Часть первая

Двадцать-осьмого февраля 1815, караульные в марсельской гавани возвестили, что идет трех-мачтовый, Фараон, который возвращался из Смирны через Триєст и Неаполь. Лоцман, по обыкновению, отправился встретить подходящее судно у острова Риона и провести мимо опасных скал, между тем как платформа укрепления Сен-Жан, также по обыкновению, покрывалась толпами любопытных. В Марселе, прибытие корабля - дело важное, особенно если корабль, такой как «Фараон», то есть, построен, оснащен, нагружен в городе Марселе и принадлежит гражданину города Марселя.

Фараон приближался, но так медленно, с таким печальным выражением движений, что любопытные, с инстинктивным предчувствием спрашивали друг друга, какое это несчастие могло случиться с Фараоном? Однако ж опытные в мореходстве тотчас заметили, что несчастие случилось не с самим кораблем: он шел медленно, но совершенно правильно, как следует хорошо управляемому судну.

Возбужденное в толпе, неопределенное беспокойство особенно сильно овладело одним из зрителей, так, что он не мог дождаться, когда судно войдет в гавань; вскочиле в лодку и поехал на встречу. Увидев его, капитан подошел к борту и снял шляпу. Капитан был молодой человек лет двадцати; высокого, строй наго росту; черноволосый, черноглазый. Во всей его наружности отражались спокойствие и решительность, свойственные людям, которые с детства привыкли к борьбе с опасностями.

— Здравствуйте, Дантес! вскричал подъехавший в лодке: что у вас случилось? Отчего Фараон так печален?

Большое несчастие, мосьё Морель, отвечал молодой человек: на высоте Чивита-Веккии мы потеряли нашего доброго капитана Леклерка.

А груз, с живостью спросил Морель.

Цел, и Фараон в исправности. Только капитан Леклерк…

— Ну, что же капитан Леклерк? спросил Морель, видимо успокоенный.

— Умер от воспаления в мозгу.

Как же это случилось?

— Совершенно пеожиданно. Капитан захворал в Неаполь. Там, он был у коммеиданта. Тотчас после этого свидания болезнь обнаружилась. Капитан был сильно раздражен. Пришедши на корабль, он слег и через три дня умер. Мы везем вдове его шпагу и крест почетного легиона. Могила в море, на высоте острова Дель-Джильо… Стоило для этого жить! продолжал молодой человек с грустною улыбкой: стопло десять лет сражаться с Англичанами, затем чтобы потом умереть в постель и погрузиться на дно моря в мешке, с двумя ядрами!

Что ж делать, Дантес! Мы все под Богом. Смерть в порядке вещей. Нужно же, чтобы старые сторонились для молодых:дначе не было бы вакансий. И лишь бы я знал, что груз…

— Совершенно цел, мосьё Морель. Я вам отвечаю. Не угодно ли вам взойти? Вот мосьё Данглар. Он засвидетельствуеть и сообщить все, что вам угодно знать, а мне теперь нужно присмотреть за якорем да корабль одеть в траур.

Негоциант Морель, при помощи поданного каната, в30брался по трапу с ловкостью, которая сделала бы честь настоящему моряку, и пошел на встречу к своему приказчику, Данглару, между тем как исправляющий должность капитана, Дантест, опять занял свое место и продолжал команду, которую небольшой экипаж исполнял почти с такою же точностью и расторопностью как на военном корабле. Паруса подбирались. Фараон медленно подвигался через узкий проход в гавань.

Данглар, выходя из каюты, увидел хозяина и посоешно подошел.

— Вы уже слышали о нашем несчастии, мосьё Морель?

сказал он.

— Да, да. Бедный капитан Леклерк! Хороший и честный был человек.

— И какой мореход!... Состарелся между небом и водой, как следует человеку, которому поручаются пользы такого значительного торгового дому, каков дом Мореля с сыном, отвечал Данглар.

Да; но мне кажется, чтобы хорошо знать свое ремесло, вовсе не нужно быть таким старым моряком, как вы говорите, отвечал Морель, взгляпув на Дантеса: вот, наш Эдмон, например, делает дело так, что, кажется, не нуждается ни в чьих советах. - Конечно! возразил Данглар, бросив туда же косвенный взгляд, в котором сверкнула молния ненависти: конечно, это — молодо, зелено и отважно. Едва капитан умер, мосьё Дантес принял команду, не спросивши ви чьего совету, и заставил нас потерять полтора дня, на Эльбе, вместо того чтобы воротиться прямо в Марсель.

Что касается до принятия команды, то это была его обязанность, так как он штурман и второй по капитане. Но на Эльбе останавливался напрасно. Полтора дня — много времени… если только корабль не требовал какойнибудь поправки…

— Корабль был в совершенной исправности, мосьё Морель. Мы полтора дня потеряли единственно для удовольствия мосьё Дантеса, которому угодно было побывать на берегу.

— Дантес! вскричал негоциянт, обращаясь к молодому человеку: пожалуйте сюда на минуту.

— Сейчас, мосьё Морель. Одну минуту подождите. Молодой капитан отдал еще несколько приказаний, обождал исполнение и тогда уже подошел к хозяину. - Смотрите, говорил между тем Данглар: он уже и вправду считает себя капитаном, кажется!

Что ж? Он исполняет свою обязанность. И поче муж ему не остаться при этой должности. Он молод, но он сведущ и уже опытен.

По лицу Данглара прошло облако.

— Извините, мосьё Морель, сказал Дантес подходя: теперь, когда судно на якоре, теперь я весь к вашим услугам. Вы звали меня?

Данглар отошел.

Я хотел спросить, зачем вы останавливались на Эльбе? сказал Морель.

Не знаю, мосьё Морель. Я исполнял последнюю волю капитана Леклерка, который умирая поручил мне пакет к маршалу Бертрану.

Так вы видели маршала Бертрана? Видел.

Морель оглянулся вокруг и отвел Дантеса всторону.

А каково живет император? спросил он с жи востью.

С виду, кажется, хорошо.

Так вы видели и императора?

Он при мне приходил к маршалу. И вы говорили с ним?

Да… то есть, он говорил со мною, отвечал Дан

— Расспрашивал о моем корабле, о времени его от правления из Марселя, о пути и о грузе. Я думаю, если б корабль был пусть и принадлежал мне, император купил бы его. Но я сказал, что я простой штур ман, и назвал хозяина. «А, Морель! вскричал он: эпаю. Один Морель служил в одном полку со мной,

когда я стоял в Валенсин».

— Да, ей Богу, так! вскричал негоциянт в восхищенин: то был мой дядя, Поликарп Морель. Дантес, вы скажете ему, что император вспомнил об нем. Увидите, как он, старый воркун, заплачеть. Хорошо!

— хорошо сделали, Дантес, что исполнили последнюю волю капитана Леклерка, продолжал Морель дружески потрепав молодого человека по плечу: однако ж, если узнають, что вы передавали маршалу бумаги и разговаривали с императором, это может повредить вам.

!

Чем же повредить, мосьё Морель? Ведь я вовсе не знаю, что я передавал, и император спрашивал меня только о таких вещах, о которых спросил бы всякого встречного. Но, извините, вот пожаловали карантинные и таможенные. Мне нужно быть при осмотре. - Ступайте, ступайте, любезный Дантес.

Молодой человек ушел и, по мере его удаления, Данглар приблизился.

— Ну, что? хорошую мосьё Дантес нашел отговорку? спросил он.

— Прекрасную, мосьё Данглар.

— Ну, тем лучше, потому что и мне неприятно было бы видеть, что товарищ мой не исполняет своих обязанностей.

— Дантес свои исполнил как нельзя лучше. Остановиться ему приказал капитан Леклерк.

— Кстати, о капитане. Дантес отдал вам письмо от него?

Мае? нет. Разве есть письмо?

Нет? А я думал, что кроме пакета было еще пись мо к вам.

О каком пакете вы говорите, Данглар?

— Да о том, который Дантес отдал в Порто-Ферpatio.

— Почему вы знаете, что он отдал пакет в ПортоФеррайо?

Данглар покраснел.

Я случайно проходил мимо капитанской каюты… дверь была не затворена… и видел как капитан отдавал ему пакет и письмо.

Он ничего не говорил мне об этом. Но если есть письмо ко мне, так он, конечно, отдаст.

— Во всяком случае однако ж, сказал Данглар, помолчав: я вас прошу, не говорите ему ничего об этом. Может-быть, я ошибся.

Тут подошел Дантес. Данглар отошел.

— Ну, что? свободны вы теперь, любезный Дантес? спросил негоциянт.

— Свободен, мосьё Морель, отвечал молодой человек и оглянулся вокруг: теперь все в порядке.

— Стало-быть, вы теперь можете пожаловать ко мне обедать?

— Извините, мосьё Морель, пожалуйста, извините. Я должен прежде всего навестить отца.

Это справедливо, Дантес, это справедливо. Я знаю, что вы добрый сын.

А вы знаете, здоров он… здоров мой отец? Я думаю, хотя я давно уже не видал его.

Да, он не любит выходить из своей каморки. Это доказывает по крайней мере, что он ни в чем не нуждался в ваше отсутствие.

Дантес улыбнулся.

Мой отец горд, мосьё Морель. Я думаю, он будеть нуждаться во всем, но и тогда не пойдет просить никого, кроме Бога.

Ну, так после этого свидания вы прийдете ко мне? Я опять должен просить извинения, отвечал Дантес с замешательством: от отца я пойду на другое свидание, которое…

Тоже близко к сердцу? Понимаю, понимаю. Я и забыл, что у Каталонцев есть одна особа, которая ждеть этого свидания можеть-быть еще нетерпеливее отца. Дантес покраснел.

— Да, да! продолжал негоциянт: прекрасная Мерседесь не даром три раза приходила спрашивать, скоро ли прибудет Фараон. Ступайте, ступайте; я вас не держу… Ах, постойте. Капитан Леклерк не дал вам письма ко мне?

Нет, мосьё Морель. Он уже не мог писать. Но вы напомнили, что мне нужно попросить у вас отпуску на несколько дней.

— Хорошо, хорошо. Употребите столько времени, сколько вам нужно. Покуда разгрузим да опять нагрузим, пройдет месяца три. Но к тому времени вы должны явиться. Фараону нельзя же идти в море без капитана. - Без капитана! вскричал Дантес, и глаза его засверкали от радости: подумали ли вы, что вы сказали, мосьё Морель?... Ведь это ответ на самую тайную надежду моего сердца! Вы в самом деле сделаете меня капитаном Фараона?

— Если бы я был один, я подал бы вам руку, любезный Дантес, и сказал бы - дело кончено. Но вы знаете, что я в компании, а che a compagno a padrone, «y кого товарищ, у того и хозяин», говорит италиянская пословица. Впрочем, половина дела всё-таки кончена: из двух голосов один уже на вашей стороне. Ну, и другой будет. Положитесь на меня.

— О! мосьё Морель! вскричаль Дантес со слезами на глазах и схватив руки негоциянта: мосьё Морель! благодарю вас от имени моего отца и моей Мерседес!

— Хорошо, хорошо, Эдмон. Ступайте, повидайтесь с ними, потом прийдите ко мне.

Не отвезти ли вас на берег?

Нет, я приму отчет от Данглара. Кстати, довольны ли вы были им впродолжении путешествия?

— Смотря потому, в каком отношенип вы разумеете вопрос. Как товарищи, мы не ладим. Он, кажется, не любить меня с-тех пор как я, по поводу одной ссоры, имел глупость предложить ему сойти на берег на острове Монте-Кристо и там разделаться... Он, как человек рассудительный, отказался… Но в качестве вашего приказчика он таков, каким быть должен, п, и думаю, вы останетесь довольны.

— Но, скажите откровенно, Дантес… Положим, что вы будете капитаном Фараона… охотно ли вы оставите при себе Данглара?

— Будь я капитан, будь я штурман, всё-равно, мосьё Морель: я всегда съумею уважать тех, кто пользуется доверенностью моих хозяев.

— Хорошо, хорошо, Дантес. Я вижу, что вы во всех отношениях добрый малый. Ступайте же теперь: а вижу также, что вы уж на пголках стоите.

Молодой человек поклонился и вскочил в шлюпку, два матроса за ним, и шлюпка стрелой понеслась к пристани. Через несколько минут Эдмон Дантес уже был в объятиях престарелого отца.

Весть о прибытии Фараона, — как это очень часто бывает с вестями, - распространилась как следует, но не достигла еще до тех, до кого всего ближе касалась, Дантес отца застал врасплох и Мерседес еще ничего не знала о его возвращении. Последнее обстоятельство, впрочем не удивительно, потому что деревня Каталонцев, где она жила, лежит довольно далеко от гавани. Кстати, не худо сказать, что такое деревня Каталонцев. Лет четыреста назад, несколько каталонских семейств, не известно, по каким причинам, оставили Испанию, переплыли залив, и, подобно древним мореходам, вытащили свои лодки на берег на обнаженном песчаном мысе. Один из них, который умел объясняться по-провансальски, пришел в ратушу города Марселя и просил позволения поселиться с товарищами на этом ненужном клочке земли. Ратуша позволила и месяца в три около лодок возникла деревня, которая доныне сохранила свой самобытный, полу-мавританский, полу-испанский характер постройки, точно так же как потомки этих каталонских колонистов до сих пор остались верны привезенным нравам, обычаям и языку. Чрезвычайно редко случается, чтобы кто-нибудь из них женился на Француженке или выдал дочь за ино

племенника.

В одной из самых бедных хижин этой деревни, хорошенькая, черноглазая девушка, лет шестнадцати, стояла прислонясь к стене и тонкими пальчиками трепала невинную ветку каприфолии, обрывала и бросала на пол цветы и листья. Немножко загорелые, обнаженные до плеч, прекрасные руки ее, по временам вздрагивали от нетерпения. В трех шагах от нее сидел, покачиваясь на стуле, рослый парень, лет двадцати-двух, и, не спуская глаз, смотрел на красавицу то нежно то с досадой.

— Что же, Мерседес, говорил он: вот Пасха скоро настанет, будет свадебная пора. Дай же мне ответь. - Я уже сто раз отвечала тебе, Фернанд. Право, ты, должно-быть, сам себе враг, что опять-таки заговариваешь об этом!

— Ну, что ж! чего тебе стоить? Повтори, сделай милость, повтори мне в сто первый раз, что ты отвергаешь мою любовь, которую одобряла твоя мать. Растолкуй мне хорошенько, что ты смеешься над моим счастием, что тебе и жизнь и смерть моя ни почем. Боже мой, Боже мой! за что же я пять лет питал и лелеял эту надежду? Зачем же эта надежда сделалась целью всей моей жизни?

Я по крайней мере никогда не поощряла этой надежды, Фернанд, отвечала Мерседес: ты не можешь упрекнуть меня в обмане. Я всегда говорила тебе, что я люблю тебя как брата, но больше этого не требуй: сердце мое принадлежить другому. Я всегда говорила тебе это, Фер нанд.

— О! да, да! я знаю, Мерседес, я знаю! Ты всегда была откровенна со мной, п за такую откровенность еще требуешь благодарности. Но вспомни по крайней мере, что у Каталонцев священное правило, закон, - жениться между своими.

— Ты ошибаешься, Фернанд, это не правило и не закон, а просто обычай. Но, пожалуйста, не ссылайся на него. Ты рекруть, Фернанд. Не сегодня, так завтра, тебя потребуют в полк, ты будешь солдатом. Что ты тогда станешь делать со мною, то есть, с бедною сиротой, у которой всего за душой эта ветхая хижина, да дватри старых невода, — все, что отец оставил матери, а мать мне. Подумай, Фернанд, вот уже год, — с-техъпор как мать умерла, — я живу почти подаянием. Иногда ты притворяешься, будто я полезна тебе, -для того, чтобы разделить со мною лов, и я принимаю, Фернанд, по

тому что ты племянник моего отца, потому что мы виесте выросли, а главное, потому что отказ мой слишком огорчил бы тебя. Но всё-таки я очень хорошо знаю, что рыба, которую продаю, чтобы купить себе льна, — не что иное как милостыня.

— Какая ж надобность, Мерседес? Будь ты еще быиее, я всё-таки предпочту тебя дочери самого гордого негоциянта и самого богатого банкира в Марселе. Что нашему брату нужно? Добрая жена, да хорошая хозяйка. А где я найду лучше тебя в этом отношении.

Если любишь не мужа, а другого, так не будешь п доброю женой, ни хорошею хозяйкой, Фернанд. Уловольствуйся моею дружбой, потому что, повторяю тебе, больше обещать не могу. Я обещаю только то, что могу выполнить.

— А! понимаю. Ты легко спосишь свою бедность, во боишься моей! Но полюби меня, Мерседес, и я попытаюсчастья… ты принесешь мне счастья… я разбогатею. Я могу распространить свой рыбный промысел, я могу итта на купеческую контору, я могу сам сделаться купцом.

— Ты ничего этого не можешь сделать, Фернанд: ты солдать. Ты теперь дома потому только, что нет войны; но война может случиться завтра и ты завтра пойдешь в поход. Так уж лучше не предавайся мечтам: хуже будет потом опомниться.

— Да, да, конечно… конечно, ты права, Мерседес. Впрочем… что ж такое, что я солдать? Я могу слу жить во Флоте, и тогда, вместо этой одежды, - вместо одежды наших дедов, которую ты презираешь, -на мне будет лакированная шляпа, полосатая рубашка и жилеть с якорями на пуговицах… Ведь так надо одеваться чтобы понравиться тебе?

Что ты хочешь сказать? спросила Мерседес, бросив гордый повелительный взгляд: что ты хочешь сказать? Я не понимаю тебя.

— Я хочу сказать, что ты крута и жестока со мною потому только, что ждешь другого, который так одет, Но этот другой, может-быть, уж изменаль тебя, а иет, так, может быть, море изменило ему.

— Фернанд! вскричала Мерседес: я всегда думала, что ты добрый человек, но теперь я вижу, что ты зол. Как тебе не стыдно призывать гнев Божий на помощь - свой ревности? И кчему делать язвительные намеки? Ты знаешь, я не раз говорила, кого жду и кого люблю, ая знаю, что он хоть и умрет, всё-таки будет любить

меня.

Каталонец с бешенством привскочил на стуле. - Я понимаю, Фернанд, ты сердишься на него, зато, что я не люблю тебя. Ты думаешь схватиться за свой каталонский нож, но, во-первых, ведь и у него есть матрозский нож, а во-вторых, кчему это поведеть?… Если ты будешь побежден, простись с моею дружбой; если победишь, дружба моя превратится в ненависть. Поверь мне, Фернанд, если хочешь нравиться женщине, не нападай на того, кого она любить: это плохое средство. Нет, Фернанд, не поддавайся дурной мысли. Женой твоей и быть не могу, так удовольствуйся любовью сестры и друга и не накликай беды. Погоди немножко, прибавила она дрожащим голосом и со слезами на глазах: погоди немножко, может-быть беда сама прийдеть… Море пепостоянно, изменчиво… В эти четыре месяца я уж много насчитала бурь.

Фернанд молчал. Он не старался осушить слезы бедной девушки, хотя за каждую слезинку готов был отдать стакан своей крови. Но эти слезы проливались за другого. Фернанд встал, прошелся взад и вперед, потом остановился перед Мерседес и, задыхаясь, проговорил:

— Мерседес… еще раз… скажи… Решительно вет?

— Я люблю Эдмона Дантеса, холодно отвечала девушка, и никто кроме Дантеса не будет моим мужем.

И ты всегда будешь любить его?

— Пока жива.

Фернанд вздохнул или почти застонал и опустил голову, но потом вдруг стиснул зубы и кулаки и, выпрямившись, спросил:

— Если же он умрет?

Если он умрет, и я умру. А если он забудет тебя?

— Мерседес! кликнул веселый голос на дворе: Мерседес!

— А! видишь? вскричала девушка, вспыхнув от радости, и побежала отворить дверь: здесь, Эдмон! здесь! Фернанд отскочил, как будто увидел змею, и овустился на стул. Эдмон и Мерседес крепко сжали друг друга в объятиях. Знойное марсельское солнце, прони кая в отворенную дверь, обливало их ярким светом, Сначала они не прпиечали ничего окружающего: великое счастье отлучило их от мира. Они говорили только отрывистыми словами восторгу, которого выражения так близко подходят к выражению скорби.

Вдруг Дантес приметил мрачную фигуру Фернанда, который сидел в тени, бледный и грозный, и, можетьбыть, сам того не зная, держался за рукоять своего каталонского ножа, заткнутого за пояс.

— Ах, извините, сказал Дантес, тоже нахмурив брови: я не приметил, что нас здесь трое. Потом он взглядом спросил Мерседес.

Это будет лучший твой друг, Дантес, потому что он лучший мой друг, мой ближний родственник, мой брать; это Ферцанд, то есть человек, которого я после тебя, Эдмон, люблю больше всего на свете.

Дантес, не выпуская руки Мерседес из левой, с искренно-дружеским движением подал правую Каталонцу. Тот остался неподвижен и нем как статуя. Дантес с удивлением взглянул на трепещущую Мерседес и опять на мрачного, грозного Фернанда, и понял все. Лоб его озарился гневом.

Я не стал бы так спешить к вам, Мерседесь, если бы знал, что найду здесь врага.

— Врага! вскричала Мерседес, сердито взглянув на своего двоюродного братца: у меня врага, Эдмон? Если бы я предполагала это, я взяла бы тебя под руку и сказа ла бы: пойдем в Марсель. Я не хочу долее оставаться в этом доме, не хочу никогда видеть этой деревни. В глазах Фернанда сверкнула молния.

— И если с тобой, мой Эдмон, случится несчастие от врагов, продолжала девушка проникая самые тайные мысли Каталонца, если с тобой случится несчастие, я взойду на мыс Моргью и сброшусь головой на прибрежные скалы. Но ты ошибаешься, Эдмон, продолжала она: здесь нет врагов. Здесь только Фернанд, мой брать, который подает тебе руку как преданный друг.

Взгляд ее прожог Каталонца насквозь. И ненависть и гиев его сокрушились о могущество этого взгляду. Он машинально подошел и подал Дантесу руку. Но больше этого он уже не мог сделать. Он опрометью бросился за дверь.

Фернанд бежал по улице как сумасшедший, рвал на себе волосы и говорил песвязные речи.

— Эй! Каталонец!... Эй, эй! Фернанд! куда ты бежишь? Молодой человек остановился, оглянулся вокруг и увидел, что в беседке у дяди Панфила сидить Данглар и портноїї Кадрус, приятель Эдмона и сосед старика Дантеса.

Дядя Панфил содержал нечто в роде ресторации на выходе из деревни Каталонцев.

— Эй! что ж ты не идешь? Или спесив, что не хочешь и поздороваться с приятелями?

И тогда еще, когда перед ними стопт почти полная бутылка прибавил Данглар.

Фернанд посмотрел на приятелей и ничего не отвечал.

— Он, кажется, совсем оторопел, шепнул Данглар, толкнув Кадруса колеикой: неужели Мерседес так крепко держится за Дантеса, что едва приехал и соперник уж готов повеситься. Видишь ведь, какой счастливец! Таким образом того и смотри, что и капиТаном будет!

— А что ж? отчего ж ему не быть капитаном?... Да поть, узнаем сперва, что у сэньоры Мерседес случилось. Этот людоед ведь прямо оттуда бежить… Эй! что ж ты, приятель, решаешься, что ли?

Фернанд отер пот со лба и медленно вошел в беседку.

— Здравствуйте, сказал он и почти упал на скамью. - Куда это ты так бежал, как угорелый? сказал Кадрус смеясь: уж я думал, что ты прямо в воду отправляешься. Кой черт! неужто уж свет клином сошелся? Разве у тебя нет друзей, которые нетолько поднесут стакан вина, но и не дадут лишней воды выпить? Фернанд простонал что-то и повалился головой и ру

ками на стол.

Что с тобой, Фернанд? продолжал Кадрусь без всяких политических тонкостей, думал только об удо влетворений своего любопытства: ты, право, точно с носом от чужой невесты ушел!

Полно! шутить, Кадрус, возразил Данглар: Фернанд не таков парень, чтоб быть несчастным любов ником.

— Да видишь ведь, как вздыхает!... Ну, полно же, Фернанд, посмотри на нас, отвечай, когда друзья спрашивають. Здоров ли ты?

— Здоров, отвечал Фернанд, выпрямившись, и отворотился.

— А! вот оно что, Данглар! сказал Кадрусь подмигивая: вот, в чем дело. Фернанд, которого ты ви дишь, и который, как тебе известно, добрый малый и один из искуснейших рыболовов в Марселе, влюб лен в хорошенькую девушку, по имени Мерседес. Но, к несчастию, кажется, девушка-то, с своей стороны, влюблена в штурмана, что на Фараоне, а как Фараон сегодня пришел, то… ты понимаешь…

ку.

— Нет, не понимаю, отвечал Данглар.

Как не понимаешь? Бедному Фернанду дали отстая

— Ну, что ж? потом что? спросил Каталонец с видом человека, который пщет, на кого бы излить свой гнев: разве Мерседес не вольна любить, кого ей угодно?

А! если ты так принимаешь, то это другое дело! А я думал, что Каталонцы иначе рассуждають… Я ду мал, что Каталонец не уступить сопернику… что Ка талонцы люди страшные, мстительные. Фернанд горько улыбнулся.

— Бедный Фернанд! сказал Данглар с состраданисм: что ж делать! Верно, уж такая доля. Он, конечно, не ожидал, чтоб Дантес так скоро воротился. Притом, ведь это такое несчастие, которое тем чувствительнее чем неожиданнее постигает тебя.

— Конечно, конечно! прибавил Кадрусь, на которого вино уже начинало действовать: впрочем, счастливое возвращение Дантеса досадно не одному Фернанду, неправда ли, Данглар?

— Да, и я думаю даже, что ему не сдобровать.

— А всё-таки, продолжал Кадрус подавая Фернанду вива и наливая свой стакан в десятый раз, тогда как Данглар едва прихлебнул из второго: а всё-таки Дантес между тем женится на Мерседес, на прекрасной Мерседес. Вед он затем и приехал, чтобы жениться на ней.

— А когда свадьба? спросил Данглар наблюдая за Фернандом которому всякое слово приятелей топленым свинцом падало на сердце.

— О! до свадьбы-то еще далеко! проворчал Фернанд. - Далеко было, а теперь уж не далеко, если Дантес будет капитаном Фараона. А он и теперь уж почти что капитан. Неправда ли, Данглар?

Данглар вздрогнул и подозрительно посмотрел на Кадруса, чтобы проникнуть его намерение. Но на раскрасневшемся лице портного ничего не нашлось кроме совершенно пьяной откровенности.

— Будемте пить за здоровье капитана Дантеса, супруга Прекрасной Каталонки! кричал он наливая стаканы. Кадрус проглотил вино чуть не вместе с стаканом, Данглар медленно прихлебнул, Фернанд схватил стакан и ударил об пол.

— Э-ге-ге! что я там вижу! вскричал Кадрусь, выглядывая на улицу: посмотри-ка, Фернанд, посмотри: у тебя глаза лучше моих… Видишь? Неправда ли, точно жених и певеста идут рука об руку... и не думають, что мы их видим! Посмотри, как они воркуют, как нежно заглядывают друг другу в глаза… того и гляди поделуются на улице!

Данглар не спускал глаз с Фернанда, который то багровел то бледнел.

Что это, Дантес и Мерседес? спросил Данглар. - Да; это Дантес и Марседес, отвечал Фернанд.

В самом деле! вскричал с гримасой Кадрусь: а я и не узнал их! Эй! послушайте! Дантес! эй! красавица! пожалуйте-ка сюда, скажите нам, когда свадьба. Воть, мосьё Фернанд так упрям, что не хочет сказать.

Полно, молчи, говорил Данглар подавая вид, будто удерживает Кадруса, который с упорством пьяного вывешивался за окно: оставь, какое тебе делю? Пусть себе спокойно любятся. Вот, возьми пример с Фернанда. Видишь, какой он рассудительный.

Фернанд, раздраженный до крайности, уже готов был прямо через окно броситься на соперника с ножом, но подошла Мерседес, с блестящим, светлым своим взглядом. Фернанд вспомнил, что она грозилась умереть, ссли Эдмон умрет и с изнеможением опустиль руки.

— Здравствуйте, мадам Дантес! сказал Кадрусь. Марседес важно поклонилась.

— Прошу не величать раньше времени, возразила ова: у нас говорять, что беду накличешь, если станешь называть невесту жениховым именем. Теперь я еще, покуда, просто Мерседес.

Надо простить доброго соседа Кадруса, милал, сказал Дантес: ведь он не многим и ошибся.

Так свадьба скоро, мосьё Дантес? спросил Дан глар.

— Поторопимся, сколько будет можно, мосьё Данглар. Сегодня обо всем договоримся у моего отца, а завтра или после завтра дадим обел, здесь, у дали Панфила. Я надеюсь, что друзья мои все булут. Это значить, что вы приглашены, мосьё Данглар, и ты тоже, Калрусь.

А Фернанд? вскричал Кадрусе с нелепым хохотом: Фернанд тоже?

— Брат моей жены-мой брат, отвечал Дантес: и мае и ей будет жаль, если он в такую минуту отстанет от нас.

Фернанд раскрыл рот, но голосу не стало. Он не мог проговорит ни слова.

Сегодня сговор, завтра свадьба! Черт возьми, как вы спешите, капитан! вскричать Данглар.

— Данглар, возразил Эдмон улыбаясь: я попрошу вас, так же как Мерседес просила Кадруса, не величайте меня раньше времени, чтобы не накликать беды.

— Извините. Так я просто скажу: черт возьми, как вы спешите, мосьё Дантес! Ведь времени впереди еще довольно: Фараон раньше трех месяцев в море не пой деть.

— Как же не торопиться быть счастливым, любезный друг? Кто долго терпел и страдаль, тому плохо верится в счастье. Нужно, чтоб по-скорее доказано было. Ктому же, мне после свадьбы еще нужно съездить в Париж.

— А! в самом деле?... в Париж? Вы, кажется, ве первый раз едете в Париж?

— В первый.

— По делам?

— Не по своим. Последнее поручение нашего добрагю капитана Леклерка.

A! вот что! Ну, счастливый путь.

— Благодарю, отвечал Дантес с дружеским покло ном.

Мерседесь тоже мило кивнула и молодые люди весело продолжали путь.

— В Париж? говорил про себя Данглар, провожая их глазами: в Париж… по поручению капитана Леклерка… вероятно, затем чтобы отдать письмо, которое дал капитан… а может быть и другие письма… может-быть с Эльбы… Га! чудо!... бесподобная мысль! клянусь честью, чудесная мысль! Погоди, капитан Дантес, погоди, дружок!... еще будешь, либо нет, стоять на списке Фараона под номером первым!

Фернанд, бледный как смерть, дико смотрел в землю. Кадрус бессвязно мурлыкал застольную песню. - Эта свадьба кажется, не всех радуеть, мосьё Фернанд! сказал Данглар.

нец.

Она приводить меня в отчаяние, отвечаль Катало

Так вы любите Мерседесь?

С тех пор как знаю ее.

И вы здесь рвете на себе волосы, виесто-того чтобы поискать, чем горю помочь? Кой чорть! Я не думаль чтобы Каталонцы были так смирны.

нием.

Что же мае делать? вскричаль Фернанд с отчая

Почем мне знать? Да и какое мне дело? Ведь пел влюблен в Мерседесь, а вы. Что делать! Ищите и най

— Да я хотел убить его, но она сказала, что сбросится с Моргью, если с женихом случится несчастие.

Ба! эти вещи говорятся, но не делаются.

Вы не знаете Мерседесь, мосьё Данглар: если она что сказала, так будет и сделано. Но прежде чем она умреть, я лучше сам умру.

Вот любовь, так уж любовь! вскричаль Кадрус хриплым голосом: право, любовь… или я никогда не видывал любви.

— Послушайте, Фернанд, сказал Данглар, вы, мне кажется, добрый малый и я желал бы помочь вашему горю, но…

— Ну-ка, посмотрим! вскричал Кадрусь: как ты поможешь… посмотрим…

Любезный, ты полупьян. Доканчивай бутылку, со всем улажешься. Пей и не мешайся не в свое делю. Кадрус, по обычаю хмельных, пустился доказывать свою трезвость и потребовал еще вина.

— Так вы сказали? спросил Фернанд, с жадностью выжидая конца прерванной речи.

Что я сказал? Я уж и не помню. Этот пьяница, Кадрус, сбил меня с толку.

Вы сказали, что желали бы помочь мне, но, приба вили вы…

— Да; но, прибавил я, для этого довольно будет и того, если Дантес не женится на Мерседес. Убийство тут вовсе не нужно.

Только смерть разлучит их, возразил Фернанд. - Ты, дружище, рассуждаешь как устрица! вскричал Кадрус: вот, спроси Данглара: он малый тонкий, плут, разбойник. Он тебе докажеть, что ты врешь. Доказывай, Данглар! Я поручился за тебя. Доказывай, что Дантесу не нужно умирать. Оно и жаль было бы. Дантес добрый малый… я люблю Дантеса… Дантес! за твое здоровье, Дантес!

Фернанд с нетерпением вскочил.

— Пусть его болтает, сказал Данглар удерживая молодого человека: впрочем, как он ни пьян, а правду говорит. Дантесу не нужно умирать. Разлука отчуждает не хуже смерти. Предположите только, что Дантеса и Мерседес разлучит стена темницы, и могильного камня не нужно.

— Да, но из темницы можно выйти со-временем, перебил Кадрусь, который с остатками своего смыслу старался уцепиться за разговор: а когда кто выйдет из темницы, да еще называется Дантесом, так можети отомстить.

Пусть отомстить! проворчал Фернанд.

— А позвольте, продолжал Кадрус: за что же Дантеса посадят в темницу? Ведь он не вор, не мошенник, не убийца!

— Молчи, Кадрусь!

Я не хочу молчать! Я хочу знать, за что Дантеса посадят в темницу. Я люблю Дантеса… за твое здоровье, Дантес!

И он опять проглотил стакан вина. Данглар следил за успехами его опьянения и потом опять обра тил ся к Каталонцу.

— Ну, что? понимаете вы, что смерти не нужно? спро сил он,

Понимаю, но каким же образом засадить его?

Каким образом! Поискавши, можно найти. Но… кой черт, я мешаюсь в ваше дело? Что мне за надобпость?

Не знаю, есть ли вам надобность, возразил Фернанд, схватив его за руку: но я вижу и знаю, что вы имеете причину ненавидеть Дантеса. Кто сам ненавидит, тот не обманется насчет чувствованиии другого.

Я? имею причину ненавидеть Дантеса? Никакой! клянусь честью! Я увидел только, что вы несчастны; ваше горе возбудило во мне участие, вот и все. Но если вы думаете, что я действую по собственному побуждению и для себя, так прощайте, любезнейший. Вынутывайтесь сами, как знаете.

Данглар встал.

— Нет, нет, постойте! вскричали Фернанд удерживая его: какое мне дело, ненавидите вы Дантеса или нет. Я ненавижу его, я… и я не таю этого. Найдите мне средство и я исполню… лишь бы не было убийства, потому что, если убить Дантеса, Мерседесь тоже лишить себя жизни.

Убить Дантеса? вскричаль Кадрусь, подняв голову и посматривая мутными глазами то на Данглара, то на Каталонца: кто говорит, убить Дантеса!... Я не хочу… я не позволю! Дантес сегодня предлагал мне денег в долг, так же как я ему одолжал прежде… Я не хочу чтобы убили Дантеса!

Кто же говорит об убийстве, сумасшедший! возразил Ланглар: дело идет просто о шутке. Пей за его здоровье и оставь нас в покое.

— Да, да!… за здоровье Дантеса! говорил Кадрус опоражнивая и опрокидывая стакан: за здоровье… за...

32…

— - Какое же средство… средство? спросил Фернанд- А сами вы не нашли еще?

— Нет. Вы взялись.

— Правда. Французы пользуются этим преимуществом перед Испанцами. Испанцы только обдумывают; изобретают

Французы.

Так изобретайте же! вскричал Фернанд с нетерпением. - Мальчик! кликпуль Данглар: перо, чернил и бу маги!

— Это на что? спросил Фернанд между тем как мальчики исполнял приказание.

— А вот увидим, отвечал Данглар.

— Увидим! прибавил Кадрусь, ударив кулаком по принесенному листу бумаги: когда посмотришь… да подумаешь... перо, чернила, да лист бумаги!... Этим скорее убьешь человека чем тогда, когда подстережешь его в лесу или на большой дороге. Я всегда боялся пера и чернилицы, больше нежели ножа или пистолета.

— Вишь, как пьяный-то рассуждаеть! сказал Данглар: налейте ему еще, Фернанд.

Фернанд налил и Кадрус потянулся за стаканом. - Ну, что же? спросил Каталонец, видя, как последний рассудок портного тонет в вине.

— Ну, вот, продолжал Данглар, положим например, что Дантес воротился из путешествия, в котором приставал сначала в Неаполь, а потом на остро ве Эльбе, как оно и было, и положим, что на него донесуть королевскому прокурору как на бонапартиста… - Я донесу! вскричал молодой человек.

— Да! но тогда вас заставят подписать донос, вас поставять на очную с обвиненным. Я, правда, могу снабдить вас всеми нужными доказательствами, однако ж Дантес не вечно же останется в темнице. Когда-нибудь его освободят и тогда-горе доносчику.

— О! мне только и нужно! Пусть он схватится со мной! А Мерседесь?

— Да… правда.

— Нет, уж если решиться на это, так лучше просто взять вот такое перо, обмакнуть в чернила да и наппсать левою рукой вот такой донос.

И Данглар, сопровождая правило примером, написал левою рукой следующие строки, которые передал Фернанду, а тот вполголоса прочитал:

«Господин королевский прокурор, через преданного Престолу и церкви друга, сим извещается, что некто Эдмон Дантес, штурман на купеческом корабле Фараоне, прибывшем сегодня утром из Смирны через Неаполь и Порто-Феррано, имел поручение от Мюратак хищнику престола, а от того везете письмо к обществу бонапартистов в Париже. Доказательства его преступления можно найти при нем или в квартире его отца или в его каюте, на Фараоне».

Вот так мщение будет иметь какой-нибудь смысл и вы в безопасности, сказал Данглар: дело пойдет само собою. Стоит только сложить это письмо, вот так, и надписать адрес: «Господину королевскому прокурору» и дело кончено.

И Данглар шутя написал адрес.

— Да, дело кончено! вскричал Кадрус всё еще побеждая свое опьянение: кончено!… Только ведь это бу дет подлость.

Он потянулся за письмом, Данглар отодвинул. - И, полно! сказал он: кто же говорит, что и сде лають. Ведь я только пошутил! Я только говорю, что можно было бы сделать, если бы Дантес был бонашартист. Но и в таком случае мне первому было бы жал Дантеса… Он добрый, хороший человек... Зато вот... видишь?…

Он взял письмо, смял и бросил в угол. - Да, вот так-то!… конечно… Ведь Дантес мне друг. Я не хочу, чтобы ему сделали зло.

Помилуй! кто же делает ему зло? Уж, конечно, не я и ни Фернанд, сказал Данглар, взглянув на моло даго человека, которого глаза были устремлены в угол, на смятое письмо.

Потом Данглар не без труда уговорил Кадруса идти домой. Они пошли. Каталонец остался.

На другой день погода была прекрасная. Солнце взошло ясно, великолеино.. Свадебный пир Эдмона и Мерседесь готовился в той же сельской ресторации, где мы уже видели беселку. Стол был накрыт в большой свет лой комнате, в нять или шесть окон. Обед назначен был в полдень, но с одиннадцати часов перед крыль цом уже прохаживалась толпа нетериеливых и любопытных. Это были матросы с Фараона и несколько солдатов, товарищей Дантеса. Все щеголяли в лучших своих праздничных нарядах. Носился слух, что в

хозяева Фараона будут на свадьбе у штурмана. Это та- кая честь, что никто почти не хотел верить. Однако - пришел Данглар с Кадрусом и подтвердил известие. Вскоре потом прибыл и сам Морель. Это в свою очередь подтвердило уже и слух, что Дантес будет капитаном Фараона. Матросы душевно обрадовались, потому что любили и уважали Дантеса. Они встретили Мореля с громким ура. Потом прибыли жених и невеста, и ее подруги, и старик Дантес, и другие гости. С ними и Фернанд. Встретились, поздоровались и уселись за столь. Все шло как следует, — спачала тихо, потом погромче, по-громче и, наконец, очень громко, очень шумно. Говор, шутки, остроты и смех перекрещались с поздравлениями и торжественными тостами. Дантес приметил, что исправляющие должность распорядителей не очень исправны и надежны, и, как добрый хозяин, сам помогаль, где нужно. Мерседес видела только его, своего Эдмона, да еще повременам поглядывала на стенные часы с кукушкой, потому что в два часа назначено было идти к меру горда Марселя для заключения брачного договору, а оттуда в церковь. Справляя все это в один депь, Дантес грешил против обычая. Но ему нужно было на другой же день отправиться в Париж и он спешял только упрочить за собою свое счастье. Насчет сокращения пиров он успокоил Кадруса и других товарищей, которые рассчитывали, что приглашены на сгопор или девичник, а попали на свадьбу. Дантес обещаль задать другую ппрушку по возвращении из Парижа. Кадрус был в восхищении. Данглар наблюдаль за Фернандом, который, песмотря на свое звание дружки, вовсе не занимался своими обязанностями. Он то бледвел, то багровел, поминутно поглядывал на дверь и при малейшем неожиданном шорохе вздрагиваль. Морель беседовал со стариком Дантесом.

— Пора, кажется, сказала наконец Мерседесь, дернув Элмона за руку: вот уже без десяти минут два. - Пора, пора! отвечал Дантес и с живостью встал.

Пора, пора! повторили вставая некоторые гости. Другие еще не могли оторваться от своих стакановили от беседы, в которой слушали больше собственные чем чужия речи. В то же самое время послышался глухой шум под окнами. Данглар взглянул на Фернанда, тот вздрогнул и вскочил. Шум приблизился. На крыльце зазвенели ружья. Пирующие вдруг с изумлением притихли. Они не успели еще спросить себя, почему и на что обратили внимание, как послышались три удара в дверь.

— Именем закона! вскричал громкий голось. Никто не отвечал.

Дверь отворилась. Вошел коммиссар. За ним сержант и четыре солдата с ружьями. Изумление и беспокойство гостей превратились в ужас.

Что такое? что случилось? спросил негоциянт Морель подходя к коммиссару, которого знал лично: это, конечно, какое-нибудь недоразумение?

Если туть есть недоразумение, так оно, конечно, скоро и объяснится, мосьё Морель, отвечал коммиссар: между тем я должен исполнить данный мне приказ Кто из вас, господа, Эдмон Дантес?

Все глаза обратились на молодого человека, который вздрогнуль, однако ж сохранил достоинство, выступильи сказал:

— Я, господин коммиссар: что вам угодно?

— Эдмон Дантес, продолжал тот, от имени зако на, я арестую вас.

— Арестуете? повторил Дантес, слегка побледиев но за что же вы арестуете меня?

Не знаю. На допросе, вероятно, вам скажуть. Морель понял, что в таком положении делать нечего. Коммиссар на службе не человек: это - статуя закона, холодная, глухая, немая. Но старик Дантес бросился к чиновнику. Есть вещи, которых матери и отцы ни как не могут понять. Старик просил, умолял, плакал все напрасно. Однако ж отчаяние его тронуло коммиссара. он: может-быть, ваш сын забыл исполнить какие-нибудь предписания, таможенный или карантинные. В таком случае беда не велика. Он отдасть нужные показания и будет освобожден.

Успокойтесь, сказал он:

Что это значить? грозно спросил Кадрус ДанглаПра, который разъигрывал удивленного.

— Почем я знаю? отвечал Данглар: я так же как и ты, вижу, что делается, не понимаю и удивляюсь. Кадрус искал глазами Фернанда. Его уже не было. Тогда вся сцена, происходившая накануне, в беседке, с ужасающею ясностью обновилась в памяти портного. - О! о! вскричал он хриплым, глухим голосом: это уж не тали шутка, о которой ты вчера говорил, Данглар? Но, горе шутникам! Это плохая шутка!

— То была шутка и осталась шуткой, возразил Данглар: ведь ты знаешь, что я разорвал бумагу…

— Нет, ты не разорвал! ты просто смял и бросил в угол.

— Молчи, ты ничего не знаешь… ты был пьян. - Гле Фернанд? спросил Кадрусь.

— Не знаю. Вышел, верно.

Между тем Дантес пожал руки друзьям, успокоиВая поцеловал в лоб невесту и вышел окруженный Конвоем. Перед крыльцом стояла карета. Дантеса поСадили. Потом сел коммиссар и двое солдать. Дверцы захлопнулись и карета покатилась в Марсель.

— До свидания, Мерседес! кликнул еще раз Дантес, махнув рукой в окошко.

Но Мерседесь уже не слышала. Она сидела в углу и рыдала.

— Подождите меня здесь, сказал Морель: я съезжу в город, узнаю, что это такое, и привезу вам весть.

— Поезжайте! поезжайте! вскричали все в один го- Мос: да возвращайтесь по-скорее.

— Когда Морель уехал, между оставшимися воцарилось на время мертвое молчание оцепенения. Старик Дантес Мерседес уединились каждый в свое собственное горе. Но наконец глаза их встретились. Они узнали друг Аруга, как две жертвы, пораженные одним ударом, и бросились в объятия. Потом вошел Фернанд. Он налил себе стакан вина, выпил и сел. По случаю он попал на стул, который стоял подле Мерседес. Фернанд вздрогнул и отодвинулся.

T. LXXII. - Огд. И.

— Это он! сказал Данглару Кадрус, который не спускал глаз с Каталонца.

Не думаю, отвечал Данглар: он слишком глуп. А может быть и он. Во всяком случае грех падает на того, кто его совершил.

Ты не говоришь о том, кто присоветовал? спросил Кадрус.

И! Боже мой! если отвечать за все, что скажешь на ветер…

— Да! и что с ветру упадает остреем вниз! Между тем гости разделялись на группы и старались объяснить происшествие.

А вы, Данглар, как думаете? спросил один из гостей.

контрабанду.

Я? я думаю, он, бедняжка, провез какую-нибудь Но в таком случае и вы должны знать, Дангларь. Ведь вы приказчик и были на том же корабле.

Я на корабле знаю только свое дело. Мое дело принять товары и беречь до сдачи. Я знаю, что мы нагрузились хлопчатою бумагой; в Александрий приняли товар от Пастрета, в Смирне от Паскаля. Больше я ничего не знаю.

Прошло часа два.

Бдеть! едеть! Морель едеть! вскричал вдруг кто-то.

Мерседес и старик Дантес пошли встречать него циянта на крыльце. Морель был очень бледен. — Ну, что? вскричали все в один голос.

Ничего не мог сделать, друзья мон, отвечал Мо рель, печально опустив голову: дело опаснее нежели мы думали.

О! мосьё Морель, ведь он невинен! вскричала

Мерседес.

И я думаю, но его обвиняють. В чем же, в чем?

— В том, будто он агент бонапартистов. Мерседес вскрикнула, окружающие попятились. В то время, во Франции, быть бонапартистом значило быть величайшим политическим преступником, которому грозила смерть или вечное заточение.

Ты обманул меня, Данглар, шептал Кадрус, отведя приятеля всторону: шутка твоя съпграна вполне. Но я не хочу, чтобы этот почтенный старик и бедная девушка умерли с горя. Я сейчас все открою.

— Молчи, несчастный! вскричал Данглар, схватив Кадруса за руку: молчи! или я не поручусь и за тебя. Почему ты знаешь, что Дантес не в самом деле бонапартист? Он приставал на Эльбе и целый день пробыл в Порто-Феррайо. Если у него найдут какие-нибудь бумаги, если его уличать, то всякий, кто за него вступится, будет обвинен как сообщник.

Эгоизм тотчас раскрыл Кадрусу всю основательность этого рассуждения. Он посмотрел на Данглара глазами, блуждающими от ужасу и страдания, и вместо одного шагу вперед ступил два назад.

Так подождем, что будет, проговорил он с трудом.

— Подождем, прибавил Данглар: если Дантес невинен, его освободят; если виновен, так бесполезно вступаться за бунтовщика.

— Выйдем отсюда… я не могу долее оставаться. - Пойдем. Нам здесь нечего делать.

Они ушли. Фернанд сделавшись опять единственною опорой бедной Мерседес, взял ее под руку и повел домой. Эдмоновы друзья проводили старика Дантеса, который едва держался на ногах. Скоро молва о задержании Молодого штурмана разнеслась по всему Марселю.

Между тем Дантес уже был в кабитене королевского прокурора.

— Кто вы? как вас зовуть? спросил исправляющий должность королевского прокурора, Жерар де-Вильфор, Когда привели к нему обвиненного в сообществе с Бонапартистами.

— Имя мое — Эдмон Дантес, отвечал молодой челоек спокойно глядя на мрачное и грозное лицо судьи: я штурман на купеческом корабле Фараоне, который приПадлежить негоцианту Морелю с сыном.

Ваш возраст?

— Двадцать лет.

Что вы делали в ту минуту, когда вас задержали? Я был на девичнике у моей невесты, отвечал

Дантес слегка задрожавшим голосом.

Противоположность той минуты радости и грозной сцены суда была слишком резка, так резка как противоположность мрачного, холодного лица королевского прокурора и светлого, счастливого лица невесты.

На девичнике у своей невесты? повторил прокурор и сердце его невольно вздрогнуло.

— Да, я женюсь на девушке, которую уже три года люблю.

Хотя Вильфор был человек, что называется бесстрастный, если не называть страстью чрезмерное честолюбие, — однако ж его поразило сходство положения подсу димого с его собственным положением. Задрожавший голос Дантеса, захваченного посреди счастия, нашел отголосок в его душе. И он тоже собирался же ниться, он тоже был счастлив, и его счастье нарушили, затем чтобы содействовал к уничтожению радости человека, который подобно ему уже достигал цели сердечных желаний. Его самого отозвали для допросу в ту самую минуту, когда сидел за столом, па девичнике у своей невесты. «Это философическое сбли жение, думал он, будет очень эффектно, когда я ворочусь в гостиную маркиза де-Сен-Мерана». И он стал обдумывать план ораторской речи, с антитезами, риторическими фигурами и звучными фразами, которыми надеялся собрать дань рукоплесканий. Вильфор был красноречив и любил торжествовать своим красноречием. Тщеславная мысль его о новом случае показать себя, произвела некоторую остановку в допросе.

— Продолжайте! сказал он спохватившись.

Что прикажете продолжать? простодушно спросил Дантес.

— Правосудие требует отчетливого показания. — Потрудитесь объяснить мне, о чем я должен дать правосудию показание и я скажу все, что знаю. Только, при бавил он с улыбкой, предупреждаю вас, я не много

— Меня записали-было в военную морскую службу в ту самую минуту, когда он пал.

— Говорят, ваши политические мнения неумеренны. - Мои политические мнения? Ах, Боже мой!... я… стыдно сказать… я до-сих пор еще вовсе не имел ни какого политического мнения. Мне едва минуло двадцать лет; я ничего не значу; мне не предстоить играть ни какой роли; все планы моего честолюбия ограничиваются местом на купеческом корабле у Мореля, которому я обязан всем, что имею в настоящем и будущем. Таким образом все мои мнения, не политические, а частные, заключаются в трех чувствах: я люблю моего отца, уважаю мосьё Мореля и обожаю Мерседес. Вот все, что я могу показать правосудию. Вы видите, что это очень мало интересно для него.

По мере того как Дантес говорил, Вильфор, глядя на его открытое, благородное и кроткое лицо, вспоминал о словах Ренаты де-Сен-Меран, своей невесты, которая, отпуская его на допрос неизвестного еще преступника, ради любви своей, ради торжественного дня, умоляла быть снисходительным, милосердым. Он вспомНил, что прощаясь с невестою дал себе слово на этот раз, для любви, пожертвовать даже самым редким случаем употребить свое победительное красноречие и удовлетворить самолюбие. Впрочем, сдержать это слово и исполнить просьбу было не трудно. По привычке водеть преступления и преступников, Вильфор, в каждом слове Дантеса открывал доказательство невинности. В самом деле, этот молодой человек, почти мальчик, простодушный, откровенный, красноречивый, — тем краспоречием сердца, которого никогда не найдешь, если станешь искать, - исполненный любви ко всем, потому что был счастлив, распространял нежные чувства своего сердца даже на своего судью. Несмотря на суровую строгость Вильфора, Эдмон говорил без робости, а между тем кротко и с какою-то нежною лаской в каж

дом взгляде, в каждом движении и в каждом звуке голосу.

Вы знаете, у вас есть враги? спросил прокурор. - Враги? с удивлением возразил Дантес: мое положение так незначительно, что, я думаю, у меня не может быть врагов-завистников. Что ж касается до моего нраву, может-быть, немножко горячего, то я всегда старался смягчать его в сношениях с подчиненными. У меня под командою двенадцать человек матросов. Не угодно ли спросить у них: они вам скажуть, что любять и уважают меня, не как отца, — на это я слишком молод, — а как старшего брата.

— Но, может быть, завистники всё-таки есть. Вы назначены в капитаны. Это-место довольно значительное в вашем состоянии и особенно в ваши лета. Вы женитесь на хорошенькой девушке, которая любит вас, этосчастие довольно редкое во всех состояниях. В обоих этих отношениях довольно поводов к зависти.

— Да, вы правду говорите, и вы, конечно, лучше меня знаете людей. Но эти завистники у меня должны быть в числе моих приятелей и я признаюсь вам, что лучше желаю не знать их, чтобы не быть вынужденным ненавидеть.

— Напрасно! Человек должен по возможности стараться видеть ясно вокруг себя. Вы, как мне кажется, достойный молодой человек. Чтобы помочь вам найти объяснение, я готов даже уклониться от обыкновенных правил судебного следствия. Я сообщу вам донос, по которому вы приведены сюда. Вот он. Узнаете вы этот почерк?

Дантес прочел поданную записку и лицо его омра чилось.

— Нет, сказал он: я не знаю этой руки. Это какая-то необыкновенная. Видно старание скрыть настоящий почерк. Однако ж рука бойкая. Я очень счастлив, прибавил он, с признательностью взглянув на Вильфора: я очень счастлив, что имею дело с таким добрым человеком как вы, господин прокурор, потому что мой завистник-настоящий и злой враг.

По молнии, которая сверкнула в глазах молодого человека, Вильфор увидел всю пылкость и всю могучесть, которые скрывались под первою кротостью.

— Теперь, продолжал прокурор, отвечайте мне откровенно, не как подсудимый своему судье, а как человек поставленный в затруднительное положение отвечаеть человеку, который принимает в нем участие. Что тут справедливо, в этом безъименном доносе? Вильфор с отвращением бросил записку на стол. - Все и ничего, господин прокурор, отвечал Дантес: клянусь честью моряка, клянусь моею любовью къМерседес и жизнью моего отца, я скажу вам всю правду. - Говорите.

По отъезде из Неаполя капитан Леклерк вдруг заболел. У него сделалось воспаление в мозгу. Лекарей на купеческих кораблях не бывает, а останавливаться капитан нигде не хотел, потому что спешил на Эльбу. Однако болезнь его так усилилась, что на третий день он призвал меня и сказал: «Любезный Дантес, поклянитесь мне честью исполнить все, что я вам накажу. Дело очень важное.»-Клянусь, капитан, отвечал я. - «Слушайте же, продолжал он: по смерти моей, начальство над судном естественно перейдет к вам, как к штурману и старшему после меня. Идите на остров Эльбу, пристаньте в Порто-Феррайо, спросите великого маршала и отдайте ему этот пакеть. Можетъбыть вам дадут там другое поручение. Исполните его свято, Дантес. Мне следовало, но, вы видите, я умираю. Вот перстень, который вам стоит только показать и вас пустят к маршалу.» С этими словами он вручил мне золотой перстень с каким-то камнем. Через два часа он уже был без памяти, а на другой день умер.

— Что ж вы сделали потом?

— Что сделал бы всякий на моем месте. Просьба умирающего всегда священна, а умирающий капитан Леклерк был сверх-того мой начальник. Я продолжал путь на Эльбу, куда прибыл на другой же день; приказал всему экипажу оставаться на корабле и один со шел на берег. Маршал тотчас принял меня, расспрашивал об обстоятельствах смерти капитана Леклерка, потом дал письмо, которое наказал лично отдать по адресу, в Париже. Я взялся, потому что такова была последняя воля моего капитана. Вчера я воротился в Марсель, на-скоро справил все дела и приготовился съиграть свадьбу, чтобы потом сеездить в Париж. Тут меня арестовали.

— Да, да, все это, кажется, истина, сказал Вильфор: и если вы виновны, так виновны только в неосторожности, но и в неосторожности этой вас оправдывает приказание умирающего капитана. Дайте мне слово, что явитесь по первому требованию и ступайте к вашим друзьям, к вашей невесте.

«Если бы меня теперь видела Рената! прибавил прокурор мысленно: она была бы в восторге.» Так я свободен! вскричал Дантес.

— Да; только отдайте мне письмо.

Оно должно быть у вас здесь, господин прокурор: вот, кажется, мои бумаги, забранные в кають. Тут и письмо должно находиться.

Дантес поклонился и хотел идти.

Погодите, сказал прокурор, погодите; кому былю адресовано письмо?

— Господину Ноартиè, в улице Кокгерон, номер 13. * Гром не поразил бы Вильфора сильнее и неожиданнее этих слов. Он опрокинулся на стул, потом схватил связку бумаг, поспешно перерыл их и достал роковое письмо.

Господину Ноартие, в улице Кокгерон, номер 13! повторял он бледнея более и более. — Точно так, отвечал изумленный Дантес: вы знае те его!

Нет, с живостью возразил Вильфор: верный государев слуга не знается с заговорщиками.

Разве тут дело идет о заговор? спросил Дантес, который после радости, что освободился, начинал приходить в настоящий ужас, больше прежнего: но… во всяком случае, господин прокурор… я вам уже сказал, что мне вовсе не известно содержание бумаг, которые мне поручали.

— Да, возразил Вильфор глухим голосом, однако вы знаете имя того, кому адресовано это письмо.

Оно написано на конверте. Иначе я не знал бы, кому отдать.

И вы никому не показывали этого письма? спросил прокурор читая и беспрестанно изменяясь в лице. - Никому; уверяю вас честью.

— Никто, кроме вас не знает, что у вас было письмо к господину Ноартие?

— . Никто; я один.

И этого… и этого уже слишком много, прошентал Вильфор.

Лицо его более и более омрачалось, по мере того как он приближался к концу письма. Губы побелели, руки дрожали, разгоревшиеся глаза пугали Дантеса. Дочитав письмо, Вильфор опустил голову на руки и несколько времени оставался неподвижен.

Боже мой! что с вами? робко спросил Лантесь. Вильфор не отвечал, но через минуту поднял бледное лицо и еще раз прочитал письмо.

— Вы говорите, что вы не знаете содержания этого письма? продолжал прокурор.

— Клянусь честью, не знаю! отвечал Дантес: но что с вами? вам, кажется, дурно? Не позвонить ли? не позвать ли людей?

— Нет, сударь, вскричал Вильфор, с живостью вскочив: не трогайтесь с места, не говорите ни слова. Здесь я даю приказания, а не вы.

— Извините, сказал Дантес, оскорбленный: я для вас хотел позвать на помощь. Извините.

Мне ничего не нужно. Это минутная дурнота. Думайте о себе, а не обо мне. Отвечайте.

Дантес ждал вопросу, на который бы можно было отвечать, но напрасно. Вильфор опять опрокинулся на стуль, провель холодною рукой по лбу, на котором пот выступил градом, и в третий раз принялся читать письмо. - О! если он знает, что заключается в этом пись ме! думал он: и если он современем узнает, что Ноартие-отец Вильфора, я погиб, погиб навсегда!

— И он от времени до времени взглядывал на Дантеса, как будто хотел врасплох проникнуть в тайноки его души.

— Нет! вскричал он вдруг: нечего колебаться: другого средства нет!

— Но… ради Бога, господин прокурор! вскричал несчастный молодой человек: если вы сомневаетесь во мне, допросите меня, я готов отвечать.

Вильфор сделал усилие над собой, чтобы казаться твердым, и продолжал:

— Дело ваше, мосьё Дантес, гораздо важнее нежели я сначала полагал. Я вижу, что не имею права освободить вас теперь же, как хотел-было. Я должен наперед посоветоваться с товарищами и повести дело установленным порядком. Между тем, вы видели, как я поступал с вами.

О! да, да! благодарю вас! Вы были для меня более отцом нежели судьею, вскричал Дантес.

Вот видите! продолжал прокурор: теперь я должен задержать вас еще на несколько времени… постараюсь недолго… Главная улика против вас это письмо, и… смотрите…

Вильфор подошел к камину, бросил письмо в огон и подождал, пока оно превратилось в пепел. - Смотрите, я уничтожаю его.

O! вскричал Дантес: вы более нежели милосердый и справедливый судья: вы великодушный друг и благоде тель мой.

— Но, выслушайте, продолжал Вильфор: после такого поступка вы, конечно, можете положится на меня? - О, без-сомнения! Приказывайте, я повинуюсь вам во всем безусловно.

— Нет, возразил Вильфор подошедши к молодому человеку: я не приказывать хочу, я хочу дать вам толь ко совет.

Говорите и я исполню ваш совет как приказание. - Вы до вечера просидите здесь, в нашей арестант ской. Может-быть, другой кто-нибудь прийдет допрашивать вас. Скажите все, что сказали мне, но ни слова об этом письме.

— Извольте, я ни слова не скажу.

Вы понимаете, продолжал прокурор, взглянув на бумажный пепел, который еще летал около пламени: вы понимаете, что теперь, когда это письмо уничтожено, ни я не могу, ни вы уже не должны вспоминать об нем. Так молчите же; смело запирайтесь, что знали об нем, и вы спасены.

Я не видал и ничего не знаю о письме, будьте спокойны.

— Хорошо, сказал Вильфор и протянул руку к колокольчику, потом остановился и прибавил: у вас только одно это письмо было?

— Только одно это.

— Поклянитесь.

— Клянусь Богом! сказал Дантес подняв руку. Колокольчик зазвенел. Вошел полицейский коммиссар. Вильфор сказал ему несколько слов на-ухо. Тот кивнул головой.

— Ступайте, сказал Вильфор Дантесу.

Молодой человек поклонился, бросил еще признательный взгляд на судью и вышел с коммиссаром. Едва дверь затворилась за ними, как силы оставили ВильФора: он почти без чувств упал на стул.

Боже мой! сказал он потом: отчего зависит жизнь в счастье. Если бы сам прокурор был в Марселе или если бы вместо меня, исправляющего должность прокурора, призвали следственного пристава, я погиб бы: это письмо… это проклятое письмо низвергло бы меня в бездну! Отец! отец мой! неужели ты всегда будешь помехою моему счастию? неужели я вечно должен бороться с твоим прошедшим?

Потом вдруг неожиданный свет, казалось, мелькнул в его уме и озарил лицо. На искривленных губах обрисовалась улыбка; блуждающие глаза остановились на определенной мысли.

Да! да! вскричал он: это письмо не погубит меня, но сще, может быть, составить мое счастье. За дело, ВольФор! за дело! Не дремли.

Прокурор внимательно и скоро перебрал Дантесовы бумаги и, убедившись, что в них нет ничего важного, взял шляпу и уехал в дом своей невесты.

Между тем полицейский коммиссар и двое жандармов вели Дантеса по длинным темным корридорам, в которых дрожь берет даже тел, кто не имеет ни какой причины содрогаться. Посредством этих корридоров марсельские судебные палаты сообщаются с городскою тюрь мой. После нескольких минут ходьбы и многих изворотов, арестант с конвоем остановился перед железною дверью. Коммиссар три раза стукнул и этот стук прозвучал для Дантеса так, как будто колотили по его сердцу. Дверь отворилась. Жандармы тихонко втолкнули арестанта, который не решался войти. Но вот он переступил за ужасный порог и дверь с звоном затворилась за ним. Он уже дышал другим воздухом, затхлым, душным воздухом темницы.

Его ввели в комнату с железными затворами и решетками, но довольно чистую. Из этого последовало, что вид комнаты не испугал его. Притом слова исправляющего должность королевского прокурора, произнесенные с участием и состраданием, звучали для Дантеса сладким обещанием надежды. Было уже четыре часа и первое число марта. День склонялся быстро. Потемнело. Тогда орган слуху у арестанта усилился насчет органа зрения, оставленного в бездействии. При малейшем звуке или шорохе в корридоре, Дантес с живостью вскакивал и подбегал к двери в уверенности, что идут освободить его. Но дверь не отворялась и несчаст ный опять падал на свою скамью.

Наконец, около десяти часов вечера, когда Дантес уже начинал терять надежду, послышался новый шум, раздались в корридоре шаги, которые приближались к его двери. Ключь загремел в большом замке, тяжелая дверь отворилась и мрачная комната озарилась багровым светом двух факелов. Перед Дантесом заблестели сабли и мушкетоны четырех жандармов. Он оторопел.

Вы за мною пришли? спросил он. - Да.

— Прокурор прислал?

— Вероятно.

— Хорошо. К нему я готов идти.

Убеждение, что его ведут к Вильфору, уничтожало всякий страх у несчастного молодого человека. Он шел спокойно, твердо и сам занял свое место между жандармами. Его вывели на двор и посадили в карету. Он всё еще думал, что его везут к Вильфору. Ночь была темная и сквозь узкое решетчатое окно трудно было рассмотреть улицы. Однако ж через несколько минут Дантес приметил, что приближается к гавани. Наконец карета остановилась у гауптвахты. Сидевший с Дантесом в карете полицейский чиновник вышел, сказал несколько слов дежурному, потом воротился и приказал вести арестанта. Когда Дантеса с надлежа щими предосторожностями выпроводили из кареты, он увидел что весь гаванский караул, человек двенадцать, выстроился в две шеренги от кареты до нижней ступени пристани. Он изумился, что против него выставляют столько вооруженной силы. Солдаты в свою очередь смотрели на него с любопытством и осторожностью. В одну минуту его усадили в лодку, всё с теми же четырьмя жандармами и полицейским коммиссаром. Лодка отвалила и четверо сильных гребцов принялись подвигать се к устью гавани. На условный сигнал с лодки, цепь, запирающая гавань, опустилась и Лодка выплыла в открытый залив. Почувствовав это, арестант обрадовался. Воздух — почти свобода. Дантес полною грудью вдыхал живительные эөирныя волны, напитанные неопределимым и неведомым запахом ночи и моря. Скоро однако ж он вздохнуль. Он плыл мимо подгородных дач, на которых во многих местах светились огонки. А на одной яркий свет лился из целого ряду окон и гремела бальная музыка. Лодка между тем продолжала путь. Гребцы работали неутомимо; жандармы не спускали глаз с арестанта. Вот поровнялась с маяком и стала огибать его.

Но куда же вы везете меня? с удивлением спросил Дантес.

Нет ответу. Несчастный повторил вопрос раз десять. Узнаешь сам, погоди, отвечал наконец один жандарм.

Но скажите же!

Не приказано говорит.

Дантес был полусолдать. Расспрашивать людей, которым начальство запретило отвечать, показалось ему безразсудным. Он замолчал.

Но зато в уме его замелькали самые странные и тревожные мысли. Далеко плыть в такой лодке было нельзя; кораблей в той стороне, куда ехали, не было. Дантес подумал, что его хотять высадить где-нибудь подальше на берег и сказать ему, что он свободен. Его не связали, не сковали. Это был уже добрый знак. Притом Вильфор был так добр и ласков к нему: ведь он сказал, что стоит только не называть имени Ноартиè, так и опасаться нечего. Ведь он собственноручно уничтожил опасное письмо, единственную улику. Дантес ждал и молчал и только опытным глазом моряка старался проникнуть пространство и мрак ночи. Вот миновали остров Ратоно и другой маяк. Вот поравнялись с Каталонскою Губой. Туть арестант напряг все силы своего зрения. Туть жила Мерседес и ему поминутно казалось, будто на темном берегу мелькает неопределенная тень женщины. Вот проехали мимо ресторации дяди Панфила, где Дантес несколько часов назад был счастлив. Теперь и там темно. Во всей каталонской деревне светился только один огонёк. По положению его Дантес определил, что это в хижине его невесты. Мерседес одна не спала. Крикнув по-громче, он мог бы подать весть о себе. Мерседес узнала бы его голось. Но стыд остановил. Что скажуть люди, которые везуть его, если он закричит как безумный. Он только вздохнул и молча продолжал смотреть на огонёк. Скоро и огонёк исчез. Дантес оглянулся и приметил, что шлюбка идет в открытое море. Гребцы заменили весла парусом и шли по ветру. Дантес не

ног долее выдержать неизвестности. Он схватил одного жандарма за руку, уверял в своей невинности и заклинал всем на свете, чтобы сказали только, куда везуть. Ответ был всё тот же: «Не приказано говорит.»

Дантес с отчаянием оглянулся и устремил глаза по тому направлению, куда плыла шлюпка. И вот перед ним возникла из темных волн черная крутая скала, а на ней, как будто продолжение остроугольного кремня, мрачный неприступный замок Иф. Дикий вид темницы, вокруг которой царствует ужас и которая втечении трех сот лет распространяет по Марселю страшные предания, неожиданно явившись, произвел на Дантеса такое же впечатление, какое плаха и топор могут произвести на осужденного.

Боже мой!… замок Иф! вскричал он: зачем же мы туда едем? Неужели меня посадят в замок Иф? Но ведь тут содержатся важные государственные преступники! Я не сделал никакого преступления. Зачто же меня хотят посадить в эту ужасную темницу?... И без всякого суда!… без следствия!… и несмотря на обещание прокурора! Скажите, ради Бога! продолжал он обращаясь к жандармам: что сказал мосьё деВильфор? По чьему приказанию вы везете меня? Ответу не было.

Дантес опустил руки и голову.

— Стой! что ты делаешь? вскричали вдруг жандармы и схватили арестанта в ту самую минуту, когда он, неимоверно быстро вскочивши, стоял уже одной ногой на борту.

Его опрокинули. Он упал на дно лодки и застонал от бешенства.

— Видишь, какой ловкий! вскричал один из жандармов, приставив ему дуло карабина к виску, междутем как другие держали за руки и за ноги: если ты, любезнейший, вздумаешь еще пошевельнуться, только пошевельнутся! я застрелю тебя как собаку. Ведь мы отвечаем за живого, а убит, так и черт с ним, скажуть.