а вы знаете, что от столкновения туч раждается электричество, от электричества молния, от молни светь.

— Нет, я не знаю… я ничего не знаю! отвечал Дантес в унынии от своего невежества: большая часть ваших слов для меня непонятна и темна… Как вы счастливы, что вы так учены!

Аббат улыбнулся.

О чем же вы думали во-вторых, спросил он. - Во-вторых… о том, что вы рассказывали мн свою историю, а я вам своей еще не рассказал.

Вы еще так молоды, любезный друг, что в вашей жизни не может заключаться много люботытного. — Конечно, однако в ней заключается большое несчастие, возразиль Дантес: несчастие, которого я не засыл жил.

Так вы не виноваты в том, за что терпите нака зание? - Совершенно невинен, клянусь Богом! И Дантес рассказал каким образом попал в темницу. Выслушав его, аббат задумался.

В правоведении известно одно важное правило, 0снованное на глубоком знании человеческого сердца, сказал он потом: это правило -если хочешь отъискать преступника, отъищи сперва того, кому совершенное преступление могло быть полезно. Кому исчезновение ваше было необходино.

— Никому! Боже мой, ведь я ничего не значу!

Не говорите этого, потому что в этом ответе нет ни логики, ни философии. На свете все относительно, любезный друг. Всякий человек значит много или мало,

— смотря по месту, времени и обстоятельствам; всякий, где бы он ни стоял, на высшей или на низшей ступени общественной лествицы, образует звено бесконечной цепи отношений. Вы говорите, что вас назначали капитаном Фараона?

— И что вы собирались жениться на хорошенькой девушке?

Да.

— Не искал ли другой кто-нибудь руки вашей Мереедесь? Не искал ли другой кто-нибудь места капитана на Фараоне или по крайней мере не страдал ли кто-нибудь через это.

— Нет. Меня на Фараоне очень любили. Если бы матросам самим пришлось выбрать капитана, я уверен, Вони выбрали бы меня. Только один человек, можетъбыть, не желал этого, потому что вообще был нерасположен ко мне и потому что мы незадолго до того поссорились, так, что я хотел стреляться, но он отка

зался.

— О!... А как звали этого человека?

— Данглар.

Чем он был на корабле?

— Приказчиком при товарах.

— Сделавшись капитаном, вы, конечно, имели бы влия

— ние на него. Оставили ли бы вы его на месте?

— Вероятно, не надолго. У него всегда были плутни в хозяйских делах.

— Хорошо. Теперь скажите, был кто-нибудь при вашем последнем разговоре с капитаном Леклерком? - Нет, мы были одни.

— Но, может-быть, кто-нибудь знал об этом, слыпал из-дали.

— Да, это может быть. Дверь была неплотно затворена, и, выходя, я встретился с Дангларом.

— Хорошо. След есть. Брали ли вы кого-нибудь с собой, когда выходили на берег на острове Эльбе?

— Никого.

— Маршал.

— Куда вы девали это письмо? Видел его кто-нибудь? - Нет; я был один в каюте, когда из кармава переложил его в портфель и запер.

А не встретили ли вы опять Данглара, когда выходили из каюты?

— Нет, кажется.

— Ну, так могли встретить. Это всё-равно. Теперь слу шайте; соберите хорошенько ваши воспоминания: помните ли вы, как и что было сказано в доносе?

— О, да! я перечитал его три раза и каждое слово врезалось у меня.

— Повторите.

Дантес подумал и слово в слово повторил донос, который ему давал читать помощник прокурора. Аббат пожал плечами.

Это ясно, как солнце! сказал он: и вы, должнобыть, очень добродушны и простодушны, когда не догада лись тотчас же.

— Вы думаете? вскричал Дантес: о, это было бы ужасно подло!

Каков у Данглара был обыкновенный почерк? Очень четкий, красивый, курсивный.

А каким почерком был написан донос?

— Опрокинутым и круглым.

Аббат улыбнулся, взял свое перо и клочок полотва, приготовленного для рукописи, и написал первые две строки доноса. Дантес отскочил и почти с ужасом посмотрел на старика.

— Удивительно как похоже! вскричал он.

Оттого что донос был написан левою рукой, сказал аббат: я давно приметил, что почерки левой руки все схожи между собою. Но… далее, второй вопрос: нужно было кому-нибудь, чтобы вы не женились на Мерседес?

Может-быть… один молодой человек был влю блен в нее.

— Имя?

— Фернанд.

— Испанец?

— Да, Каталонец.

— Думаете вы, что он способен был написать до нос?

— Нет, он скорее способен был пырнуть в меня ножом.

— Так! это испанская натура: на убийство скорее по- кусится нежели на низость.

— Ктому же, продолжал Дантес, Фернанд ни как не мог знать того, о чем говорится в доносе.

— Вы никому не сказывали о поручении, которое было

— Ну, так это Данглар!

— О! теперь я уверен!

— Погодите… Данглар знал Фернанда?

— Нет... или да, знал!… теперь я вспомнил…

— Что?

— Накануне моего обручения с Мерседес я видел Данглара и Фернанда вместе, за одним столом, в гостиннице дяди-Панфила.

— Одни они были?

— Нет, с третьим товарищем, с портным, которого я знал, потому что он жил в одном доме с монм отцом. Но этот был совершенно пьян… Ах, погодите, погодите!…

— Как я не вспомнил этого раньше?… Подле стола, на котором они пили, на другом столе, стояла чернилица с пером… (Дантес приложил руку ко лбу). О! это туть, туть написан донос!… О! подлецы!

— Хотите вы еще знать что-нибудь? с улыбкою спросил аббать.

— Да, да! хочу. Вы знаете все, вы во всем видите ясно причины и начала. Скажите же мне, зачем меня допрашивали только один раз? зачем меня не судили, как судят других обвиненных, зачем меня заключили в темницу без приговору суда?

О! это немножко по-важнее! сказал аббат: то, что мы сделали доселе, открывая ваших первых непосредственных врагов, — игрушка в-сравнении с этим вопросом. Однако ж попытаемся. Отвечайте мне подробно и с точностью на каждый вопрос; говорите все, что знаете.

— Спрашивайте, спрашивайте. Вы яснее видите мое дело нежели я, вскричал Дантес.

Кто допрашивал вас? продолжал аббать: прокурор, помощник прокурора или следственный пристав?

Помощник прокурора.

Наедине или в чьем-нибудь присутствии?

— Наедине, в кабинете.

Молод или стар был этот помощник? Лет двадцати-семи или двадцати-осьми.

Как он обращался с вами.

Больше ласково нежели строго.

— Вы все рассказали ему?

Все.

Переменилось его обращение, когда он все узналь? — Нет; на минуту только, по прочтении письма, которое я вез, он казался пораженным моим несчастием.

— Вашим несчастием?

— Да.

— И вы уверены, что он сострадал к вам?

Он по крайней мере доказал мне свое участие.

Чем же?

Он сжег единственное доказательство моей вины.

— Которое же? донос?

— Нет, письмо.

Вы уверены в этом?

При моих глазах письмо сгорело в камине. Это другое дело. Следовательно, этот человек мог быть гораздо более глубоким мерзавцем нежели я сначала полагал.

Что вы? вскричал Дантес: помилуйте! как это

— возможно? Неужели же свет наполнен тиграми и крокодилами?

— Почти. Только двуногие тигры и крокодилы немножко опаснее четвероногих. Так вы говорите, что он - сжег письмо?

— - Да, и сказал: «Вы видите, я уничтожаю единственную улику против вас.»

— Такой поступок слишком ненатурально великоду шен.

— Вы думаете?

— Я уверен. Кому было адресовано письмо?

— Господину Ноартие, в улице Кокгерон, номер 13, в Париже.

— Не было ли нужно самому помощнику прокурора, чтобы письмо это уничтожилось?

— Может-быть, потому что он два или три раза заставлял меня давать слово, что я никому не скажу об этом письме, - для личной моей пользы, как он говорил. Он даже взял с меня клятву, что я никогда не произнесу имени, которое было написано на адресе.

— Ноартие! вскричал вдруг аббат: Ноартиè! Я знал одного Ноартие, который был жирондистом. А как звали помощника прокурора?

— Де-Вильфор.

Аббат захохотал. Дантес посмотрел на него с изумлением и ужасом.

— Что с вами? спросил он.

— Посмотрите, отвечал аббат: видите вы этот луч дневного свету?

— Вижу.

— Ну, ваше дело гораздо яснее этого луча. Бедный молодой человек! И этот судья был добр и ласков до вас? Он сжег письмо, которое служило уликою против вас? Он заставил вас поклясться, что никогда не произнесете имени Ноартие?

Да.

— Ну, этот Ноартиè… близорукий вы, бедняжка!…

Знаете ли вы, кто этот Ноартие? Это - Ноартие де-ВильФор, отец Вильфора!

Упади гром и вырой под ногами пропасть, в глубине которой зиял бы ад, он произвел бы на Дантеса не такое ужасное действие как эти неожиданные слова. Он поднялся и схватил себя обеими руками за голову, как будто опасаясь, чтобы она не лопнула.

Его отец! его отец! вскричал он.

— Да, его отец, Ноартие де-Вильфор.

В одну минуту все прошедшее воскресло и прояснилось в уме несчастного узника: ему живо представились все малейшие подробности допросу, все движения, все слова и выражения голосу судьи. Он вскрикнул, зашатался и потом бросился в подземный проход.

O! вскричал он: мне нужно быть одному, чтобы подумать обо всем этом.

Пришедши в свою комнату он упал на кровать, где сторож, вечером, нашел его сидящего неподвижно, с вытаращенными глазами, с искаженными чертами лица и безмолвного как истукан. В эти часы раздумья он дал себе страшную клятву. Но чтобы сдержать ее, нужно было выйти из темницы.

Из этой думы извлек его голос аббата Фарин, кото рый звал его к себе, обедать. В качестве забавного съумасшедшего, старик пользовался некоторыми преимуществами перед другими арестантами: обед его был по-лучше, хлеб белее, а по воскресеньям ему отпускалость даже вино. День случился воскресный и аббат пригласил молодого товарища отведать вина. Дантес отправился. Мускулы его лица опять уложились по местам, однако в выражении осталась суровость и неподвижность, которые обнаруживали твердую решимость. Аббат пристально посмотрел на него и сказал:

Мне досадно, зачем я помог вам отъискать ваших врагов.

Отчего такт?

Оттого что через это я влил в ваше сердце та кое чувство, которого в нем не было, — мщение. Дантес улыбнулся.

— Поговорим о другом, сказал он. Аббат посмотрел на молодого человека, печально покачал головой и потом разговор обратился на другиe предметы. Беседа Фарин, как вообще беседа людей, которые много страдали, заключала в себе множество уроков и была постоянно занимательна. Но Фария был не эго ист: он никогда не говорил о своих собственных несчастиях.

Дантес с удивлением вслушивался в каждое его слово и в каждом видел как-бы зарю нового познания, которого жаждал его молодой и здоровый ум.

Вы так много знаете! сказал он наконец с жаром: сообщите мне хоть часть ваших познаний; научите меня чему-нибудь. Случай к побегу нам, можетъбыть, еще не скоро представится, а эти уроки доставят вам развлечение на долго. Самим вам теперь, кажется, уже нечему учиться здесь. Я буду усердным учеником и надеюсь, что вы не соскучитесь со мною.

На долго, говорите вы, друть мой! возразил старик с улыбкой: увы! человеческое звание ограничено. Когла я преподам вам математику, физику, историю и три или четыре языка, вы будете знать все, что я знаю, а все это вы можете узнать в два года.

В два года! вскричал Дантес: неужели вы дужете, что я могу все это узнать в два 1 да?

— Конечно, не в приложении, однако гъс можете знать. Впрочем, научиться не значит знать. Есть люди, которые многому учились и есть ученые: одни-не что иное как олицетворенная память, другие обладають истинным знанием, философией.

— Но разве нельзя научиться философин?

— Философия не научаются. Философия есть собрание наук, усвоенных умом, который умеет употребить их в приложении.

— Так научите меня тому, чему можно научить, возразил Дантес: я хочу знать все, что вы знаете.

И в тот же вечер узники составили план воспитания, который на другой день начали исполнять. У Дантеса была прекрасная память и необыкновенная понятливость.

К математике он был расположен от природы и, в качестве моряка, практически уже много знал. Языкам он также учился легко. Он уже говорил хорошо поиталиянски и немножко по-ромайски, потому что несколь ко раз бывал на востоке. С помощию этих двух языков он скоро понял механизм всех остальных. В этих занятиях дни текли быстро и занимательно. Втечении двух лет Дантес стал совершенно другим человеком. Он усвоил себе не только все науки и язы ки, но и ловкое светское обращение аббата, который всегда жил в высшем италиянском обществе. Старик был в восхищений от переимчивости и проницательного, гибкого, светлого ума своего воспитанника.

Между тем сам Фария страдал телесно. Здоровье его с каждым днем видимо ослабевало. Однажды Дантес застал его лежащего на кровати и совершенно изнурен наго. Молодой человек с участием бросился к своему наставнику и осыпал расспросами.

Сегодня ночью, отвечал Фария, у меня был же стокий припадок болезни, которою я страдал до моего заключения в темницу и которой возвращение предвещает скорую смерть. Мне уже не долго осталось жить, друг мой. Прощай. Еще один такой припадок и я уже не встану. Все средства… если бы для нас, узников, существовали средства… были бы бесполезны. Я хорошо знаю свою болезнь: мой отец и дед умерли от нее. Я

тоже умру.

Напрасно Дантес старался ободрить и утешить старика, которого любил как второго отца.

Нет, мой друг, я знаю, что я скоро умру, отве чал Фария: и потому мне нужно подумать о завещани... мне нужно поговорит с вами о весьма важном деле. Он приподнялся, сел на кровати, достал из-под изголовья небольшой сверток пожелтевшей бумаги и подал Дантесу.

Что это такое? спросил молодой человек. - Рассмотрите, отвечал Фария.

Я смотрю во все глаза, но вижу только клочок бу маги с обожженым краем и с несколькими неполными строками, в которых нет смыслу… Письмена старанные и чернила очень бледны.

— Эта бумага, друг мой, продолжал аббат: это - мое сокровище. Я умираю и не хочу унесть тайну в могилу. Я довольно знаю вас; я изучил ваше сердце и полюбил… Я усыновлю тебя, Эдмон, и завещаю тебе все мое имение.

Холодный пот выступил на лбу у Дантеса. Несколько лет уже Фария жил с ним и никогда не говорил об этом кладе, за который слыл съумасшедшим. Дантес не хотел огорчать своего благодетеля и тоже никогда не спрашивал: он думал, что Фария прежде в самом деле был помешан на этой идее и что болезнь прошла. Теперь он ужаснулся при мысли, что помешательство возвращается.

— Ваше сокровище? пробормотал Дантес. Фария улыбнулся.

— Да, сказал он: ты благородная душа, Эдмон. Я понимаю твою бледность: я знаю, что в эту минуту происходит в тебе. Но успокойся, я не съумасшедший. Это сокровище существуеть. Мне не суждено было обладать им, но ты современем будешь обладать, я уверен. Никто не хотел согласиться на мое предложение, никто не хотел выслушать меня: все считали меня сумасшедшим. Но ты знаешь, что я не помешан, ты выслу

шаешь.

— Эгого несчастия еще недоставало мне! подумал Дантес и сердце его сжалось: Почтенный друг мой, продолжал он обращаясь к Фарий: припадок изнурил вас; вам нужно отдохнуть. Завтра, пожалуй, я буду слушать все, что вы хотите, но только сегодня поберегите себя. Кчему так торопиться делать завещание…

— Нужно поторопиться, друг мой. Кто знает? может-быть завтра припадок повторится и я умру не простившись с тобой… и тогда все погибнет, Да, правда! прежде и с горьким наслаждением помышлял об этих богатствах, которые могли бы составить счастье десяти семейств и которые пропадут ни зачто, потому что я гибну, потому что безумные палачи мои не хотели

верить мне. Эта мысль служила мне как-бы мищением: она утешала меня в отчаянии и помогала сносить узы. Но теперь, когда я помирился с светом и людьми за твою любовь; теперь, когда я вижу тебя, молодого, крепкого и еще доступного надежде… теперь я думаю о том, какое счастье может родиться для тебя от этого открытия, и я спешу упрочить за тобою все мое достояние. Ты

достоин его.

Эдмон отворотился и вздохнул.

Ты не веришь мне, сын мой? Ты не веришь, что я в своем уме? вскричал Фария.

— Верю, верю! отвечал Дантес: но успокойтесь, не напрягайте своих сил… Оставим это до завтра.

Нет. Напряжение это ничего не значить. Я могу говорит свободно и непременно хочу воспользоваться теми силами, какие теперь имею. Завтра, может-быть, будет уж поздно. Прочти эту бумагу.

Нечего делать; надо повиноваться, чтобы не раздражать его, подумал Дантес и развернул бумагу: по я не нахожу ни какой связи в этих полусожженых строках, прибавил он взглянув на письмо.

Может быть… Я верю, что ты не находишь туть ни какого смыслу: ты читаешь эту бумагу в первый раз, но я… я, который просидел над нею несколько лет, изучил каждое слово, восстанавливал и попол нял догадками каждую фразу… я нашел смысл… великий смысл! Выслушай меня. Ты знаешь, что я был домашним секретарем и другом графа Спады, последнего из потомков этой фамилии. Этому достойному человеку я обязан всем добрым и отрадным, что я испытал в жизни. Он был небогат, хотя богатства его фамилии слыли баснословными и вошли в пословицу. Не раз случалось мне в Италий слышать поговорку: богат как Спада. Впрочем, граф жил довольно хорошо. Я пользовался у него всеми удобствами, каких только мог желать. Я был наставником у его племянников и когда они умерли, когда граф остался один на свете, я безусловною своею преданностью старался отблагодарить ему за все, что он сделал для меня втечении десяти лет. У него не было ни какой тайны от меня. С самого начала моего пребывания в доме я приметил, что граф часто роется в своем архиве, разбирает и перечитывает пыльные хартии, рукописи и старые книги. Впоследствии, именно во время его сирого одиночества, я узнал, что он отъискивает затерянный документ, завещание своего предка, Чезаре Спады, который при папе Александре Шестом был произведен в кардиналы и умер, как подозревали, от яду. Кардинальское до-стоинство, как известно, в это время продавалось или, что всё-равно, производимый в кардиналы должен был жертвовать значительную сумму. Богатому и знатному Чезаре Спаде пожаловали кардинальскую шапку именно в такое время, когда деньги в Италий были очень дороги. Вскоре потом он и племянник его умерли скоропостижно, после обела, у Цезаря Борждии, сына папы Александра Шестого. Смерть Чезаре Спады могла быть полезною папе, как прямому наследнику всякого кардинала. Цезарь Борджиа и Александр Шестой с жадностью бросились на имение, перерыли все бумаги, но нашли только один клочок с следующими словами: «Оставляю и завещаю любезному племяннику моему и детям его все мон сундуки, книги и в особенности молитвенник, который прошу беречь на память обо мне». Наследники не мало изумились, когда увидели, что Спада, слывший таким богачом, в сущности оказался самым нищим дядей, какой когда-либо имел наследников. Рылись, рылись, так и бросили. Оставались только две виллы, да иесколько участков земли, которая в то время не много Стоила. Папа не рассудил взять такую дрянь. Виллы достались внучатным племянникам покойного. Состояние их тогда почти равнялось бедности. Они и потомки их пошли разными дорогами: кто служил в военной службе, кто стал дипломатом, кто духовным, кто банкиром: одни обогатились, другие в конец разорились. Между тем предание о некогда существовавшем огромном богатстве всегда жило в этой фамилии и в особенности последний граф, у которого я был секретарем, старался открыть какой-нибудь след завещания или ука

зания на спрятанные сокровища. Я помогал ему в этих разъисканиях. Мы пересмотрели каждый листок в огромном Фамильном архиве, но ничего не нашли. Знаменитый молитвенник также сохранялся в семействе и передавался от поколения поколению. Граф умер и, за неимением других наследников, мне завещал свою библиотеку, молитвенник и около тысячи римских ефимков, а остальное пожертвовал в пользу бедных… Вот, теперь, слушай, друг мой: я приближаюсь к заключению. В 1807 году, за месяц до моего заключения в темницу, через две недели по смер-т ти грала Спады, я убирал и укладывал книги в библиотеке, с тем чтобы выехать из проданного замка кор и отправиться, с моим скарбом во Флоренцию. Утомившись над этою уборкою, после обеда, я сел в кресла и уснул. Когда же проснулся, в библиотеке было совершенно темно. Я позвонил; люди не слышали. Соскучившись ожиданием, я ми пошел засветить свечу и сталь искать клочка бумаги, чтобы достать огня из камина. Чтобы в потьмах не захватить какую-нибудь дельную бумагу, я искал осторожно и наконец вспомнил, что в молитвеннике, который лежал передо мною на столе, торчал листок простой бумаги, совершенно пожелтевший, потому что впродолжений веков никому не приходило на мысль выкинуть его из этой книги. Я ощупью до

И эту бумажку, свернул зажег на потухавшем огне в камине. Но, по-мере-того как бумага загоралась, на ней как будто от волшебства стали обнаруживаться темно-желтые письмена, которые как будто бежали и вливались мне в руку. Я с ужасом смял бумагу п затушил огон, потом, засветив свечу прямо на уголь ях, с невыразимым волнением развернул роковую бумагу и увидел, что она исписана секретными химиче скими чернилами, которые обнаруживались от прикосно вения к жару. Это та самая бумага, которую ты держишь в руках, Эдмон. Прочти ее снова и тогда я тебе до

полню слова, которых тут не достает.

На этот раз Дантес с любопытством прочел по луобгоревшие строки, написанные как будто железною ржавчиной.

«Сегодня, 25 апреля 1498 года, буд… «на обед к его святейшеству Александру VI и… «участи кардиналов Капрары и Бентивољо, я объявл… «Гвидо Спаде, главному моему наследнику, что я… «состоящее в золоте и каменьях…

«Монте-Кристо, именно во второй…

«нем углу, по правой стороне от входу. В этом… «заключаются все наши фамильные…

«деньги, какие я, сделавшись кардиналом, выручил… «мых имений. Все это завещаю и…

единственному моему наследнику.

«25 Апреля 1498.

«Чез…

— Теперь прочитайте это, сказал аббат, подавая Дантесу другой клочок бумаги, с такими же оборванными строками: или, лучше, приставьте обе бумаги, край к краю, и читайте.

Дантес исполнил и прочел:

«Сегодня, 25 февраля 1498 года, буд...учи пригла«шен… на обед к его святейшеству Александру VI «и… давно уже опасаясь… участи кардиналов Капра«ры и Бентивольо, я объявл…яю моему племяннику… «Гвидо Спаде, главному моему наследнику, что я… все «мое имение… состоящее в золоте и каменьях… схо«ронил в пещерах на острове… Монте-Кристо, имен«но во второй… пещере, в самом зад…нем углу, по «правой стороне от входу. В этом… сокровище… за«ключаются все наши фамильные... драгоценности и все... «деньги, какие я, сделавшись кардиналом, выручил… «с продажи недвижи…мых имений. Все это завещаю «и… оставляю моему племяннику и… единственному мое«му наследнику.

«25 апреля, 1498.

«Чез…аре Спада».

— Ну, понимаешь ты теперь? спросил Фария. Это завещание кардинала Спады? спросил Дантесвсё еще с некоторым сомнением: то самое завещание, которого существование подозревали и которого так дол го не могли найти?

Да, да! тысячу раз да!

Кто же так восстановил его?

Я. По ширине бумаги, которая в книге была сложена вдвое, я нашел длину строк и, вникая в смысл уцелевших слов, до-тех пор соображал и подбирал недостававшие пока наконец подобрал.

И вы думаете, что это точно было написано? Несомненно.

Что же вы сделали, когда таким образом восстановили записку?

Что я мог сделать? Я тогда уже был в Фенестрельской темнице. На все мои предложения мне отвечали насмешками. Меня объявили сумасшедшим. Но, верно, так Богу угодно. Моя жизнь кончена. Мне уже ничего не нужно. А ты, мой друг, будешь свободен: я это чувствую. Прими же этот ключ от клада и будь

счастлив.

Но разве нет более законных наследников графа Єпады? спросил Дантес.

— Нет, нет; успокойся, мой друг. Фамилия Спады вымерла совершенно. Ктому же последний граф законным порядком сделал меня наследником и завещал мне свой молитвенник, завещал все то, что в нем содержалось. Я завещаю это содержание тебе и теперь законный наследник ты.

И вы говорите, что это богатство огромно? - Непременно огромно. Бог знает сколько... можетьбыть десятки миллионов.

— Десятки миллионов! вскричал Дантес с ужасом. - Да. Фамилия Спада была одною из богатейших и могущественнейших фамилий пятнадцатого века. Богатство ее было баснословно. Оно вошло в пословицу, говорю я вам, следовательно, сокровище должно быть о громно и, конечно, большею частию состоит в бриллиантах и дорогих каменьях. Эти накопления драгоценностей у знатных фамилий были не редки в то время,

когда дух промышлености еще не развивался так, как Нынче. Но даже и теперь есть римские фамилия, почти умирающие с голоду, а между тем владеющие на миллиовы бриллиантами, которые достались по майоратству и которых они не смеют продать. -Дантесу казалось, что он видит сон.

— Что же, Эдмон, ты не благодаришь?

— Почтенный друг и отец мой, отвечал молодой человек: это сокровище… вам одним принадлежит. Вы не умрете, вы будете жить. Притом, я не имею никакого права: я вам не родня.

— Ну, положим, что я не умру теперь. Положим, даже, что я освобожусь вместе с тобою из этой темницы. Всё-таки ты во всяком случае мой наследник, потому что ты мой сын. По званию моему я не могу иметь детей. Бог послал мне тебя, чтобы утешить вместе и человека, который не мог быть отцом, и узника, которому не суждено дождаться свободы.

Фария протянул руки и молодой человек со слезами упал к нему на грудь.

Теперь, когда это сокровище, предметь многолетних лум, могло упрочить счастье человека, которого Фария истинно любил как сына, оно в глазах его удвоилось в цене: он каждый день, каждый час говорил об нем и объяснял Дантесу, сколько посредством десатка миллионов можно сделать добра ближним и друзьям. Но лицо молодого человека омрачалось: в уме его возникала клятва мести и он обдумывал, сколько человек посредством такогобогатства можетъсделать зла свопи врагам.

Аббат не знал острова Монте-Кристо, но Дантесу он был хорошо знаком. Дантес часто ходил мимо этого острова, лежащего в двадцати пяти милях от Пианосы, между Корсикой и Эльбой, и однажды даже приставал к нему. Этот остров всегда был совершенно необитаем. Это - почти конусообразная скала, как будто выдвинутая волканическим взрывом из бездны на поверхность моря. Дантес чертил план острова, а Фа рия подавал советы, как отъискать клад. Это занятие чрезвычайно оживляло последние часы умирающего старика, так, что Эдмон был совершенно уверен в ег выздоровлении. В существование клада он не совсем верил: если несомненно было, что клад некогда существовал, то могло также быть, что его давно уже открыли и увезли. Однако жъне мечтать об этом было невозможно даже узнику, на век заключенному в темницу. Надежда, как мох, растет на самой бесплодной почве.

Однажды, рано утром, бродя мысленно по острову Монте-Кристо, Дантес вдруг услышал как будто стоны, как будто умирающий, слабый голос называл его по имени. Он, в страхе, посаешно отодвинул кровать вынуль камень и бросился в подземный ход. Плита, скрывавшая другой выход в комнате аббата, была сдвинута. Старик лежал на полу и силился взобраться на кровать. Бледное лицо его было искажено страданием. Дантес подскочил, чтобы поднять его и закричал:

Помогите! помогите!

Молчи! безумный, что ты делаешь? вскричал Фария, схватив его за руку: ведь человеческая помощь те- 11 перь мне не поможет, а только тебя погубить. Если тебя застанут здесь, если найдут наш корридор, тебя засадят еще куда-нибудь по-дальше и будут стеречь еще строже. Будь благоразумен. Этот ход еще пригодится тебе, когда и меня не станеть. Тебе, вероятно, скоро дадут нового соседа, которому ты тогда можешь явиться ангелом-утешителем. Может-быть, это будет человек молодой, крепкий и терпеливый как ты. Может-быть, он поможет тебе в побеге, тогда как я, старый и дряхлый, могу только помешать…

— О! друг, отец мой, не говорите этого! вскричаль Дантес, сложив руки: живите, вы будете… вы должны жить!

Нет! отвечал старик покачав головой: я уже чувствую, как ноги мои леденеют, кровь приливает в голову, кости как будто растягиваются и выступают из своих мест. Через четверть часа меня не станет. Дантес зарыдал.

— Я призвал тебя, чтобы проститься, друг мой, продолжал Фария: ты единственное утешение моей жалкой жизни, ты, за которого я благодарю Бога как за лучший дар… будь счастлив, будь свободен… прими мое благословение.

Молодой человек упал на колени и приник головою к кровати старика.

— Слушай, сын мой, что я говорю тебе в торже ственный час мой. Сокровище Спады существуеть: я ви жу его. Бог открывает мне глаза и уничтожает перед ними и пространство и преграды: я вижу несметное богатство, схороненное в глубине пещеры... много, много золота и каменьев... Когда ты освободишься, помни, что бедный аббат, которого называли съумасшедшим, не был съумасшедший… помни, что Фария любил тебя Поспеши на Монте-Кристо, воспользуйся нашим богатством; воспользуйся… ты довольно страдал.

Судороги остановили старика. Глаза кровью, грудь сильно вздымалась.

— Прощай!... прощай! шептал он.

его наливались

— О, нет еще! нет! вскричал Дантес пожимая его Руки: не оставь нас, Господи!... Нет, отец мой, ты не умрешь!... Ты, кажется, меньше страдаешь нежели при первом припадке…

— Не обманывай себя, друг мой, возразил Фария: я Меньше страдаю, потому что у меня уже меньше сил и жизни... Вот… вот… это последнее… прощай! кончено… я уже ничего не вижу… Дай руку, Эдмон… прощай… прощай… помни… Монте-Кристо!...

Через минуту на одре уже лежал бледный посинелый труп.

Дантес часа два или три простоял и думал только о своем сиротстве. Но наконец он вспомнил, что приближается час обеда и сторож может застать его. Он пустился в подземный ход, и осторожно задвину над собою плиту. Через полчаса потом к нему вошел сто рожч.

Едва сторож вышел, Дантес опять спустился в подземный ход, чтобы подслушать, что делается у покойника, и подполз к подвижной плите в то самое время, когда испуганный сторож созвал своих товарищей. Эти люди хохотали и издевались над мертвецом.

— Съумасшедший отправился за своим сокровищем! говорил один: туда и дорога!

Миллионов-то он много сулил, а небойсь нам и на водку не оставил! прибавил другой.

— Да и за саван-то заплатить нечем! подхватил третий: хорошо еще, что саваны у нас не дороги.

Вдруг сторожа притихли. Вошел комендант с доктором и несколькими служителями. Настала минута тишины. Доктор свидетельствовал покойника, определил болезнь и объявил, что арестант действительно умер. Вопросы и ответы давались с таким равнодушием, которое приводило Дантеса в негодование. Ему казалось, что все должны чувствовать к аббату хоть часть той привязанности, какую он чувствовал.

— Нужно совершенно удостовериться, что арестант умер, сказал комендант, когда доктор объявил, что свидетельствование кончено.

Можете быть спокойны, отвечал доктор: он мертв; я вам ручаюсь за это.

— Верю, возразил комендант: но вы знаете, что мы не можем удовольствоваться одним словесным показанием. Нужно исполнять предписания закона.

Так прикажите раскалить железо, сказал доктор: но, право, эта предосторожность совершенно лишняя.

Приказание раскалить железо обдало Дантеса холодом. Послышались торопливые шаги, скрып двери и смешанные голоса хлопотавших служителей. Через несколько минуть сторожа принесли жаровню.

— Вот, теперь довольно накалилось, сказал один. Опять наступило безмолвие. Потом послышалось шипение горящего мяса и острый, улушливый запах проник даже в подземелье, где таился Дантес. Пот выступил на лбу у молодого человека. Он ждал, что упадет в обморок.

— Видите, что он несомненно мертв! сказал доктор: ступня прожжена до кости. Этого живой не вы

— держить. Бедный съумасшедший избавился от помешательства и освободился из темницы.

рож.

Прикажете надеть мешок? спросил потом сто

— Конечно, отвечал комендант: да по-скорее. Я не - могу оставаться здесь целый день.

Сторожа опять засуетились. Покойника сняли с кро вати и потом опять положили.

— Когда прикажете похоронить? спросил кто-то.

— Разумеется, вечером, в десять часов! отвечал

— Нет. Некому. Капеллан вчера уехал на неделю в Марсель. Посылать за ним некогда. Всё-равно, и так можно.

А стеречь прикажете?

— Не нужно. Не уйдет, когда живой не ушел. Варочем, запереть, как живого запирали, вот и все. Все вышли. Дверь заскрыпела, затворы застучали. Потом наступило безмолвие, глуше нежели в пустыне, безмолвие смерти, безмолвие, которое налегло на все, даже на оледеневшее сердце молодого человека. Подождав еще несколько минут, он головою приподнял плиту и пытливым взором окинул комнату. В ней не было никого живого. Дантес вышел из подземелья.

Вечерний свет едва пробивался в узкое окно и наполнал темницу как будто туманом. На кровати лежал грубый парусинный мешок, под широкими складками которого неопределенно рисовалось что-то длинное и твердое. Это Фария, в саване, который вместе будет служить и гробом. И так все кончено: разлука уже совершенна: между Дантесом и его другом уже возникла и материальная преграда; он уже не видит глаз, из которых вычитывал бывало столько раскрытых тайн науки; он уже не может пожать благолетельной руки, которая указала ему новые пути и новые средства к жизни более достойной и благородной. Фария, полезный и добрый товарищ, существует уже только в воспомина

нии. Дантес сел у изголовья страшного одра и погрузился в мрачную думу.

Один! он остался один! и душная темница показалась ему безмолвною пустыней. Он уже не услышит человеческого голосу; он уже не услышить голосу единственного существа, которое еще привязывало его к жизни и питало надежды. Мысль о самоубийстве, прогоняемая старым другом и устраняемая его присутствием, опять поднялась и встала как привидение подле трупа Фарии.

Если бы я мог умереть! думал Дантес: я, конечно, опять нашел бы его… я нашел бы и моего отца! Но как умереть?… О! нет ничего легче! вскричал он с хохотом: стоит только остаться здесь, броситься на первого, кто войдет и задушить. Тогда меня казнят на гильотине.

Но в великих скорбях, как и в великих бурях, пропасть разверзается всегда между двумя вершинами волн. Дантес ужаснулся при одной мысли о такой позорной смерти и из этого отчаяния вдруг поднялся с жгучею жаждою жизни и свободы.

Умереть! вскричал он: о, нет, неть! Стоило ли жить, до сих пор, для того чтобы теперь умереть? Нет, я хочу жить, хочу бороться до конца. Может-быть я еще и одержу победу и тогда… Но если я всю жизнь останусь здесь… если я выйду отсюда не иначе как теперь Фария?…

При этом слове Эдмон остановился неподвижно, как человек пораженный новою мыслью, но мыслью ужасною. Вдруг он встал, приложил руку ко лбу, прошелся несколько раз по темнице и опять остановился перед одром.

О! кто посылает мне эту мысль, сказал он: ты ли, Господи? Отсюда выходят только мертвые, так займу же я место мертвого!

И, как будто страшась одуматься, Дантес посиешно прорезал мешок аббатовым перочинным ножом, вынул мертвеца, перетащил в свою темницу, уложил на кровать, поворотил лицом к стене, накрыл одеялом, поцеловал в последний раз остывший лоб друга, спустился опять в подземелье, притянул кровать к стене, воротился на место покойника, влез в мешок, зашил - прореху изнутри иголкою, которая также находилась в числе произведений Фарии, и улегся. Если б, к несчастию, в эту минуту кто-нибудь вошел, Дантесу изменило бы собственное сердце: так громко оно стучало в ребра.

Дантесу долго доставалось пролежать таким образом. -Он мог бы, правда, повременить исполнением своего предприятия, но опасался, что комендант переменит приказ и велит похоронить покойника раньше. Тогда его могли бы застать и вся надежда погибла бы навсегда. Надлежало потериеть часа четыре. План у него был готов. Если могильщиков будет не больше двух, он, по дороге или прибыв на кладбище сильным взмахом прорежет мешок сверху до -низу, выскочит, испугает их и убежить. Если же это будет невозможно, обождет пока опустять в могилу, зароют и уйдут. Он надеялся, что рыхлая земля будет не так тяжела, чтобы невозможно было выдержать и поднять ее. Если же, наконецть, и это будет невозможно, если земля задушит, так по крайней мере будет конец мучению.

Дантес не ел во весь тот день, но еда и на ум ему не приходила. Положение его не допускало ни какой другой мысли, кроме опасения быть открытым. То ему представлялось, что покойника вздумают переложить в другое место; то он думал, что сторож может прийти в бывшую его темницу и открыть обман, хотя такого посещения вечером прежде никогда не случалось. Но в ту минуту все невероятное казалось Дантесу возможным. Пот лил с него градом, а сердце застывало. По временам он вздрагивал как под гальваническим ударом. Часы тянулись с убийственною медленностью. Дантесу казалось, что они продолжительнее всего того времени, которое онъъ прожил в темнице.

Наконец железные затворы загремели. Дверь отворилась. По шагам вошедших Дантес узнал, что их было двое. Багровый свет от факела проник сквозь парусину в глаза мнимого покойника и он увидел, что к нему приближаются две тени. Третья, с факелом, стояла в дверях. Дантес собрал все свое присутствие духа, вытянулся и сдержал дыхание, но не мог сдер жать сильного биения артерий.

Его подняли, один за голову, другой за ноги, и поло жили на носилки.

— Вишь, какой грузный, старый хрыч! сказал тот, что держал за голову.

— Да, говорят, что с каждым годом в костях полфунта весу прибывает, отвечал другой.

— Ну, что, привязал? спросил через минуту первый.

Вот еще! возразил второй: на что прибавлять грузу здесь. И там успеем привязать.

— Правда.

Что они хотят привязать? подумал Дантес. Понесли. Тяжелые шаги глухо отдавались в длинном корридоре. Вдруг Дантеса обдало свежим, холодным воздухом. Это впечатление было так живо, сильно и неожиданно, что произвело вместе и восторг и страдание. Носильщики сделали еще шагов двадцать и поставили свою ношу на землю. Один отошел куда-то, а другой пыхтел и бранился на тяжелого покойника. Дантес хотел-было воспользоваться этою минутой, чтобы выскочить из мешка, но, к счастию, одумался, когда вспомнил, что его отнесли еще слишком недалеко от темницы.

Посвети же, болван! вскричал тот, который отошел от носилок: в потьмах ведь не найдешь и до завтра.

Факельщик повиновался, хотя просьба была не очень учтива.

— Верно, они ищут заступа, подумал Дантес.

А! вот оно, проклятое! вскричал искавший и подошедши положил подле Дантеса что-то тяжелое и твер дое.

В то же время около ног захлеснулась веревка. Мнимый покойник чуть не вскрикнул от боли.

— Ну, привязал? спросил один.

— Привязал, не оборвется, отвечал другой. Они онять подняли носилки и понесли. Шагов через пятьдесят остановились, чтобы отворить какую-то дверь и опять понесли далее. Дантес услышал, как морские волны, шумя, разбивались о скалы.

— Ну, погодушка! сказал один носильщик: не любо,

Я думаю, тому, кто теперь по морю ходить.

Да! и аббат, того и гляди крушение потерпит…

отвечал другой.

И оба захохотали.

,

Дантес не совсем понял эту шутку, однако волосы

— у вего поднялись дыбом.

— Довольно, стой! сказал первый.

— Нет, нет, пошел дальше. Ведь ты помнишь, что последний не долетел, разбился на скалах и пролежал до утра, и что за это достался нагоняй от коменданта. Они прошли еще несколько шагов поднимаясь вверх. Наконец остановились, взяли опять мнимого покойника за голову и за ноги и стали раскачивать.

Раз! сказали могильщики: два!… три!

И Дантес почувствовал, что летит в беспредельном пространстве, рассекая воздух как раненая птица, и ужас леденил его сердце. Привешенное к ногам - тридцати-шести фунтовое ядро увлекало его быстро, но - всё-таки ему казалось, что полету не будет конца. Вдруг он с страшным шумом ударился в холодную всплеснувшую воду, вскрикнул и немножко по-медленнее пошел на дно моря.

Падение оглушило Дантеса, однако он сохранил столько присутствия духа, что сдержал дыхание и, посоешно прорезав мешок, согнулся, чтобы достать в ногах веревку. Только отчаяние могло дать ему столько силы и ловкости, что он наконец успел перерезать веревку в ту самую минуту, когда уже задыхался. Он оттолкнулся и, свободный, выплыл на поверхность моря, между тем как ядро увлекало его саван в неведомые глыби пу

чины.

Дантес только перевел дух и опять нырнул, чтобы носильщики не приметили его. Выплывши вторично, он уже находился по крайней мере в пятидесяти шагах от места падения. Над головою простиралось темное небо, по которому ветер гнал разорванные тучи, открывая по временам уголок синевы с одинокою звездой; впереди — обширное, мрачное и ревущее море, всколыханное бурею, которая только-что начинала вздымать и напенивать волны; позади, — чернее моря, чернее туч, — торчал подобно грозному привидению гранитный замок, которого верхняя башня казалась протянутою рукой, готовою схватить уходящую жертву. По-ниже на краю скалы, тусклый багровый огон факела освещал три головы и, бросая подвижные тени, еще увеличивал окружающий мрак. Дантесу показалось, что его могильщики наклоняются к морю и с беспокойством прислушиваются. Они в самом деле, может-быть, слышали, как он вскрикнул падая в воду. Он снова нырнул и проплыл под водою довольно далеко, так, что мог уже безопасно продолжать плавание на поверхности. Факель 2 исчез. Нужно было осмотреться, чтобы принять направление.

Из островов, окружающих замок Иф, ближе всех лежать Ратоно, Помег и Дом. Но все они обитаемы. Безопаснее всех для Дантеса были острова Тибу лен и Лемер. Они отстоят от замка Иф по-крайнеймере на милю, однако ж Дантес решился плыть туда. Будучи искуснейшим пловцом в Марселе, он не раз для забавы проводил на воде часа по два и больше. Теперь ему трудно было только найти эти острова посереди ночи, которая с минуты на минуту становилась черней. Вдруг перед ним словно звезда замерцал планиерский маяк. Направив путь прямо на маяк, он оставил бы Тибулен влеве; взявши левее, мог достигнуть этого

острова.

Дантес поплыл туда. Он с радостью чувствовал, что влажная стихия, с которою играл с самого детства, всё еще повинуется ему. Ктому же страх почти удвоивал его силы. Повременам он прикладывался ухом к поверхности воды и прислушивался, нет ли какой тревоги. Каждый раз, когда волна поднимала его на

своем хребте, он окидывал взором горизонт и старался проникнуть в мрак ночи, и каждая волна казалась ему лодкой, которая стремится за ним в погоню. Он - удвоивал силы и плыл всё далее и далее.

Вот страшный замок уже исчез в ночной мгле. Дантес уже не видел его, но еще ощущал. Прошел - час. Беглец всё плыл, но уже медленнее. Если он не ошибся в направлении и если волны не отнесли его, он -скоро должен достигнуть острова Тибулена.

— Но, что, если я ошибся? подумал Дантес и дрожь пробежала по всем его жилам.

Дантес попытался лечь на спину, но напрасно. Это возможно только на спокойной воде. Он должен был от

— казаться от единственного средства к отдыху, на которое рассчитывал. Буря разъигрывалась сильнее и сильнее.

— Ну, будь, что будет сказал он: проплыву, сколько сил хватит, — покуда руки не утомятся, покуда ноги не окаменеют и покуда судороги не свели мои члены… Потом… потону.

И он снова с отчаянием принялся рассекать волны. Вдруг ему показалось, будто небо, и без того мрачное, еще более омрачилось; будто тяжелая, черная, плотная туча спускается ему на голову. Вслед затем он почувствовал острую боль в коленке. Воображение с непостижимою быстротой своей сказало ему, что это должна быть пуля и что он сейчас услышить звук ружейного выстрела. Но выстрела не последовало. Дантес протанул руку и встретил препятствие. Это был камень, это был берег. Туть только Дантес рассмотрел предмет, который принял-было за тучу. В нескольких шагах от него возвышалась масса крутых, странно и дико обточенным скал. Это был остров Тибулен,

Дантес встал, прошел несколько шагов и, благодаря Бога за избавление, распростерся на граните, и гранит казался ему мягче пуховика. Потом, несмотря на ветер и холодь, не смотря на дождь, который начинал накрапывать, Дантес, измученный, утомленный, уснул сладким сном счастливца. Через час времени его раз

будил сильный удар грому. Буря разразилась совершенно. Море кипело и от времени до времени молнии раздирали черные тучи, которые крутились одна через другую как волны необъятного хаоса.

Дантес взобрался по-выше на остров, приютился под нависшею скалой и решился подождать, пока буря прекратится, и потом переплыть на остров Лемер, также не обитаемый, но покрытый лесом и, следовательно, более приютный. Между тем гроза усиливалась. Эдмон чув ствовал, что скала, под которою он укрылся, дрожить от грому и от ударов волн в гранитное основание острова. Посереди этого страшного реву и мраку, мгновенно озаряемому молнией, у него кружилась голова: он каждую минуту ожидал, что вместе с островом опрокинется в море.

Вдруг, при свете молнии, Дантес увидел на расстояний четверти мили, прямо перед собою, небольшую рыбачью лодку, которая, низвергаясь с вершины огромной волны в пропасть, мелькнула как привидение. Через минуту опять сверкнула молния и лодка опять явилась. Она неслась с необыкновенною быстротой, гонимая ветром и волнами. На ней четыре человека со страхом держались, кто за мачту, кто за борты. Отчаянные их крики смешивались с ревом бури и перекатами грому. Лодка неслась к острову. На мачте развевался клочок паруса. Ветер трепал его; наконец, оторвал совсем. Парус подобно белой чайке перевернулся и улетел в мрак ночи. В то же время послышался страшный треск и крик, пронзительнее, ужаснее всех прежних. Опять сверкнула молния и Дантес увидел между обломками разбитого судна отчаянные лица и поднятые к небу руки. Потом все исчезло во мгле.

Дантес подполз по скользскому камню до краю скалы и, с опасностью свалится в море, наклонился, прислушался, но ничего уже не видел и не слышал: только буря и море продолжали реветь и стонать. Так прошел еще час. Потом ветер мало-по-малу стал стихать, тучи разрядились и, серые, понеслись на запад; небо очистилось и звезды заблестели. Скоро потом на востоке

• показалась длинная багровая черта и отделила небо от • темной синевы вод; потом черта расширилась и свет - от нее, мгновенно скользнув по пенистым гривам пляшущих волн, облил их золотом. Солнце начи

— нало вставать.

— Дантес сидел перед этим зрелищем безмолвно и • неподвижно, как будто видел его в первый раз. Он так давно уже не видал его, что почти позабыл. Он обратился к стороне замка и окинул взором весь го■ризонт. Мрачное здание высилось посреди волн с поразительным величием неподвижных громад, которые вместе, кажется, и стерегут и повелевають. Было около пати часов утра. Море продолжало успокоиваться.

— Через два или три часа, думал Эдмон, сторож войдет в мою темницу, найдет труп моего бедного друга, узнает его и поднимет тревогу. Лодки наполненные солдатами, пустятся искать меня по морю; марсельская полиция и стража пойдуть розыском по берегам. • Пушечный выстрел известить жителей всей окрестности, чтобы никто не давал укрыться бежавшему арестанту… Что я тогда стану делать? Я голоден и наг. Первый мужик, которому захочется получить двадцать Франков, может схватить меня и предать в руки палачей. У меня уже нет ни силы, ни мысли, ни решимости… О! Боже мой, Боже мой!... кажется, я довольно страдал… избавь меня! Я сам уже ничего не могу сде

лать…

И в ту минуту, как будто в ответ на молитву отчаянного, из-за острова Помега выплыла лодка с треугольным парусом. Только опытный глаз моряка мог на таком расстоянии и в утреннем тумане разглядеть, что то была генуэзская тартана. Она вышла из марсельской гавани и паправлялась в отрытое море, следовательно, должна была пройти в некотором расстоянии мимо Дантеса. Довериться экипажу этого судна было опасно, но и ждать на пустынной, обнаженной скале, казалось, бесполезно. Он ретился искать помощи на тартане. Затруднение состояло только в том, что отвечать на расспросы? Раздумывая об этом Дантес оглянулся воT. LXXI. Отд. 11.

круг, как будто искал совета, и затрепетал. Позади его у берегу плавал красный шерстяной колпак и не сколько обломков разбитой лодки, которые колыхались на волнах и стукались в прибрежные скалы. Дантес бросился в море, достал и надел колпак, потом подложил под грудь доску и поплыл, так, чтобы перерезать дорогу тартане. Сблизившись с нею на расстоянив четверти мили, он оперся на доску, вскрикнул и замахал колпаком, но никто на судне не приметил этого. Дантес собрал остаток изнуренных сил и продолжал плыть далее. Через несколько времени, измучившись, он опять принялся кричать и махать. На этот раз его приметили. Тартана переменила направление и пошла прямо навстречу к утопающему. В то же время с борту спустился челн, который на двух веслах подвигался быстрее судна. Тогда Дантес покинул доску, которая поддерживала его, но и замедляла движения, и принялся посиешнее работать руками. Но он полагался на силы, которых уже не было, и тогда только понял, как важна была для него эта доска, когда она, далеко от него, одна закачалась на волнах моря. Руки его начинали коченеть, ноги погружались, грудь стеснялась. Он вскрикнул. Гребцы удвоили усилия и один из них закричал по-италиянски: «Не робей!» Это слово долетело до Дантеса в ту самую минуту, когда волна хлынула ему через голову.

Он появился снова и уже бил воду неровными, отчаянными ударами утопающего; опять вскрикнул и опять погрузился. Потом ему показалось, что его схватили за волосы; потом он уже ничего не чувствовал: он был в обмороке. Очнувшись, он увидел себя на палубе тартаны, которая продолжала свой путь, удаляясь от замка Иф.

Дантес был так изнурен, что радостное восклицание его походило на стон страдания. Он лежал на палубе. Один сострадательный матрос оттирал ему тело суконкою, другой дал хлебнуть рому и силы молодого человека оживились. Потом ему дали шерстяную рубашку и матрозские шаравары. Он оделся.

— Кто ты? спросил хозяин судна, с дурным выговором по-французски.

Я мальтийский матрос, отвечал Дантес, нарочно дурно выговаривая по-италиянски: мы шли из Сиракуз, с вином. Буря в эту ночь захватила нас у мыса Моргью и мы разбились. Хозяин и товарищи мои все потонули. Мне одному удалось выбраться на берег на том острове. Завидевши вас, я пустился опять в море на доске и наверное утонул бы, если бы вы не подоспели. Благодарю вас, братцы.

— Это я тебя схватил за волосы! сказал матрос с открытым смелым лицом и большими черными усами. — Благодарю, друг, благодарю! сказал Дантес пожимая ему руку.

— Да уж есть за что и ухватить! сказал матрос: • этакие волосы! С две пядени будет. И борода какая страшная!

Дантес вспомнил, что он в самом деле должен быть страшен: со времени своего заключения в темницу он ни разу не брился и не стригся.

— Да, сказал он, это я в минуту опасности дал обет десять лет не стричь ни головы ни бороды. Сегодня срок обету и именно сегодня я чуть не утонул.

— Но что же нам теперь делать с тобой? спросил хозяин.

— Да что хотите, отвечал Дантес: Феллука наша погибла, капитан утонул, я остался нагишом, как видите. К счастью, я довольно хороший матрос. Высадите меня в первом порте, где пристанете, и я найду себе место на каком-нибудь купеческом судне.

— Ты знаешь Средиземное?

— Как же? С детства хожу.

— Знаешь хорошие якорные места?

— Не много есть таких гаваней, в которые бы я не вошел зажмурившись.

— В таком случае ты, пожалуй, можешь остаться и у меня.

— Согласен. А куда вы теперь идете? - В Ливорно.

Так зачем же вы лавирусте? Трата времени. На до просто держать крепче к ветру.

— Да тогда ведь прямо пойдешь на остров Рион.

Так что ж? И минуешь его в двадцати узлах. - Ну, так ступай же на руль: мы посмотрим на твою рысь.

Дантес принялся управлять судном и удивил весь экипаж своею ловкостью и знанием дела.

Хозяин стал завтракать и очень кстати предложил новому кормчему подкрепить силы еще глотком рому.

Что это? что случилось в замке Иф? вскричал хозяин в ту самую минуту, когда Дантес подносил Фляжку ко рту.

Все глаза обратились на замок, над южным бастионом которого взвилось белое облачко дыму. Вслед за тем раздался гул отдаленного пушечного выстрела. Матросы переглянулись.

Что это значит? повторил хозяин. - Верно, какой-нибудь арестант ушель, отвечаль Дантес: тревогу поднимают.

Хозяин пристально посмотрел на молодого человека, но увидел, что он совершенно спокойно глотает ром из узкого горлышка Фляжки, и подозрение, не успев родиться, тотчас же умерло.

Ух! какой чертовски крепкий ром! сказал Дантес отдавая фляжку и отирая рукавом пот со лба. Тартана быстро шла вперед. Дантес стоял у руля. Матрос, который вытащил утопавшего и которого звали Джакобо, уселся подле.

— Которое сегодня число? спросил Дантес, когда за мок Иф совершенно исчез из виду.

— Двадцать осьмое февраля, отвечал Джакобо.

А которого году? Как которого году?

Да, именно, я спрашиваю которого году? повторил

Дантес.

— Неужели ты забыл, который нынче год? с удивлением возразил матрос.

— Что ж делать! отвечал Дантес с улыбкою: я нынче ночью так натрусился, что чуть с ума не сошел; так не мудрено, что забыл и число и год.

Да нынче тысяча-осемь-сот-двадцать-девятый, сказал Джакобо.

Дантес ровно четырнадцать лет, изо дня в день, просидел в темнице. Двадцати лет он был посажен, а тридцати-четырех освободился. Он горько улыбнулся и спросил себя, что в это время сталось с Мерседест, которая, вероятно, считала его умершим. Потом молния ненависти и мщения сверкнула в глазах, когда вспомнил о трех человеках, которым был обязан таким продолжительным и жестоким томлением в неволе. Оп возобновил клятву, данную уже в темнице, клятву отомстить Вильфору, Фернанду и Данглару, и эта клятва была уже не тщетною угрозой, потому что в ту минуту самое ходкое судно из Марселя уже не догнало бы легкой тартаны, которая на всех парусах неслась к Ливорно.

Дантес скоро и без труда узнал, что новый хозяин и товарищи - контрабандисты, и тогда совершенно успокоился на счет своей безопасности. Эти люди, сошедшись почти со всех концов света и, питаясь не весьма позволительным ремеслом, сами не всегда смели вдаваться въчистосердечие и потому не могли быть слишком взыскательными к происхождению и званию других. А Дантес сверх-того оказался еще человеком таким полезвым, что хозяин «Амалин» решился удержать его при себе, во что бы то не стало. Он начал с того, что выдал новому матросу жалованья за месяц вперед. На три месяца заключили условие. Более Дантес не хо

тел.

Прибыли в Ливорно. Вышедши на берег Дантес прежде всего отправился в цирюльню, чтобы обрить бороду и подстричь волосы. Когда эта операция кончилась, он подошел к зеркалу. Четырнадцать лет он не видал себя. Он вошел в замок Иф с круглым, светлым, румяным лицом счастливого молодого человека, который первые шаги в жизни ступил легко, ве село и на будущее рассчитывал, как на необходимое следствие прошедшего. Все это, натурально, очень изменилось. Круглое лицо вытянулось в продолговатый овал; улыбавшийся рот принял твердые, резкие линии, которые означают решимость; брови лишились своей круглоты и опустились; над ними легла морщина думы; в глазах покоилась глубокая печаль, из под которой от времени до времени сверкали молнии ненависти и презрения к людам; цвет кожи, столько времени лишенной воздуху и солнца, стал бледно-матовый, что пра густых черных волосах могло дать ему право на звание образца аристократической красоты. Сверх-того глубокое знание, приобретенное от ученого Фарин, положим на его лице печать ума и спокойной уверенности. Высо кому росту и правильному, крепкому и прекрасному сложению его нужен был только воздух, чтобы в скором времени приобресть необходимую полноту мужественмускулов. Голос, упражнявшийся попеременно то в мольбах, то в криках отчаяния, звучал то удивительно нежно, то резко и страшно. Глаза, пробывшие так долго в полумраке и в совершенной тме, подобно глазам гиены и волка, усвоили себе способность различать предметы в самую глухую ночь. Поглядевшись в зеркало, Эдмон улыбнулся: лучший друг, - если бы у него и остался друг, — ни как не узнал бы его: он сам себя не узнавал.

Потом он отправился на рынок, купил себе новое матрозское платье, чтобы отдать занятое, и воротился на тартану, где в щеголеватом красивом молодце насилу узнали дико обросшего волосами и промоченного морскою водой Мальтийца.

Хозяин «Амалин» был человек очень деятельный. В несколько дней небольшое судно выгрузили, опять нагрузили и отправились в Корсику. Дантес опять поплыл по лазоревому Средиземному Морю, этому первому поприщу своей юности, морю, которое он так часто видел в сновидениях в темнице. На другой день по выходе из Ливорнской гавани, «Амалия» проходила в трех четвертях мили мимо груды гранитных утесов. Это

был остров Монте-Кристо. Узнав его, Дантес чутьчуть не вскрикнул. Ему стоило только броситься с борту в море и через полчаса он был бы уже на этой обетованной земле. Но там что он станет делать без орудиї к отъисканию клада, без оружия к защите его? Ктому же, что подумают матросы? что скажет хозяин? Надо было подождать. К счастью, Дантес выучился ждать: онт четырнадцать лет ждал своей свободы. После этого можно было несколько месяцев, полгода и даже год подождать богатства. Вель будучи в темнице он охотно отдал бы всякое богатство за одну свободу. Притом, это богатство, это сокровище могло быть только мечтою больного воображения аббата Фарии. Правда, письмо кардинала Спады заслуживало некоторой веры и было удивительно точно. Дантес знал его наизусть и мысленно повторил слово в слово.

Благополучно окончив экспедицию в Корсику, «Амалия» тотчас же отправилась в Сардинию, а потом, с хересом, малагою и гаванскими сигарами в герцогство Лукское. Там случилось маленькое несчастие: имели стычку с придирчивою пограничною стражей, так, из-за пустого, из-за пошлины. Один объездчик остался на месте, да двоим матросам досталось по ране. В числе этих матросов был Дантес. Пуля прошла у него сквозь мякоть левого плеча. Он был очень доволен стычкою и почти рад своей ране. Он при этом случае успел сам удостовериться, какими глазами смотрит на опасность и с каким чувством может перенести страдание. Кроме-того, он вглядывался в убитого объездчика и это зрелище произвело на него только слабое впечатление.

Втечении двух с половиною месяцев Эдмон познакомился со всеми контрабандистами берегов Средиземного Моря и научился масонским знакам, посредством которых эти полу-пираты узнают друг друга. Двадцать раз проходил он в это время мимо острова Монтре-Кристо, но ни разу не нашел случая сойти на берег. Чтобы не возбудить ни чьего любопытства, ему надлежало отправиться туда одному. Но это было невозможно, не на чем.

Он решился обождать, когда кончится срок его пайма на «Амалии,» и тогда нанять какое-нибудь маленькое судно на свой счет и съездить. Это он мог сделать, потому что получая вместе со всеми матросами доли из прибылей за всякую поездку, уже скопил около сотни пиастров. Но ему пришлось отправиться на желанный остров раньше нежели он полагал.

Однажды хозяин «Амалин», питавший к молодому Мальтийцу неограниченную доверенность, взял его под руку и повел в таверну Виа-дель-Ольо, где обыкновенно собиралась вся знать ливорнских контрабандистов. Туть у них была биржа; тут решались важнейшие дела и обсуживались вольно-торговые предприятия. На этот раз речь шла о весьма важной экспедиций. Надлежало препроводить большой груз турецких ковров, левант ских тканей и кашмирских шалей. Для этого нужно было найти сперва складочное место на какой-нибудь нейтральной земле, а потом перебросить товары на берег Франции.

Хозяин «Амалия» предложил Монте-Кристо, как ост ров совершенно необитаемый, где нет ни таможни ни пограничной стражи. Дантес затрепетал от радости, и, чтобы скрыть свое волнение, прошелся несколько раз по наполненной дымом таверне, в которой все известные в мире наречия сливались в Франкском. Когда он опять подошел к своему хозяину, дело было порешено. В слелующую ночь положили отправиться.

Таким образом Дантес, по удивительному счастию, которое достается иногда людям много пострадавшим, достиг своей цели простым и естественным средством, не возбудив ни подозрения ни любопытства. Ему только стоило не малого труда скрывать свою радость и нетерпение. Ночь перед отъездом он провель в настоящей горячке. Через голову у него прошли одни за другими все возможные счастливый и неудачные обстоя тельства: то он видел завещание кардинала Спады, огненными письменами начертанное на стене; то самые странные и чудесные сны киоели и толпились в воображении: он сходил в пещеры, вымощенные пзумрудами,

— выложенные по стенам и сводам разноцветными яхонтами, с алмазными сталактитами и крупным жемчугом, - который крупными каплями падал на пол как просачи-вающаяся вода. Восхищенный, изумленный, он наполнял - карманы драгоценностями, выходил на свет и яхонты и • алмазы превращались в кремни и песок. Потом он

видел чудесные волшебные гроты, но не мог проникнуть - туда по бесконечной дороге, не мог одолеть волшебных преград и напрасно искал в памяти затерянного магиче-скаго слова, которым арабский рыбак отворял подземелья Али-Бабы.

Наконец настал день и Дантес мог по-хладнокровнее - обдумать свой план. Настал вечер и экспедиция отправилась. Остров Монте-Кристо был знаком всему экипажу: на нем не раз уже останавливались как на общей пристани контрабандистов.

Экипажи «Амалий» и другого союзного судна провели на острове двое суток. В свободные часы Дантес, под предлогом охоты за дикими козами, неутомимо лазил по скалам, но к изумлению и прискорбию своему не находил ни каких пещерч. Но вдали от давно желанного острова он мог еще сомневаться в существований сокровища и в словах Фарии, а теперь, когда ходил по скалам, ему казалось, что они звенят: он был убежден, что ученый Фария не мог ошибиться, что сокровище тут и что пещеры необходимо существують. Дантес предположил, что они или завалились обрушенными временем скалами или нарочно закладены кардиналом, который схоронил здесь свой клад. Эту мысль у Дантеса подтвердили некоторые однообразные знаки, найденные на утесах почти в равных расстояниях в одном узком ущелье, в которое он с трудом пробрался по высохшему руслу горного потока. Однако ж и эти сомнительные указатели, частию скрытые под вересками и мхом, а иногда походившие просто на случайные трещины, привели его через лабиринт утесов к кругой стене. Место это, впрочем, казалось как-нельзя более благоприятным человеку, который бы вздумал совершить какое-нибудь тайное дело: ущелье было так узко и извилисто, что само почти совершенно скрывалось от взоров. Дантесу казалось, что, если пещера существуеть, она непременно должна быть здесь, хотя никакого отверзтия, никакой щели не было приметно. Только одна скала в углу ущелья, немножко походила на то, как будто оборвалась с верху. Но она, вместе с другими гранитными глыбами, по-видимому прислонялась к цельной крутой стене, а внизу глубоко вросла в землю. Ползая по этим скалам, Дантес услышал сигнал и поспешил вылезть из ущелья. Через минуту контрабандисты увидели его прыгающего высоко на горе с утеса на утесь. На половине горы он вдруг зашатался вскрикнул и исчез. Матросы бросились отъискивать несчастного товарища и нашли его упавшего между скалами с высоты двенадцати или четырнадцати футов.

Дантес лежал неподвижно и жаловался на страшную боль в ногах и бедрах. Его пытались поднять, но при малейшем прикосновении он пронзительно вскрикивал от боли и, наконец, решительно объявил, что лучше умрет чем тронется с места. Хозяин, которому необходимо было отправиться в тот день для складки своего груза на границах Пиемонта и Франции, настаивал чтобы Мальтиец встал или позволил перенести себя на судно. Мальтиец не соглашался. Он просил только, чтобы ему дали запас пороху и хлеба, с тем чтобы мог неделю прождать возвращения «Амалин.» На это после продолжительных совещаний согласились. Мальтийца весь экипаж любил и не хотел оставить разбитого на произвол судьбы, на необитаемом острове. Но Дантес уверял, что ему нужно только отдохнуть, что он потом сам встанеть, а с ружьем в руках с голоду не умрет в таком месте, где дичи множество.

Джакобо, который в особенности был привязан к новому товарищу, хотел остаться при нем, жертвуя лаже своею долей от выгодной экспедиция. Но и на это Мальти ец не согласился: он хотел остаться один, уверал, что проживет безопасно и только в крайнем случае просил дня через два три прислать за вим рыбачью лодку, за которую сам готов был заплатить.

Странная улыбка рисовалась на губах Дантеса, когда матросы, прощаясь, дружески пожимали ему руку, изъявляли непритворное участие и наперерыв заботились, чтобы он ви в чем не нуждался во время их отлучки.

— Неужели, думал он, между этими людьми надобно искать бескорыстной дружбы и преданности? «Амалия» отправилась.

Дантес осторожно всполз на верх скалы, с которой можно было обозреть море, и видел, как легкая тартана, вспенивая голубые струи, словно чайка полетела по морю. Через час, она совершенно исчезла из виду. Toгда Дантес встал, взял в одну руку ружье, в другую оставленный сму на случай заступ, проворнее и ловчеедикой козы перебежал по утесам и опять спустился в отъисканное ущелье.

— Теперь, Сезам, отворись! вскричал он добравшись до конца ущелья.

Солнце достигло около трех четвертей своего пути. Теплые майские лучи его согревали и оживляли даже гранитные скалы. Тысячи невидимых насекомых стрекотали в траве и ползучих растениях. Листья миртов и маслин, перебираемые легким ветерком, издавали почти металлический звук. На каждом шагу по нагретому граниту Дантес видел быстро разбегавшихся ящериц, а вдали, на вершинах утесов и в ложбинах повременам показывались дикие козы. Словом, остров - был обитаем, наполнен жизнью. Дантес чувствовал волнение, очень похожее на страх. Он как будто боялся дня, при свете которого даже в пустыне можно предполагать тысячи глаз, следящих за поступками чело века.

Это чувство было так сильно, что приготовившись взяться за дело, Эдмон вдруг остановился, взял ружье, еще раз взобрался на самый высокий утесь острова иоглянулся вокруг. На острове, конечно, ничего не было кроме птиц, коз и насекомых. Даже все море было чисто вокруг. Ни одного паруса на горизонте. Только легкие прозрачные волны бились в гранитные берега острова и убирали их серебряною бахрамой. Дантес опять спустился в ущелье и в этот раз приметил, что на берегу моря, куда выходило древнее русло иссякшего потока, находилась маленькая, очень удобная и почти совершенно скрытая бухточка, в которой могло поместиться одно небольшое судно. Прошедши всю дорогу до бухты взад и вперед он убедился, что замеченные на скалах знаки проложены прямо оттуда и до конца ущелья. Пеmeра должна быть тут. Лучшего места кардинал Спада не мог найти. Однако все догадки и надежды Дантеса опрокидывала задача, каким образом загорожен вход, если и предположит, что скала, которую он уже приметил, прислонена? Наконец он и это объяснил себе: скала могла быть свергнута сверху. Ему даже казалось, что он видит место, где она лежала первоначально. Он отрыл заступом мелкие каменья, землю и мох, которыми были набиты окружающие щели и увидел, что скала эта в самом деле отделяется от стены и что она стоит на другой, вросшей в землю, как на искусственном фундаменте.

Обрубив и выдрав мирты, которыми заросла щель между скалой и крутою каменною стеной горы, Дантес успел очистить такое отверзтие, что мог всунуть руку. Оставалось ввести рычаг и отвалит камень. Но в нем было несколько тысяч фунтов весу. Руками невозможно было тронуть с места. Подумав, что делать, Дантес решился взорвать скалу. Пороху у него был полный рог. Он выбрал место, где, вырыв землю и мелкие обломки камня, можно было подрыться под основание скалы, провел подкон, начинил его порохом, свернул свой платок жгутом вместо фитиля, зажег и ушел.

Взрыв не замедлил последовать. Воротившись, Дантес увидел, что скала раскололась на-трое и свалилась всторону. На месте оставался только небольшой обломок, который не трудно казалось отвалит и через который уже можно было проникнуть в пещеру. Дантес вскриквул от радости. Отверзтие по отлогому скату вело в темную и, как видно, пространную пустоту. Оставалось только войти. Дантес стоял неподвижно, бледный. Он

— боролся с сомиением и старался укрепиться против возможного разочарования. Чтобы успеть в этом, чтобы с твердостью перенести неудачу и возвращение от - роскошной мечты к бедной действительности, он перебрал в уме все вероятности, по которым можно быдо судить, что клад никогда не существовал, и, наконец, уверил себя, что предпринимает этот поиск просто из любопытства. Но в заключение всего этого - он всё-таки думал:

— Может быть!…

И спустился в пещеру.

Вместо ожидаемого мраку и душного сырого воздуху, - Дантес нашел в пещере даже свет, который прони• кал сквозь значительные щели в своде. Местами даже - видно было небо, просвечивавшее сквозь подвижные ветви миртов. В несколько секунд Дантес обошел всю пещеру. Нигде не было приметно второй. Между тем в завещанип кардинала было ясно сказано «в самом заднем углу второй пещеры.» Эта вторая пещера необходимо должна была простираться глубже, внутрь острова. Дантес принался стучать заступом в стену и после нескольких неудачных попыток, стоивших много страху и поту, нашел наконец место, которое под ударами производило глухой и более продолжительный звук, нежели сплошная гранитная масса. Он удвоил удары и скоро открыл, что подозреваемая часть стены - действительно искусственная, сложенная из небольших камней, заштукатуренная и затертая краскою под цвет гранита.

С возрастающею надеждой и страхом, Дантес принялся разламывать эту стену. Камни были не скреплены, а только положены один на другой и зама-заны снаружи. Менее чем в полчаса Дантес отбил штукатурку и вынул столько камней, что мог свободно пролезть в другую пещеру. Она была пониже и гораздо темнее первой и воздух проникал в нее только через проделанное отверзтие. Дантес обождал немножко, чтобы успокоить биение своего сердца и дать выйти затхлому воздуху, которого он с удивлением не нашел в пер вой пещере. Чтобы промедлить еще немножко, он разобрал остальную часть искусственной стены и совершенно восстановил естественное отверзтие пещеры. Потом вошел, отъискал указанный задний угол и остановился. Сокровище, если оно существуеть, должно быть туть.

Настала великая минута: Даптесу оставалось фута на два раскопать землю, чтобы достигнуть или неописанной радости или глубокого отчаяния. Подождав с минуту, он бросил заступ и выбежал из пещеры, под предлогом посмотреть, один ли он, но в сущности только для того чтобы освежить вскруженную голову. Наконец, подышав свежим воздухом и подкрепив силы глотком рому и куском хлеба, Дантес воротился в пещеру и с твердою решимостью принялся разрывать землю в темном углу. При пятом или шестом ударе железо

зазвенело о железо.

Никогда погребальный звон, никогда внезапный испуг не производил в жилах Дантеса такого трепету, как этот звук. Он не столько ослабел бы, если б ничего на нашель. Ему нужно было приостановиться и выпрямиться, чтобы отдохнуть. Потом принялся рыть далее. Препятствие, встреченное заступом, опять издало звук, но уже не железный, а глухой, магкий.

Это деревянный сундук, обитый железом, полу мал Дантес.

В эту минуту в передней пещере мелькнула тень. Дантес уронил заступ, схватил ружье и выбежаль. Над отверзтием первой пещеры бродила дикая коза. Это был прекрасный случаи запастись на ужин, но Дантес не думал об ужине. Успокоившись, он отрубил сухой сук смолистого дерева, зажег его и воротился в с этим факелом в пещеру. Он не хотел уступить из виду ни малейшей подробности своего открытия.

Воткнув факел в землю, Дантес принялся за работу и в несколько минут совершенно отрыл и раз ломал крышку большого сундука. Заступ снова выпал из рук. Дантес схватил ружье, рок и положил подле себя. Потом закрыл глаза и взвел ку опять открыл. Чары и ослепление не исчезали. Сундук разделялся перегородками на-трое. В одном отделении лежали золотые слитки; другое было наполнено золотою монетой времен папы Александра Шестого; третье, поменьше, бриллиантами, жемчугом и цветными дорогими каменьями, которые будучи пересыпаемы, стучали как град по оконницам. Ощунав все это, порывшись дрожащими руками в золоте и драгоценных каменьях, - Дантес, как безумный, выскочил из пещеры H пу-стился бегать по острову, напугал несколько диких коз и поднял стаи морских птиц. Когда первое волнение утихло, он взлез на вершину скалы, чтобы обозреть море. Никого не видно было в окрестности. Он был один, совершенно один со своим несметным, баснословным богатством. Оставалось только убедиться, что он видить не сон, что он телом к телу схватился с действительностью. Ему нужно было еще раз посмотреть на свое золото, но он чувствовал, что - еще не может вынести этого зрелища. С минуту он простоял держась за голову, как будто опасался, чтобы рассудок не испарился. Потом упал на колени и пламенно помолился Богу. Тогда только спокойствие проникдо в взволнованную душу; тогда только Дантес начал в самом деле верить своему счастию. Тогда он с радостью пошел снова посмотреть на свое сокровище и принялся считать, но это оказалось невозможным: слитки золота нужно было бы свесить, а огромной массе дорогих каменьев он вовсе не умел определить цены.

Начало смеркаться. Дантес опасался, чтобы его не застали в пещере, и вышел с ружьем в руках. Поужинав незатеиливо, хлебом и вином, он завалил отверзтие пещеры камнем и лег сверху загораживая вход своим телом. Эта ночь была страшна и беспокойна, — подобна двум-трем ночам, какие он уже провел в своей жизни.

Взошло солнце. Дантес давно уже поджидал его. С первыми лучами он встал, взобрался на вершину острова и обозрел окрестность. Все было пусто, как накануне.

Эдмон спустился вниз, сходил в пещеру, положил в карман горсть алмазов, потом закрыл и засыпал сундук, уничтожил свои следы, завалил вход всеми каменьями, какие мог тронуть с места, засыпал землею, заткнул мохом щели, насадил миртов и полил их, чтобы казались тут выросшими, потом уничтожил свои следы около этого места и пошел с нетер

пением дожидаться возвращения товарищей.

Контрабандисты воротились на шестой день. Они рассказали Дантесу о своей экспедиция и о том сколько пиастров досталось на брата; сожалели притом, что он лишился своей доли по несчастному случаю, а он рассказал о том как мало-по-малу оправился от ушиба и даже не улыбнулся слушая исчисления выгод, какими попользовался бы если б участвовал в экспедиций. Прибыв в Ливорно, Дантес отъискал жида, которому продал четыре бриллианта, и выручил сто тысяч Франков; потом простился с товарищами, задав пир, и с хозяином, сказав ему, что когда-нибудь по

: даст весть о себе. Он рассказал им, что служил в матросах только потому, что, будучи в разладе с родственниками, не имел другого средства к пропитанию, а теперь, прибыв в Ливорно, получил наследство после богатого дяди. Ум, образованность и вообще нравственное превосходство Мальтийца не позволяли сомневаться в его рассказе. Хозяин с сожалением отпустил его. Дантес уехал, сказав, что отправляется в Геную.

Через несколько недель потом в марсельскую гавань важно вошла небольшая, но великолепная яхта генуэзской постройки. Яхта, как значилось по таможенной прописке, принадлежала Англичанину, лорду Вильмору. Англичанин был Эдмон Дантес.

На половине дороги между деревнею Бельгард и городом Бокером, на берегу Роны, есть старая плохая гостинница, которая потеряла все свое значение с-техъпор как из Бокера в Эгморт проведен канал и по большой, но пустынной дороге, стали ездить очень мало. Хозяин этой гостинницы был человек лет сорока-двух, высокого росту, сухощавый, но жилистый и широкоплечий, с глубоко впавшими, но блестящими глазами, с орлиным носом и белыми острыми зубами как у хищного зверя. Волосы его, несмотря на лета, были густы, черны как смоль, курчавы и едва кое-где усеяны проседью. Лицо, и без того смуглое, загорело до меднокрасного цвету, оттого что бедняк целый день сидел на крыльце и поджидал, не покажется ли на дороге какойнибудь проезжий пли прохожий, которому бы можно было напомнить, чтобы завернул в гостинницу. На голове у трактирщика вместо шляпы был надет красный клетчатый платок, завязанный на затылке. Это старый наш знакомец, Гаспар Кадрус, которому портняжество не повезло или надоело и который с женою, хворою и брюзгливою женщиной, уже лет семь содержал гостинницу и почти столько же времени вздыхал и жаловался на невыгоды трактирного ремесла на пустынной дороге, День был знойный. Кадрус, сидя на крыльце, заснул от скуки. Но вдруг пробужденный громким лаем собаки, увидел перед собой аббата, в черной долгополой одежде и в треугольной шляпе. Аббат слез с лошади. Кадрус унял собаку, предупредительно ввел гостя в комнату и, стараясь угадать его желания, предлагал по-переменно все, что имел и чего не

пиел в запасе.

Аббат долго, внимательно смотрел на трактирщика и потом с сильным итальянским произношением спросил:

— Вы — мосьё Кадрусь?

— Точно так, Гаспар Кадрус, к вашим услугам, почтеннейший аббат, отвечал трактирщик.

— Гаспар Кадрусь?… Да, именно так… Вы некогда жили в улице Мельян, неправда ли?

— Точно так.

— И занимались портняжеством?

— Да, но дела худо шли. В этом негодном МарсеT. LXXII. Отд. 11.

ле так жарко, что скоро, я думаю, люди совсем перестанут одеваться… Кстати, о жаре… не угодно ли вам освежиться чем-нибудь, почтеннейший аббат?

— Да, конечно. Дайте мне бутылку лучшего вашего вина и будемте продолжать разговор, если вам угодно. Как вам угодно, почтеннейший аббат. Кадрус ушел и через несколько минут воротилсяс вином.

Вы одни? спросил аббат, видя что трактирщик сам справляет должность слуги.

— Да, отвечал Кадрусь плачевно: один, или почти один, потому что жена моя постоянно больна и ни в чем не может помочь мне.

Так вы женаты? спросил аббат с участием и окинуле взглядом бедную утварь в комнате.

Вы находите, что я не богат, неправда ли? сказал улыбнувшись трактирщик: да! что делать! прибавил он со вздохом: чтоб быть счастливым на свете, недостаточно быть честным человеком.

Аббат устремил на него проницательный взгляд. — Да, честным человеком! повторил трактирщик выдерживая взгляд аббата и положив руку на грудь: этим я могу похвалится… Не всякий это может нынче.

Тем лучше для вас, если вы можете; возразиль аббат: потому что, рано или поздно, я уверен, честный получает награду, а бесчестный наказание.

Вы это по долгу звания говорите, почтеннейший аббат; но нам можно верить, можно и не верить вашим словам.

Напрасно вы так думаете. Может-быть я сам бу ду служить вам доказательством того, что говорю. Как так?

Это я объясню вам, когда удостоверюсь, что вы точно тот, кого мне нужно.

Какого же вы требуете доказательства?

Знали вы, в 1814 или 1815 году, моряка, по имени

Дантеса?

— Дантеса? знал ли я бедного Эдмона Дантеса? Да

— как мне не знать Дантеса! Да он был лучшим моим другом!... А что с ним сталось? Знали вы его?... жив он?... здоров?... счастлив?

— Он умер колодником, в отчаянии и страданиях, хуже чем каторжный на тулонских галерах! отвечал аббат, пристально глядя на трактирщика.

— Кадрусь побледнел, потом отворотился и концом рукава отер слезу.

— Бедняжка! сказал он: вот еще доказательство того, что я вам говорил, почтеннейший аббать: свет со дня на день становится хуже. Хорошему человеку ровно места нет.

— Вы, как видно, любили Дантеса?

— О, конечно, я любил его и очень жалел об его несчастной участи. А вы знали его?

Я был призван к нему, когда он умираль.

— От чего он умер? спросил Кадрус задыхаясь. - От чего умирает человек в темнице, тридцати лет от-роду?

Кадрус отер пот со лба.

— Странно тут только то, продолжал аббат, что несчастный умирая всё продолжал уверять, будто не знает настоящей причины своего заключения в темницу. - Правда, правда!... он не мог знать… не мог. - Поэтому-то он поручил мне разъяснить дело и восстановить чистоту его безвинно запятнанного имени, сказал аббат продолжая взглядом испытывать Кадрусово лицо, которое вдруг приняло мрачное выражение: один богатый Англичанин, бывший несколько времени товарищем Дантеса в несчастии, за дружеские услуги во время болезни, выходя из темницы подарил ему на память большой бриллиант. Дантес берег этот подарок на случай своего освобождения, потому что тогда состояние его было бы обезпечено…

— О! стало-быть, это очень дорогой бриллиянт? вскричал Кадрус, и глаза его засверкали.

— Конечно, дорогой для Дантеса: этот бриллиянт стоит пятьдесять тысяч Франков.

Пятьдесят тысяч Франков! Да это, стало-быть, величиною с орех будет?

— Нет, не совсем... Да вы сами можете посмотреть. Аббат вынул из карману маленькую сафьянную коробочку и, открыв, стал повертывать дорогой перстень перед разгоревшимися глазами Кадруса.

Это стоить пятьдесят тысяч Франков? спросил Кадрусь.

— Кроме золота и работы, которые тоже чего-нибудь стоют, отвечал аббат и, закрыв коробочку, положил в карман.

Но как же этот перстень достался вам? Эдмон, стало-быть, отказал его вам в наследство?

Нет, он только назначил меня душеприказчиком. «У меня было трое добрых друзей и невеста, говорил он: все четверо, я уверен, горюют обо мне. Один из этих друзей назывался Кадрусом.

Кадрус вздрогнул.

— «Другой, продолжал аббат: назывался Дангларом. Третий, прибавил Дантес, хотя был моим соперником, однако тоже любил меня.

Кадрусь злобно улыбнулся и хотел-было прервать аббата.

Погодите, сказал тот: дайте мне кончить. «Третий назывался Фернандом, а невеста… невеста называ лась…»

Мерседес! подхватил Кадрусь.

— Да, кажется… Мерседес.

— Ну?... что же? спросил Кадрус.

— Дайте мне стакан воды, отвечал аббат: мне жарко.

Кадрус поспешно подал.

— На чем же мы остановились? спросил аббат, напившись: да! назвав своих друзей, Дантес сказал: Поезжайте в Марсель, продайте этот бриллиянтовый перстень, разделите деньги на пять частей и раздайте тем, которые любили меня.

Как на пять частей? возразил Кадрус: вы говорили только о четверых.

— Да, потому что пятый умер, как я теперь узнал. Пятый был отец Дантеса.

— Ах, да! бедный! он умер! вскричал Кадрус, изнуренный противоречащими чувствами, которые сталкивались у него в душе.

Я узнал об этом в Марселе, продолжал аббат, стараясь казаться равнодушным: но я только и узнал, что старик умер… подробностей ни каких… Вы ничего не знаете о последних днях его жизни?

Как же! как мне не знать? Ведь я жил с ним дверь об дверь… Бедный старик!... Он умер вскоре, лишь-только сын пропал.

От какой болезни он умер?

— Доктора называли болезнь… Какое-то воспаление, что ли. Но те, кто знал его, говорили, что он умер от скорби, а я, который видел, как он умирал, я говорю, что он умер… с-голоду.

— С-голоду! вскричад аббат вскочив: с-голоду! Самые презренные животные не умирают с-голоду. Собаки бродящие по улицам, находят сострадательных, которые бросают им кусок хлеба, а человек, християнин, умирает с-голоду посреди других людей, которые называют себя християнами! Это невозможно! о, это невозможно!

— Я передал что знаю, сказал Кадрус. — Ты лжешь, ты ничего не знаешь! сказал хриплый вазгливый голос с антресолей: кчему ты не в свое дело мешаешься?

Аббат подпял глаза и увидел болезненное, худое, бледное лицо трактирщицы, которая свесив голову через загородку антресолей, подслушивала разговор.

— Сама ты не в свое дело мешаешься, Карконта! возразил трактирщик: господину аббату нужны сведения так как же мне не говорит, что знаю? Учтивость ве лить…

— Иное дело учтивость, иное благоразумие, которое ве лить молчать. Почему ты знаешь, с каким намерением тебя расспрашивают, болван?

С добрым, мадам Кадрус, с добрым намерением, будьте уверены, возразил аббат: вашему му жу нечего опасаться, пусть только он скажет всю правду.

Нечего опасаться… да! знаем мы! Начнется с того, что насулят разной разности, потом, узнавши, что нужно, скажуть: не бойся, тебе печего опасаться, а пойдут и ни слова не сдержут… а там, глядишь, откуда ни возьмись, беда нагрянет на бедных людей и управляйся, как знаешь!

— Будьте спокойны: от меня вам беды ни какой не будет, уверяю вас.

Карконта ворча про себя скрылась за загородкою и закашлялась. Аббат между тем выпил стакан воды и оправился.

— Неужели же, продолжал он, этот несчастный старик был до такой степени оставлен всеми, что должен был умереть с-голоду?

Нет, нельзя сказать, чтобы все оставили: господин Морель и Мерседес не оставляли его, и даже Фернанд иногда приходил, иходил, но Фернанда старик не любил… хотя Эдмон и называет его своим другом, прибавиль Кадрус с злобно-насмешливою улыбкой.

Что ж? разве он не друг ему?

— Гаспар, Гаспар! вскричала жена: подумай о чем ты хочешь говорит!

Можно ли быть другом того, за чьею невестой ухаживаешь? отвечал Кадрус не обращая внимания на увещание жены: Дантес был добрая душа: он называл всех этих людей своими друзьями… Бедный Эдмон!.. Да впрочем, оно и лучше, что он ничего не знал: ему трудно было бы простить им в час смерти… А что ни говори, мне кажется, проклятие умирающего страшнее

ненависти живого.

— Глупец! проворчала Корконта.

А вы знаете, в чем Фернанд виноват перед Дантесом? спросил аббат.

Знаю ли я?... разумеется, знаю!...

— Гаспар! делай, что хочешь: ты муж. Но если бы ты послушался меня, я бы советовала тебе молчать.

— Да пожалуй-что на этот раз ты правду говоришь, жена.

Так вы не хотите говорит? спросил аббат. - Кчему? возразиль Кадрус: если бы Данетс сам пришел и захотел однажды навсегда узнать своих друзей и недругов, тогда, пожалуй. Но Дантес уже в могиле. У него теперь не может быть ни любви ни ненависти, так что уж тут говорит?

— Поэтому вы хотите, чтобы я отдал недостойным и ложным друзьям награду, назначенную верным? - Правда, что оно бы не следовало… конечно, правда… но, впрочем, что этим людям теперь значит бедное завещание Дантеса? Капля в море.

Не считая того, что они могут одним словом уничтожить тебя! заметила Карконта.

Как так? Стало-быть, они богаты и сильны?

— Так вы не знаете их истории? - Нет; расскажите.

Кадрус подумал.

— Нет, сказал он потом: долго слишком будет. - Ну, как хотите, любезный друг, сказал аббат совершенно равнодушно: я нахожу даже, что ваше молчание похвально и бескорыстно. Мне дано простое поручение и я исполню его, продам этот бриллиянт.

Он вынул коробочку и с полминуты повертел дорогой перстень перед алчными глазами трактирщика.

— Поди же сюда жена, посмотри! сказал Карлус за дыхаясь.

— Бриллиянтовый перстень! вскричала Карконта, довольно посоешно сошедши с антресолей: что же такое с этим перстнем?...

— Разве ты не слыхала? Это Эдмон завещал нам, то есть, своему отцу, троим друзьям, — Данглару, Фер нанду и мне, -и своей невесте, Мерседес. Этот бриллиянт стоит пятьдесят тысяч Франков, и пятая часть принадлежит нам. Так ли, почтеннейший аббат.

теса.

Да, и сверх-того четверть из доли старика Дан

Отчего же четверть? спросила Карконта.

Оттого что вас четверо, друзей Дантеса. - Друзей!... Те не друзья, которые могли быть предателями, проворчала Карконта в свою очередь.

— Да, да! ведь и я то же говорю! подхватил Кадрус: ведь это почти злоупотребление, почти святотатство будеть… награждать предательство и даже преступленис, может-быть.

На то ваша воля, спокойно сказалт аббат, положив перстень в карман: скажите ж мне, где живуть эти друзья Дантеса, чтобы я мог исполнить последнюю его волю.

На лбу у Кадруса выступил пот. Аббат встал и подошел к двери, чтобы взглянуть на свою лошадь. Кадрус и жена его глядели друг на друга.

— Бриллиянт этот мог бы весь достаться нам! шепнул он.

Ты думаешь? возразила она.

Конечно! Из-за чего бы аббат стал обманывать. — Ну, делай, как знаешь. Я ни во что не мешаюсь, сказала Карконта и поспешно ушла в другую комнату. — Ну, что, решились ли? спросил аббат возвраща ясь.

Ръшился. Все расскажу, отвечаль Кадрус.

Я думаю, что это будет лучше… не потому чтобы мне очень хотелось знать вашу тайну, но потому что через это я, может быть, лучше могу выполнить волю умерщего.

— Конечно, конечно, но… не подслушали бы нас, сказал Кадрус и пошел затворить двери.

Аббат между тем приготовляясь слушать, уселся по-дальше в угол, так, чтобы свет из окна оставляя его в тени, падал только на лицо рассказчика.

— Прежде всего, сказал Кадрус усаживаясь против - аббата, я должен просить вас об одном… О чем же?

— Если вы намерены сделать какое-нибудь употребление из известий, которые я вам сообщу, то, прошу вас, не говорите, что вы получили их от меня, потому что люди, о которых я буду говорит, богаты и сильны. Им стоит только слово сказать и я погиб.

Не бойтесь, любезный друг, я вас не выдам. Будьте спокойны цель - достойным образом исполнить последнюю волю - завещателя. Говорите без утайки и без ненависти; говорите правду, чистую правду. Я не знаю и, конечно, никогда не буду знать людей, о которых вы говорите: я не - Француз, я Италиянец и, лишь-только исполню возложенное на меня поручение, тотчас же отправлюсь домой, в Италию.

Π помните, что единственная наша

— Ну, в таком случае я вам все расскажу… Я вам расскажу, каковы Дантесовы друзья.

— Расскажите мне сперва об его отце.

— О! это не длинная, но печальная история. Начало, вы, конечно, знаете?

— Да, Дантес рассказал мне всю свою историю до - той минуты, когда его арестовали.

— Ну, так вот… когда его арестовали, Морель тотчас поехал узнавать, в чем дело, и воротился пе-чальнее чем был. Старик Дантес отправился домой со слезами. Всю ночь он не спал, всё ходил взад и вперед по своей комнате… Я тоже не мог уснуть, все - слышал, как он ходить, и горе старика давило мне сердце. Мерседес тоже ходила к господину Вильфору, тогдашнему помощнику королевского прокурора, просить за Дантеса, но ничего не выпросила. Утром она пришла к старику и, увидевши, что он так тоскует, что не спал ночь и не ел целые сутки, хотела увести его к себе, чтобы присмотреть за ним, но напрасно упрашивала: старик не согласился. Потом пришел Морель и старался утешить обоих, потому что бедная девушка сама была в отчаянии. На другой день они опять пришли, но старик не впустил их, хотя был дома… Я слы шал, как он ходил взад и вперед по своей комнате. Мерседес и Морель почти каждый день приходили, но дверь оставалась запертою. Однажды, через несколько дней, впустив Мерседес, старик сказал ей: «Поверь мне, дочь моя, он умер. Не нам его дожидаться: он нас дожидается. Я счастливее тебя, потому что старше, и, следовательно, скорей увижу его». После того он опять не стал пускать к себе никого. Ну, потом, конечно, коли не пускает, так и ходить перестали. Старик остался совершенно один. Чем ему было жить?... Он стал продавать свои пожитки, вещь за вещью. Потом задолжал за квартиру, за три месяца. Хозяин дому стал требовать, стал гнать. Старик выпросил неделю сроку. Дали. Впродолжении первых трех дней этой не дели я слышал, как он, по обыкновению, прохаживался. На четвертый я уже ничего не слышал и потому пошел посмотреть. Дверь была заперта, но в замоч ную скважину я увидел, что старик лежить на кровати, бледный, слабый, больной. Я уведомил об этом Мореля и побежал к Мерседес. Оба тотчас же пришли. Морель привел с собой доктора, который осмотрел больного, дал лекарства и предписал диєту. Я был при этом и никогда не забуду улыбки старика, когда он услышал это предписание. С той минуты дверь его осталась отворенною: он имел повод не есть: доктор предписал ему диєту.

У аббата вырвался стон.

Эта история занимает вас, неправда ли? спросил Кадрусь.

— Да, она печальна, отвечал аббат.

— Мерседес с той поры не отходила от одра умирающего. Морель оставил на камине кошелек с деньгами и предупредил девушку. Но все заботы их остались тщетными. Старик ничего не хотел принять. Через пять дней он умер проклиная неизвестных виновников своего несчастия и сказав Мерседес: «Если ты, можеть быть, увидишь Эдмона, скажи ему, что я умер благосло

вляя его».

Аббат встал, схватил себя за горло и прошелся два раза по комнате.

— Так вы думаете, что он умер с-голоду? спросилон потом.

— Да с чего же больше? отвечал Кадрусь: разумеется, с-голоду.

Аббат выпил стакан воды, и сел. Глаза его налились кровью, щеки побледнели.

— Продолжайте, сказал он: продолжайте. Говорите мне о друзьях… говорите мне о тех людях, которые заставили сына умереть с отчаяния, а отца - с-голоду! - Эти люди - Фернанд и Данглар.

— Они подали на Дантеса донос, как на бонапарти ста.

— Но который же из них подал?

Оба. Один написал письмо, а другой отдал на почту.

— Где же это письмо написано?

— В той самой рестораций, где справляли свадебный пир… и именно накануне пира.

— Так, так! О, Фария, Фария! как ты знал людей! вскричал аббат.

Как вы изволили сказать? спросил Кадрусь. - Нет… ничего. Продолжайте.

— Данглар написал донос левою рукой, чтобы не узнали по почерку, а Фернанд отдал на почту.

— Но вы, вы тоже были при этом! вдруг вскричал аббать.

Я? Кто вам сказал, что я был? возразил Кадрус с изумлением.

Аббат увидел, что слишком далеко зашел.

— Никто, отвечал он: но чтобы знать дело так подробно, нужно быть очным свидетелем.

— Правда, сказал Кадрус со вздохом: я был там.

И вы не воспротивились этому злодейству? Следовательно, вы их сообщник?

— Помилуйте! Они напоили меня, дотого что я почти совсем лишился рассудку: мне все виделось, как будто в тумане. Я говорил все, что может сказать человек в подобном состоянии, но они отвечали мне, что затевают просто шутку, которая не будет иметь ни каких последствий.

А потом? потом вы видели последствия. — Да, тогда я хотел говорит, хотел все открыть, но Данглар остановил меня. «А что, если Дантес в самом деле преступник? говорил он ведь он действительно останавливался на Эльбе… Что, если ему в самом деле было поручено письмо к мятежникам? Ведь тогда всякий, кто за него заступится, будет со чтен сообщником!» Я побоялся этого и, признаюсь, смолчал. Это трусость, малолушие, согласен; но это не преступление.

ко.

Я понимаю. Вы своротили все дело на судьбу и толь

— Да! и за это меня денно и ночно укоряет совесть. Клянусь вам, я часто молю Бога, чтобы простил мае этот грех, потому что мне кажется, за него-то мне ничто уже и не удается в жизни. Зато я и говорю всегда жене, когда она начнет жаловаться: молчи, жена! видно, так Богу угодно.

И Кадрусь склонил голову с непритворным выражением раскаяния.

— Хорошо; я вижу, что вы откровенны, сказал аббат: обвиняющий себя таким образом заслуживает прощения.

— К-несчастию, возразил Кадрус со вздохом: Элмон умер и не простил мне.

Он не знал вины, заметил аббат.

— Всё-равно? он теперь знает, может-быть. Говорят, мертвые все знають.

Наступило продолжительное молчание. Аббат в раздумье ходил взад и вперед по комнате.

— Вы несколько раз поминали о каком-то Мореле, сказал он сев на место: что это за человек? - Это владелец «Фараона,» хозяин Дантеса. - Какую роль он играл во всей этой плачевной историн?

Роль человека честного, мужественного и великодушного. Двадцать раз он просил за Дантеса. При императоре он столько писал, просил, грозил, что потом, по вторичном восстановлении, подвергся притеснениям как бонапартист. Для старика Дантеса он тоже готов был сделать все на свете, если бы старик согласился принять. Живой он ничего не хотел принять. Но по крайней мере его похоронили на счет Мореля. У меня до сих пор хранится кошелек, в котором были деньги, оставленные Морелем на камине… Большой красный шелковый кошелек.

— Он должен быть человек благословенный небом… он должен быть богат, счастлив! сказал аббать.

Кадрус горько улыбнулся.

— Да, счастлив!… как я! сказал он.

Как! Морель несчастен? вскричал аббат. Он близок к бедности… хуже, он близок к

— Да так. После двадцати-пяти летних трудов, после-того что приобрел себе почетное место в марсельском купечестве, Морель разорился в конец. Он в два года потерял пять кораблей и потерпел от трех страшных банкротов. Теперь у него единственная надежда на «Фараона,» которым командовал Дантес и который должен воротиться из Индии с товарами. Если этот корабль погибнет так же как другие, Морель тоже погиб.

— Есть. Жена его сущий ангел. Дочь была уже не вестой, да теперь жениху родители не позволяют жениться на бедной. Сын служить поручиком в армин. Но жена и дети не облегчают горя: будь Морель один, ему, конечно, было бы легче.

Это ужасно! прошептал аббат.

— Да! вот вам и добрый и честный человек, а стоит на краю нищеты, между тем как Фернанд и Данглар утопают в довольстве.

Каким же образом они нажились?

— Данглар через Мореля получил место у какогото испанского банкира и уехал в Испанию. Во время войны он принимал участие в подрядах и нажился; потом пустился в обороты и утроил свои капиталы; потом женился на дочери банкира, овдовел и опять же нился уже во Франции, на вдове, -на мадам де -Наргон, дочери господина де-Сервиё, каммергера нынешнего короля. Данглар сделался миллионером, его сделали бароном, так, что он теперь барон Данглар, имеет великолепный дом в улице Мон-Блан, держит десять лошадей на конюшне и шестерых лакеев в передней.

Так он счастлив! вскричал аббат с непонятным для Кадруса выражением: ну, а Фернанд? Как он мог разбогатеть, бедный рыбак, человек без всякого образования, без всяких познаний! Это непо нятно.

Конечно. Я тоже не понимаю. Никто не понимаеть. В жизни его должна быть какая-нибудь страшная тайна. Известно только то, что будучи рекрутом еще до приезду Дантеса, Фернанд по возвращений Наполеона поступил в полк, отправился в императорскую армию и был в сражении при Линьй. В ночь после этого сражения он стоял на часах у палатки одного генерала, который находился в тайных сношениях с неприятелем. В ту же ночь генерал предполагал перейти к Англичанам и предложил Фернанду то же. Фернанд согласился, оставил свой пост и последовал за генералом. За что у Наполеона грозил ему военный суд, то у Бурбонов заслужило награду. Фернанл воротился во Францию подпоручиком. В 1823 его произвели в капи таны, а в испанскую войну он так отличался, что произведен в полковники, получил большой крест почетного легиона и титул графа.

— О, судьба, судьба! прошептал аббат.

—

Это еще не все, продолжал Кадрус: по окончании 1. испанской войны, Фернанд или граф де -Морсерф, — как он называется, - выпросил позволение отправиться в Грецию и через несколько времени узнали, что он вступил в службу Али-Паши генералом. Али Паша • убит, как вам известно, но перед смертью он на- градил заслуги Морсерфа значительною суммою денег, с -- которою тот и воротился во Францию. Вот каким образом Фернанд теперь граф, депутат, богач и живет в собственном доме, в улице Гельдер, под нумером

двадцать седьмым.

— Подънумером двадцать-седьмым! вскричал аббат, как будто с удивлением, но потом спокойно прибавил: а Мерседес? Мне говорили, что она исчезла.

Да, исчезла, как исчезает солнце, для того чтобы на утро взойти еще великолепнее.

Так и она разбогатела? спросил аббат с насмешливою улыбкой.

Мерседес нынче одна из знатнейших дам в Париже, отвечал Кадрус.

— Продолжайте, продолжайте, сказал аббат: мне кажется, что я слушаю рассказ о сновиденин, но я не удивляюсь, потому что сам видел много чудес.

— Мерседес, лишившись жениха, сначала, разумеется, была в отчаянии. Я вам говорил, как она ходила упрашивать Вильфора, как ухаживала за стариком Дантесом. Три месяца она проплакала совершенно одна, потому что и Фернанд, которого она любила как брата, принужден был оставить ее. Потом он воротился подпоручиком. Но память о Дантесе, верно, еще была слишком свежа. Фернанд опять уехал. Через патнадцать месяцев он вторично приехал и тогда уже Мерседес решилась выйти за него.

Стало-быть, она теперь графиня де-Морсерф?

— Да, и притом славится красотою и умом, так, что ее гостиная, говорят, почитается одною пз самых избранных в Париже.

А Вильфор? Что вы знаете о Вильфоре?

О Вильфоре? Ничего, кроме-того разве, что он тоже богат и счастлив, как Данглар и как Фернанд… Я один, как видите, остался беден и забыть судьбою. Вы ошибаетесь, любезный друг: судьба справедлива и не забывает ни кого. А вот вам и доказательство. Возьмите этот бриллиянт: он ваш.

шутите!

Как! мой? вскричал Кадрусь: о! пожалуйста, не Я не шучу. Бриллиянт этот следовало разделить между друзьями Эдмона. У Эдмона остался только один друг, следовательно и делить нечего. Возьмите.

Кадрус робко протянул одну руку, а другою отиралпот со лба.

Не шутите, почтеннейший аббат, сказал он: умоляю вас, не шутите счастием и отчаянием человека!

Я знаю, что такое счастье, и знаю, что такое отчаяние, и никогда не шучу ими, отвечал аббат. Возьмите но взамен…

Кадрус отдернул руку. Аббат улыбнулся.

Взамен отдайте мне тот кошелек, который Морель оставил у старика Дантеса и который хранится у вас, как вы говорите.

Кошелек? Извольте, сказал Кадрус и, поспешно вынув из комода старый шелковый кошелек с двумя бронзовыми кольцами, отдал аббату, а от него получил коробочку с перстнем.

О! вы редкий, вы удивительный человек! вскричаль Кадрус, раскрыв коробочку и посмотрев на перстень: ведь никто не знал, что Эдмон поручил вам этот бриллиянт! Вы могли удержать его у себя…

— Ага! подумал аббат, ты, конечно, удержал бы! Он встал и, взяв шляпу, сказал:

Все ли правда, что вы сказали мне, хозяин?

— Клянусь, все правда, сущая правда! Бог свидетель! вскричал Кадрус с жаром: стану ли я лгать? На что мне лгать? Клянусь, правда!

— Ну, хорошо, прощайте.

Аббат насилу освободился от восторженных благодарений Кадруса и уехал. Кадрус проводил его за ворота и воротившись встретился с женою.

— Правда ли? так ли я расслышала? спросила она.

Что? что он нам одним отдал бриллиянт? вскричал Кадрус вне себя от радости.

— Да.

— Конечно, правда, потому что вот он!

Женщина посмотрела на бриллиянт с минуту и ска

Поддельный! прошептал он: поддельный! Но зачем же аббат дал бы мне поддельный?

лей!

За тем чтобы по-дешевле купить твой язык, дура

Это предположение совершенно оглушило Кадруса.

О! это я сейчас узнаю! вскричал он потом, схватившись за шляпу: теперь в Бокере ярмарка. Там есть парижские бриллиянтщики. Я им покажу. Присмотри за домом. Я через два часа ворочусь.

И Кадрус пустился бежать на ярмарку в Бокер.

На другой день после этой сцены к главному инспектору темниц, мосьё де-Бовилю, пришел господин в синем фраке, в белом жилете, в нанковых панталонах, с британским выговором и британскими манерами.

— Милостивый государь, сказал он, я старший конторщик купеческого дому Томсона и Френча, в Риме. Мы около десяти лет имеем сношения с домом Морель с сыном, в Марселе. У нас и теперь есть в обороте с ним около сотни тысяч Франков и мы несколько беспокоимся насчет состояния его дел, потому что об этом носятся невыгодные слухи. Узнавши, что вы

также имеете за ним значительные суммы, мы желали осведомиться у вас, как у человека, который на месте действия яснее может видеть обстоятельства. Как вы думаете о состоянии мосьё Мореля?

— Да! да! ваши опасения, к-несчастию, совершенно о сновательны! вскричал встревоженный де-Бовиль, гляда во все глаза на Англичанина: я сам в отчаянии! У меня двести тысяч Франков в оборотах Мореля. Эти двести тысяч Франков составляют приданое моей дочери, которую я хотел выдать на будущей неделе… Эти двести тысяч мне следовало получить, одну сотню пятналцатого, нынешнего месяца, а другую пятнадцатого, будущего. И вот, не далее как сегодня, Морель был у меня и сказал, что не может выплатить, если его Фараон не воротится к пятнадцатому числу.

О! да это очень похоже на рассрочку!

Скажите лучше, что это похоже на банкрутство! вскричал де-Бовиль с отчаянием.

Англичанин подумал немножко и потом сказал: Так вы опасаетесь потерять ваш капитал?

— Разумеется, опасаюсь! Я думаю даже, что уже все пропало!

Не бойтесь. Пожалуйте, я куплю ваши векселя. Вы?

Да, я.

Но с ужасною уступкой, разумеется?

— Нет, за двести тысяч Франков. Наш дом, прибавил Англичанин с улыбкой: не занимается подобными оборотами.

И вы заплатите?...

Наличными.

Англичанин вынул из карману пук банковых билетов, вдвое или втрое больше суммы, которую де -Бовиль опасался потерять. Лицо инспектора просияло, однако ж он сделал над собой усилие и сказал:

— Но, позвольте, я должен предупредить вас… По всей вероятности, вы получите не больше шести за сто.

Это уж наше дело, возразиль Англичанин: это дело дому Томсона и Френча, от имени которого я действую. Потрудитесь сделать транспорт, я выплачу вам деньги сполна. Я только попрошу позволения воспользоваться правом куртажа.

О, помилуйте! разумеется, это справедливо! вскричал де-Бовиль: обыкновенно за коммиссию берут полтора процента. Угодно вам два?... угодно вам три?... угодно вам пять? Говорите.

Милостивый государь, отвечал Англичанин улыбаясь, я, также как и дом Томсона и Френча, не занимаюсь подобными мелочами. Мои притязания на куртаж совсем другого роду.

Так говорите, я слушаю.

Вы главный инспектор темниц?

Да, уже пятнадцатый год.

Колодничий список у вас хранится?

— У меня.

— При этих списках должны быть замечания на счет колодников.

— Как же, у каждого свое дело.

Так вот, видите, что. Я воспитывался в Риме у одного бедного аббата, который вдруг исчез, неведомо куда. Недавно я узнал, что он содержался в замке Иф и мне хотелось бы узнать подробности касательно его смерти.

— А как его звали?

— Аббат Фария.

А! помню, помню! вскричал де-Бовиль: он был съумасшедший?

— Да, говорять. Что, он в самом деле умер? - Умер, умер: месяцев пять или шесть будет. В Феврале, кажется. Я помню об этой смерти, потому что она сопровождалась очень странными обстоятельствами. - Можно знать, какими?

— Почему же! Извольте. В том же замке содержался один агент бонапартистов, один из самых деятельных и отважных; человек, который больше всех содействовал возвращению Бонапарта; человек очень опасный… Я видел его, посещая темницы в 1816 году. Он произвел на меня очень сильное впечатление, так, что я никогда не забуду его лица.

Англичанин чуть приметно улыбнулся.

Что же этот человек? Как его звали? Эдмон Дантес. Да! вообразите, этот человек олним гвоздем пробил две каменные стены и прорын под землю ход в пятьдесят футов длины, до темницы аббата Фарии.

— Вероятно, с намерением убежать?

— Разумеется. Но, к-несчастию, аббат Фария умер.

И это разрушило план побегу?

— Для мертвого, конечно, но не для живого. Дантес, напротив, видел в этом средство ускорить побег. Он, конечно, думал, что колодников в замке Иф хоронят на обыкновенном кладбище и лег на место покойника.

О! это отважное средство! заметил Англичанин. Я вам говорю, что это был ужасный человек. К счастью, он сам избавил нас от хлопот и опасений за него.

— Да так. В замке Иф нет кладбища. Мертвых просто бросают в море, привязавши к ногам тридцатишести фунтовое ядро.

— Ну, и что ж?

— Ну, ему привязали тридцати-шести-фунтовик к ногам и бросили в море.

— Неужели?

— Да. Вы понимаете, что он должен был очень удивиться, совершая такой полет с высокой скалы. Желал бы я посмотреть на его лицо в эту минуту!

— Это было бы трудно.

— Всё-равно, я воображаю! сказал де-Бовиль и захохо тал.

Уверенность в получении своих денег произвела у инспектора очень веселое расположение духа. Англичанин тоже захохотал.

— И так, продолжал он, беглец утонул? - Разумеется! Если его наследники вздумают справляться, им выдадуть формальное свидетельство.

— Кстати, возразил Англичанин: вы обещали мне показать дела о колодниках?

— Правда. Эта история задержала нас. Извините.

— За что? за историю? Помилуйте, она очень заняла меня. Но позвольте мне также узнать подробности насчет смерти Фарии.

— Извольте, извольте. Пожалуйте.

И де-Бовиль повел Англичанина в архив. Там все было в лучшем порядке, книги и дела. На каждом деле находился ярлычок. Инспектор вынул из шкафа дела о заключенных в замке Иф и разложил перед Англичанином, а сам ушел в другой угол и принялся читать газету.

Англичанин легко нашел дело об аббате Фарии, но рассказанная инспектором история, казалось, очень заинтересовала его, потому чтоон стал отъискивать также дело о Дантесе и с любопытством пересмотрел его. Прочел допрос, и донос, и просьбу Мореля, и приписку Вильфора. Донос он тихонко вынул и положил в карман, потом еще раз посмотрел в список, где была сделана отметка на счет Дантеса, бешеного бонапартиста, и убедился, что она сделана рукою самого Вильфора.

— Покорно вас благодарю, сказал он потом, захлопнув книгу и обращаясь к инспектору: я узнал все, что мне было нужно. Теперь не угодно ли вам получить ваши деньги?

Де-Бовиль отдал векселя и получил свои две сотни тысяч. Простившись с инспектором, Англичанин отправился прямо к Морелю.

Кто бывал у Мореля несколько лет назад, тот нашел бы в его доме большую перемену. Вместо жизни, довольства и счастия, которые, так сказать, выдыхает дом, когда дела хозяина идут хорошо; вместо веселых лиц и деятельно суетящихся людей; вместо шуму и движения, везде было тихо, печально, мертво. Из множества писцов, населявших обширную контору, остались только двое, Эммануэль Ремон, молодой человек лет двадцати-шести, и старик Коклес, кассир. Один оставался, потому что его удерживали черные глаза мамзель Юлий Морель, другой — по твердому убеждению, что дом Морелей не может обанкрутиться. Платежи в самом деле покуда еще производились исправно, однако ж на это требовались усилия и в конце каждого месяца касса пустела совершенно. Наставала последняя критиче ская минута. Морель не мог выплатить ста тысяч де-Бовилю и должен был дожидаться возвращения своего Фараона, который значительно запоздал и на которого возлагались все надежды. В таком состоянии застал Мореля Англичанин, который выдавал себя за поверенного дому Томсона и Френча.

Вы желали говорит со мною? спросил Морель, которого уже начинал беспокоить пристальный взгляд в молчание Англичанина.

сир?

Точно так. Вам известно от кого я прислан? От дому Томсона и Френча, как говорит мой кас-

Точно так. Дом Томсона и Френча втечении нынешнего и будущего месяца имеет уплатить во Франция около четырех сот тысяч Франков и поэтому, зная вашу строгую точность, собрал все векселя за вашею подписью, какие мог найти, и поручил мне по мере истечения сроков принять эти суммы и употребить па уплату.

Морель вздохнул и отер лоб.

— Так у вас есть мои векселя? спросил он по том.

Точно так. На сумму довольно значительную. На сколько? спросил Морель голосом, который старался сделать твердым.

— Да вот, во-первых, вексель на двести тысяч, по транспорту от господина де-Бовиля.

От де-Бовиля!... Он передал?

Точно так. А вот тридцать-две-тысячи пять-сот - Франков, также из третьих рук. Ваша это подпись? — Да, да, я знаю, отвечал Морель, краснея при мы-сли, что впервые не в-состоянии будет отвечать

— овое имя.

А вот еще, сроком до конца будущего месяца, век-селя, переданные нам домом Наскаля и домом Вильда и Турнера, в Марсели, около пятидесяти-пяти тысяч. Всего двести осемдесят семь тысяч пять сот Фран

— ков.

Что чувствовал Морель при этом исчислении, описать

— невозможно.

— Двести осемьдесять семь тысяч пять сот Франков! повторил он машинально.

Точно так, отвечал Англичанин и, помолчав, продолжал: я не скрою от вас, мосьё Морель, что, несмотря на неукоризненную вашу исправность до-сихъпор, по Марселю ходить слух, будто бы вы не в состоянии продолжать ваши дела.

Это была такая грубость, что Морель страшно поблед аел.

Милостивый государь! возразил он: я уже двадцать четыре года управляю домом, в главе которого мой отец стоял тридцать пять лет, и до сих пор еще ни один лоскут бумаги подписанный Морелем, не был представлен в кассу без того чтобы его не выручили уплатою.

Я это знаю, отвечал Англичанин: но говорите откровенно, мосьё Морель, как честный человек честному человеку. Уплатите вы по этим векселям с такою же точностью?

Морель вздрогнул, посмотрел на говорящего и по том сказал:

На такой откровенный вопрос должно отвечать - откровенно. Да, сударь, уплачу, если, как надеюсь, судно мое прийдет во-время в гавань, потому что его прибытие возвратит мне кредит, который уже поколебался от нескольких в короткое время испытан ных потерь. Но если, к-несчастию, и Фараон, последняя моя надежда, обманет меня…

На глазах старика навернулись слезы.

Тогда? спросил Англичанин.

Тогда… это жестоко… это ужасно выговорит… но я уже привык к несчастию. Нужно привыкать и к стыду… Тогда я принужден буду объявить себя несо стоятельным.

Разве у вас нет друзей, которые бы могли помочь вам в этих обстоятельствах? спросил Англи чанин.

Морель горько улыбнулся.

В делах, вы сами знаете, нет друзей: есть только корреспонденты.

— Правда, проворчал Англичанин: и так у вас нет ни какой надежды?

— Ни какой, кроме Фараона.

С полчаса назад, кажется, пришло какое-то судно. Не ваше ли?

Я знаю. Нет, это не мое: это Жиронда. Но она тоже из Индии.

— Может-быть, она знает что-нибудь о Фараоне… - Ах, я опасаюсь даже справиться. Неизвестность почти лучше; потому что в неизвестности еще есть надежда. Просрочка Фараона почти неестественна. Он вышел из Калькутты пятого февраля и месяц назад уже должен бы быть здесь…

Что это такое? перебил Англичанин прислушиваясь: шум!

Боже мой! что это? вскричал Морель, побледнев как смерть.

На лестнице и в корридоре в самом деле слышался глухой шум, говор, беготня и даже вопль скорби. Морель хотел встать, чтобы идти посмотреть, но у него не стало сил: он в изнеможении упал назад в кресла. Англичанин смотрел на него с глубоким состраданием. Шум утих, но Морель всё еще ждал чего-то. Этот шум для него не мог остаться без последствий.

—

Кто-то тихонко подошел к двери. Она отворилась. Вошла девушка, бледная, в слезах. Морель приподнял ся, хотел спросить ее, но голосу не было.

Батюшка! вскричала девушка: простите вашей доче-ри, что она несет вам дурную весть.

Морель протянул руки. Девушка упала к нему на грудь.

— Батюшка! батюшка! вскричала она: мужайтесь!

— Так Фараон погиб? спросил Морель задыхаясь. Девушка не отвечала, а только сделала утвердительный знак головой.

— А экипаж? спросил Морель.

— Спасен, тем судном, которое сегодня пришло. Морель возвел глаза к нему и с покорностью и при знательностью сказал:

— Благодарю, Господи, что меня одного наказуешь! Англичанин отворотился и, кажется, отер слезу. - Войдите! сказал Морель: войдите! Вы, конечно, все здесь.

Едва он выговорил это, дверь снова отворилась. Вошла мадам Морель, рыдающая; за нею Эммануэль и Коклес; а за ними человек семь или осемь матросов, оборванных, печальных, с поникшими головами. Капитан не явился, потому что заболел на дороге и не доехал до Марселя. На вопрос хозяина, старый штурман, Пенелон, выступил и рассказал, как случилось несчастие, которого ни какие человеческие силы не в состоянии были отвратить. Судно разбилось у Белого Мыса. Экипаж полтора дня носился по морю на шлюбке и погиб бы тоже, если б не подоспела Жиронда. Кончив рассказ, Пенелон обратился к товарищам и те подтвердили истину его слов.

— Хорошо, хорошо, друзья, сказал Морель: я знаю, что вы честные люди, и знаю также, что в несчастии моем никто не виноват, кроме моей судьбы. Так Богу было угодно. Покоримся же воле Божьей. Теперь скажите, сколько вам следует жалованья?

— Помилуйте, мосьё Морель! что об этом толковать! возразил Пенелон.

— Напротив, это необходимо.

— Ну, как вам угодно… Нам за три месяца не додано.

Коклес, выдайте им по двести Франков. В другое время, друзья мои, я велел бы прибавить вам по двести Франков награды, но теперь пора тяжелая. Деньги, которые еще остаются у меня, принадлежать не мне. Так не прогневайтесь же.

Пепелон подошел к товарищам, тихонко переговорил и, опять выступив, сказал:

Вот что, хозяин. Ребята говорят, что им теперь довольно будет по пятидесяти Франков на брата, а остального они подождут.

— Благодарю, друзья мои, благодарю, отвечал тронутый Морель: возьмите ваши деньги сполна и поищите себе хорошего места. Вы свободны.

Пенелон остолбенел. Другие матросы еще не поняли, в чем дело.

Как, хозяин! вскричал штурман: вы гоните нас! Значить, вы недовольны нами?

— Напротив, друзья мои, напротив! Я знаю, что вы честно исполнили свой долг, и не гоню вас. Но что же мне делать? У меня уже неть корабля, так и экипаж мне не нужен.

Нет корабля! Ну, так что ж? Построите новый, а мы покуда на мели посидим, ничего!

У меня нет денег, чтобы строить корабли. Я не могу принять вашего предложения.

А коли нет денег, так зачем же платить нам! Ведь мы может-быть и оплошали... Фараон-то может быть…

— Довольно! довольно, друзья мои! вскричал Морель задыхаясь от волисния: довольно, прошу вас. Мы увядимся, может-быть, в лучшую пору. Коклесь, подите. Так по-крайней мере до свидания, хозяин? сказал Пенелоп.

— Да, да… я надеюсь. Ступайте. Коклесь почти вытолкал матросов и ушел с нима. Потом Морель выслал жену и дочь и остался - наедине с Англичанином, который во все продолжение предъидущей сцены был безмолвным зрителем.

— Ну, сказал Морель, вы сами видели. Мне нечего 1 сказать вам.

— Да, я видел, что вас постигло новое несчастие, такое же незаслуженное как и прежние, и это утвердило меня в желании быть вам полезным.

— О, помилуйте!...

— Позвольте. Я один из главнейших ваших кредиторов, не так ли?

— Да; по крайней мере у вас те векселя, которым наступают ближайшие сроки.

— Угодно вам отсрочку?

— Отсрочка могла бы спасти мне честь, а следовательно и жизнь.

Сколько вам угодно?

Морель замялся.

— Два месяца, если можно, сказал он.

— Извольте, я даю вам три, сказал Англичанин.

— Но… вы думаете, что дом Томсона и Френча…

— Будьте спокойны. Я все беру на себя… У нас сегодня пятое июня?

Да.

— Ну, хорошо; перепишите мне все эти векселя на пятое сентября и, патого сентября, в одиннадцать часов утра, как теперь, я прийду.

— Я жду вас, отвечал Морель: вы получите ваши деньги… или меня не будет в живых, прибавил он - так тихо, что Англичанин не слыхал.

Векселя переписали, старые разорвали и бедный негоциянт выиграл по крайней мере три месяца времени, чтобы собраться с силами. Поверенный дому Томсона и Френча принял его изъявления благодарности с настоящею английскою флегмой и ушел. На лестнице он встретил Юлию, которая подавала вид, будто идет вверх, а в самом деле, вероятно, подслушала у дверей, потому что на глазах у нее слезы скорби превратились в слезы радости.

Мадмоазель, сказал ей Англичанин: вы в непродолжительном времени получите записку, за подписью Синдбада Морехода. Исполните с буквальною точностью все, что будет сказано в этой записке, как бы странно ни было требование. Вы исполните?

— Хорошо; прощайте. Оставайтесь всегда доброю и невинною девушкой, как теперь, и, я надеюсь, Бог награлит вас… Даст вам в мужья мосьё Эммануэля.

Юлия вспыхнула и ухватилась за перила, чтобы не упасть. Иностранец поклонился и пошел далее. На дворе он увидел Пенелона, который держал в обоих руках по сто-Франковому свертку и, казалось, не решался унести пх.

— Пойдемте со мной, любезный друг, мне нужно поговорит с вами! сказал Англичанин и они ушли.

Полученная отсрочка показалась Морелю одним из тех возвращений счастия, которые возвещают человеку, что судьба наконец утомилась преследовать его. В семействе водворилась надежда. Но, к-несчастию, Морель имел дело не с одним поверенным дому Томсона и Френча, который, вероятно, рассуждал, что лучше подождать три месяца и получить весь свой капитал, чем требовать в срок, погубить должника и получить по осьми или семи за сто. Другие, по ненависти или по ослеплению, рассуждали иначе и представляли долговый обязательства с неумолимою строгостью, а между тем распустили слухи о неминуемом падении своего должника. Видя, что Морель платил исправно в июне, они определили, что он объявить себя несостоятельным в июле. Прошел июль, отложили до августа; прошел август, отложили до сентября, потому что упорно стояли на достоверности своих рассчетов и предвещаниї. Bre

чении этих месяцев Морель получил так же некоторыя суммы. Оборот поддерживался, но кредит, по милости предвещателей, не возвращался. На все требовались Чистые деньги. Торговые операций замедлялись. Тридцатьпервого августа Коклес спокойно стоял у открытой кассы и, внимательно поверяя подаваемые бумаги, к удивлению подозрительных, выплачивал все сполна. Но Морель между тем уже видел, что гибель его непзбежна: срок векселям, данным Томсону и Френчу приближался, а уплатить по ним оказывалось нечем. Ему нужен был кредит. В этой крайности он вспомнил о Дангларе, который был обязан ему многим и, междупрочим, своим местом у испанского банкира, откуда пошло все его благосостояние. Данглар имеет теперь семь Ели осемь миллионов своих и неограниченный кредит; Данглару не будет стоить ни копейки спасти меня, думал Морель: ему стоит только поручиться. Морель откладывал сколько мог; наконец решился прибегнуть к этому последнему средству и поехал в Париж. Первого сентября он воротился униженный отказом.

Но посереди семьи своей Морель не произнес ни одной жалобы, ни одного упрека. Он молча обнял жену и дочь, пожал руку Эммануилу и заперся с касспром в кабинете.

— Теперь мы погибли! вскричали мать и дочь в один голос. Потом, после короткого совещания, они решились написать к Максимилиану Морелю, брату Юлия, чтобы он тотчас же приехал. Бедные женщины чувствовали, что им одним не перенести угрожающего удару. Притом, Максимилиан хотя был молодой человек, двадцатичетырех лет, однако ж имел значительное влияние на отца. Он был тогда поручиком и находился в линейном полку, в Ниме, где пользовался общим уважением как отличный офицер и благородный товарищ. Морель целый день проработал с кассиром в своем кабинете. К обеду он выходил и казался спокоен, но это спокойствие никого не утешало. После обеда он опять ушел в кабинет. Настала ночь. Мадам Мо рель и Юлия напрасно ждали его весь вечер и печально разошлись по своим спальням. Потом, через час, мать опять вышла без башмаков, прокралась по корридору, к двери кабинета, чтобы в замочную скважину посмотреть, что делает муж. Перед нею мелькнула тень. Это была Юлия. Она предупредила свою мать.

тери.

Он пишет! шепнула Юлия, угадав намерение ма

Мадам Морель однако ж тоже посмотрела. Морель действительно писал. Но жена приметила еще то, чего не приметила дочь: он писал на гербовой бумаге. Ей пришла ужасная мысль, что это-завещание, и она затрепетала, однако ж ничего не сказала.

Прошло еще три дня. Морель казался спокоен и всё так же проводил время в кабинете, но уже большею частию один. Четвертого числа он от обеда до десяти часов вечера просидел у жены и дочери, был ласковее, нежнее чем когда-либо и не мог насмотреться ва свою Юлию. В десять часов он ушел. Юлия, тревожимая тяжелым предчувствием, хотела последовать за ним, но он запретил ей это так решительно и вместе так отечески-нежно, что она не посмела ослушаться. Мадам Морель и Юлия всю ночь не спали и с нетерпе. нием и тоской ждали Максимилиана. В десятом часу утра он приехал. Мать и сестра обрадовались ему как избавителю, хотя сами не знали, каким образом он

может помочь им.

Маменька! что у вас? что такое случилось? говорил молодой человек обнимая мать и сестру: ваше письмо ужаснуло меня.

Мадам Морель стала рассказывать, а Юлия побежала сказать отцу о приезде Максимилиана, но на лестнице ее. остановил человек с письмом.

Девушка схватила записку, с живостью развернула и прочитала:

«Отправьтесь сейчас в улицу Мельян, войдите в - дом номер пятнадцатый, спросите у дворника ключ - от квартиры в пятом этаже, возьмите в этой кварти ре, на углу камина красный шелковый кошелек и отдайте вашему отцу. Нужно, чтобы он получил его до одиннадцати часов. Вы клялись, что исполните все, что ве

«СИНДБАД МОРЕХОД».

Девушка вскрикнула от радости и удивления, подняла • глаза, чтобы спросить посланного, но его уже не было. Тогда она опять взглянула на записку, чтобы прочитать вторично, и приметила приписку.

«Нужно, чтобы вы пришли сами и одни. Если прийдеть другой кто-нибудь, дворник не впустить».

Эта приписка немножко испугала ее. Мелькнула мысль, не обман ли это, не коварство ли какое. Юлия с минуту простояла в нерешимости, хотела посоветоваться с матерью, но на объяснения ушло бы слишком много времени, а на то чтобы сходить в улицу Мельян и назад, нужен был по крайней мере час. Она побежала в свою комнату, надела шаль и шляпку и отправилась.

Видя, что отец не идет, Максимилиан сам пошел к нему в кабинет и встретил его в корридоре иду-щаго туда же. Морель вскрикнул от изумления. Он не зналь о приезде сына. Максимилиан обнял отца и вдруг с ужасом отскочил, оставив только руку на его груди.

— Батюшка! зачем у вас пистолеты за пазухой! Старик молчал.

— Батюшка!... ради Бога, говорите!

— Максимилиан, отвечал Морель: ты мужчина, ты

• человек честный. Пойдем, я тебе скажу, на что это. Они вошли в кабинет. Морель запер дверь на ключ, подошел к конторке и указал сыну на раскрытую снуровую книгу, где было выставлено все состояние дел торгового дому Мореля с сыном. Через час следовало заплатить двести осемдесять семь тысяч пятьсот Франков, а на лицо состояло всего пятнадцать тысяч двести.

Читай! сказал Морель.

Молодой человек прочитал и затрепетал.

И вы все сделали для отвращения этого несчастиа?

спросил он помолчав.

Все.

Вы не рассчитываете на получку?

Теперь никакой нет.

Вы истощили все средства?

имя мое

Все. Через час, прибавил он глухо, будет обезчещено… но я не допущу до этого. Кровь смоет бесчестие.

Правда, батюшка. Я понимаю вас. Хорошо, что я приехал. Тут два пистолета. Один вам, другої мне. Он протянул руку к пистолету. Морель остановил его.

А твоя мать… твоя сестра? Кто будет кормить их? Молодой человек затрепетал.

Ты обязан жить, Максимилиан, продолжал отец: ты человек умный и твердый, сын мой. Я ничего не стану предписывать тебе. Посмотри сам, и реши, что тебе нужно делать.

Молодой человек подумал с минуту, потом с выражением твердой решимости снял свои эполеты.

— Хорошо, сказал он, умирайте в мире. Я буду жить.

Морель упал на грудь сына, крепко обнял его и по целовал в лоб.

Ты знаешь, что я не виноват, сказал через мину ту Морель.

Я знаю, батюшка, что вы честнейший человек, какого я когда-либо видел. Благословите меня, прибавил он преклонив колено.

Морель схватил голову сына обеими руками и осы пал поцелуями. Потом он поднял глаза к небу и наступилю глубокое, торжественное молчание.

— Теперь оставь меня, сын мой, сказал через минуту Морель, и постарайся удалить женщин.

— Вы не хотите еще раз увидеть Юлию?

— Нет, я видел ее вчера вечером и благословил. - Вы не имеете ничего поручить мне? спросил Максимилиан дрожащим голосом.

— Воля моя написана… в этом конверте. Но еще повторяю тебе, устроивая остатки дел и поправляя их, если будет можно, помни, что дом Томсона и Френча, вли его поверенный, один поступил со мною великодушно. Его нужно удовлетворить прежде всех. Да будет тебе священна особа этого человека.

— Слушаю, батюшка.

— Теперь еще раз, прости, сын мой! прости, Максимилиан! Ступай. Мне нужно побыть одному. Молодой человек не мог тронуться с места.

— Слушай, Максимилиан, продолжал отец: ты солдать. Вообрази же себе, что я тоже солдат и получил приказ взять батарею и ты знаешь, что я возьму, но зато положу голову. Разве ты не скажешь то же самое, что сейчас сказал: «Ступай, отец. Если останешься, тебе будет стыдно. Лучше смерть чем стыд.»

— Да, да! правда, батюшка! вскричал молодой человек сжимая старика в объятиях: ступайте!

И он выбежал из кабинета.

Через полчаса потом Морель позвонил. Вошел Коклес. Он на себя не походил, так в последние три дня его убивала мысль, что дом Мореля должен ру шиться.

— Добрый мой Коклес, сказал Морель, останьтесь теперь в передней. Когда прийдет Англичанин, дайте мие знать.

Коклесь ничего не говоря утвердительно кивнул гомовой и вышел в переднюю. Морель сел в кресло, придвинул к себе пистолеты и устремил глаза на часы. Была половина одиннадцатого. Что происходило тогда в душе его, описать невозможно. Часовая стрелка подвигалась в глазах его с неимоверною быстротой. Вот, осталось три минуты. Он взял пистолет, взвел курок и ждал что Коклес скажет за дверьми: «Поверенный Томсона и Френча»!

Вдруг дверь в передней с шумом отворилась; вслед за тем и дверь кабинета. Юлия с криком вбежала. Морель уронил пистолет.

Батюшка! кричала она задыхаясь, почти умирая от радости: батюшка! вы спасены!

Она бросилась к отцу на грудь и высоко держала в руке красный шелковый кошелек.

— Спасен, дитя мое? Что ты говоришь? — Да, да! спасен! Посмотрите!

Морель взял кошелек и вздрогнул. Смутное воспоминание мелькнуло у него в уме о том, что этот кошелек когда-то принадлежал ему. В одном конце кошелька находились векселя, данные поверенному Томсона и Френча, с роспискою в получении; в другом, большой бриллиянт в бумажке с надписью «Приданое Юлин».

Морель взялся за лоб и думал, что видит сон. В эту минуту часы стали бить одиннадцать, но Морель уже не слышал. Он расспрашивал Юлию и она объясняла, каким образом получила записку и достала кошелек. Она не успела кончить, как прибежал Эммануэль, то же запыхавшись.

Мосьё Морель! мосьё Морель! кричал он еще в корридоре: Фараон! Фараон! - Ну, что Фараон? Съума вы сошли, Эммануэль? Вы знаете, что Фараона давно нет…

— Фараон, говорю я вам, Фараон входит в гавань, Фараон!

Морель упал в кресла; силы оставили его; ум отказывался понять этот ряд непостижимых, неслыханных происшествий. Но тут пришли и жена его и Максимилиан. Они тоже слышали. Коклес уже побежалв гавань.

— Друзья мои, дети мои! что вы? Это невозможно! ска• зал вдруг Морель вставая: кчему вы подняли такую тре-вогу. Вы знаете, что мой Фараон не существует. Это, - вероятно, кто-нибудь другой назвал свое судно также Фараоном.

Эта мысль мгновенно остановила все восклицания.

Что ж вы приуныли, дети мои? продолжал Морель: разве мало Бог милостив ко мне, разве мало Он послал мне счастия. Жизнь и честь моя спасены. Помолимтесь и пойдемте посмотреть, какой это и чей Фараон. Но не станемте завидовать чужому.

— Через несколько минут все были уже на набережной гавани, где собралась густая толпа.

— Фараон! Фараон! кричали все голоса.

И в самом деле, против башни Сен-Жан стояло - новое судно с надписью на боках носа: «Фараон; Мо- рель с сыном; Марсель.» Судно было совершенно та• кое же и точно так же нагружено кошенилью и индиго. Матросы убирали паруса и тянулись в гавань? Капитан Гомар, которого, по словам Пенелона, оставили - на пути, больного, командовал и принимал таможенных досмотрщиков; сам Пенелон, сняв колпак, весело кивал Морелю. Сомневаться было уже невозможно. Удивление целой толпы свидетелей подтверждало, что Фараон не призрак. Морель сложил руки и возвел глаза к небу, как будто там ища своего невидимого благодетеля.

В это время за будкою таможенного часового, на пристани, стоял человек, которого лицо было почти совсем закрыто густою черною бородой. Он с участием смотрел на семейство негоциянта, и радостно улыбался, потом сбежал с лестницы и кликнул:

— Джакобо!

Вскочил в поданную шлюшку и переехал на красивую яхту, которая стояла в гавани на якоре. Оттуда незнакомец еще раз посмотрел на Мореля, который с радостью пожав руки окружающим, также садился в лодку, чтобы переехать на свой корабль.

— Теперь, сказал незнакомец; простите, доброта, человеколюбие и признательность!... простите, все чувствования, услаждающие сердце! Я отблагодарил добрых за добро, теперь буду мстить злым за зло.

С этим словом он подал знак и яхта, снявшись, пошла в море.