Часть четвертая

С чего прикажете начать, ваше сиятельство? спросил Бертуччьо, приступая к рассказу.

знаю.

С чего хочешь, отвечал Монте-Кристо: я ничего не

Я думаю однако ж, что аббат Буссони говорил вашему сиятельству…

— Да, конечно, говорил кое-что, но с тех пор прошло семь или осемь лет. Я ничего не помню. Говорис начала.

«Это было в 1815 году, начал рассказывать Бертуччьо: у меня был брат. Он находился на службе у императора, в полку, набранном из одних Корсиканцев. После ватерлооского сражения, когда армию распустили, он, раненый и с чином поручика, отправился в Ним T. LXXIII. - Отд. ИИ, и писал мне, чтобы я выслал ему денег на проезд на родину. Я тогда жил в деревне Рольяно, занимаясь своим промыслом…

— Контрабандиста, прибавил граф.

— Да, что ж делать? Надо чем-нибудь жить. Денег у меня было тогда Франков с тысячу. Я взял пять сот и, чтобы не пересылать, отправился к брату сам. В то время, как вам известно, во всей южной Франции совершались страшные убийства, разбои и опустошения. Шайки разбойников, прикрываясь именем роялистов и приверженцев Бурбонов, резали и губили, в особенности, всех тех, на кого падало хотя малейшее подозрение в бонапартизме. В Ним надобно было пройти, буквально, по лужам крови. На каждом шагу попадались обезображенные трупы и пожарища. При виде этих опустошений, я содрогнулся… не за себя: мне, простому корсиканскому рыбаку, нечего было бояться, но за брата, бонапартиста, который возвращался из лоарской армин, в эполетах наполеоновского офицера. Я побежал к трактирщику, которому брат просил меня прислать деньги для передачи. Предчувствие не обмануло меня. Брать только-что накануне прибыл в Ним и был уже убить у самого порогу трактира. Я всячески старался отъискать убийц, но никто не мог или не смел назвать мне их. Я обратился к правосудию и явился к нимскому королевскому прокурору.

— Точно как. Вильфор тогда только-что занял это место. Прежде он был помощником прокурора в Марсели и получил это место за усердие к службе: он, говорят, первый донес правительству о высадке императора…

— Далее. Так ты пришел к прокурору? — Да, и говорю: брать мой убить вчера на одной из улиц Нима; я не знаю, кем, но вы можете узнать: это ваше дело, вы здесь глава правосудия.

— Кто был твой брат? спросил прокурор.

— Поручик корсиканского баталиона. - То есть, на службе у Похитителя.

На службе во Французской армии.

— Ну, так что ж? Он носил шнагу и погиб от шпаги.

Нет, он погиб не от шпаги, а от ножа убийцы. Что ж мие делать?

Вы должны отъискать убийц и судить их. — Это невозможно, да и бесполезно. Твой брать, вероятно, дрался с кем-нибудь на дуели. Все эти отставные солдаты склонны к своеволию и запальчивости; во время империя, это сходило им с рук, а теперь не всегда удается, потому что наши «Южные» не любят ни солдат ни своеволия.

Господин прокурор, возразил я: не для себя прошу, а за бедную жену моего брата. И ей собственно нужно не мщение, а обезпечение. Если теперь со мной тоже случится какое-нибудь несчастие, она умрет с-голоду. Доставьте ей хоть какой-нибудь пансион от правитель ства.

— Твой брать сделался жертвою политического переворота, так же как и многие другие. Правительство вовсе не виновато в его смерти, не говоря уже о том, что он служил другому правительству. Это во-первых; а во-вторых, если бы мы стали судить все насилия, какие совершены партизанами Похитителя над приверженцами короля, когда власть была в их руках, то твой брать, может-быть, давно уже был бы приговорен к смертной казни. Он убит без суда. Это очень естественно: это совершилось по закону и праву сильных.

Возможно ли? вскричал я: и это вы мне говорите?... вы, судья?

Какой съумасшедший народ эти Корсиканцы! вскричал Вильфор с усмешкою: они всё еще полагають, что их соотечественник царствуеть во Франция. Ты немножко опоздал, любезнейший: надобно было прийти покрайней-мере двумя месяцами раньше. Теперь уже поздно. Ступай же, по-добру по-здорову, убирайся отсюда; а нето прикажу проводить. Мне некогда с тобой разговаривать.

«Что мне было делать? Я попытался-было упросить его, сделать что-нибудь для несчастной вдовы. Нет! Ни ка кие просьбы не трогали этого человека. Я замолчал, потом подошел к нему по-ближе и сказал вполголоса: Послушайте же, господин прокурор: вы, кажется, знаете Корсиканцев, так стало-быть знаете также, что они крепки на слово. Вы находите, что брать мой убить посправедливости, потому что он был бонапартист, а вы роялист. Так я же вам скажу, что я, такой же бонапартист, я убью вас. С этой минуты я объявляю вам вендетту. Берегитесь же, как можете, потому что когда мы с вами встретимся еще раз, так вам уже не

долго жить.

«Сказав это, я убежал прежде нежели прокурор успел опомниться.

О-го! прошу покорно! вскричал Монте-Кристо: ты, Бертуччьо, с своею честною и степенною рожей, изволил делать такие штуки, и с кем же? С королевским прокурором! Знал ли он по крайней мере, что такое вендетта?

— Верно, знал, потому что с той минуты уже не выходил со двора один, окружил себя всеми возможными предосторожностями и выпустил на меня целую стаю съищиков. Но найти меня им не удалось. Вильфор начал трусить. Он опасался долее оставаться в Ниме и перепросился в Версаль. Но для Корсиканца, который поклялся отомстить врагу, расстояния не существують. Важно для меня было не только убить Вильфора: на это я нашел бы сотни случаев; но надобно было ухитриться так, чтобы самому не попасться. Целые три месяца я беспрерывно всё следил за ним. Он не сделал в это время ни шагу, без того, чтобы взор мой не проводил его. Наконец я приметил, что он тайно посещает Отёль, и именно этот дом. Он обыкновенно приезжал сюда верхом и оставлял лошадь в трактире, а сам входил через эту садовую калитку… Вон, там, в углу.

Монте-Кристо кивнул, в знак, что различает в темноте указанную калитку.

«Мне уже не зачем было жить в Версали, продолжал Бертуччьо: я переселился в Отёль. Здесь, в этом доме, я положил исполнить обет мести. Дом этот принадлежал тестю Вильфора, маркизу де-СенъМерану, который сам жил в Марсели, а отёльский дом, как ненужный, отдавал в наем какой-то молодой баронессе. Однажды вечером, глядя через забор, я - увидел ее в саду. Она прогуливалась одна и часто поглядывала на калитку. Я понял, что она ждеть Вильфора. Когда она прошла мимо меня довольно близко, я успел рассмотреть ее черты и увидел, что это была молоденькая женщина лет девятнадцати или двадцати, высокого росту, очень хорошенькая и белокурая. Я приметил также, что она была в последних днях беременности. Че• рез несколько минут калитка отворилась. Вошел мужчина. Молодая женщина побежала к нему на-встречу; они нежно поцеловались и пошли вместе в дом. Этот мужчина был Вильфор.

— А женщина? спросил Монте-Кристо: ты не узнал, как ее звали?

— Нет, некогда было. Я мог бы убить Вильфора в - ту же ночь, когда он один возвращался через сад, но я еще не довольно хорошо знал расположение сада и дому и опасался, что не успею скрыться, если неравно мне не удастся убить врага сразу и на крик его соегутся люди. Через три дня потом я увидел, как отсюда выехал верховой слуга и поскакал во всю прыть по дороге к Севру. Я догадался, что он послан в Версаль, и не ошибся: часа через три он воротился, весь в пыли. Вслед за ним, человек в плаще, пешком, подошел к садовой калитке и затворил се за собою. Хотя я не разглядел лица, однако по биению своего серд-ца узнал Вильфора и перелез через забор в сад. Калитка была заперта изнутри, но ключ остался в замке. Я мог уйти свободно. Удостоверившись в этом, я вынул из кармана нож, ощупал острее и скрылся в кустарник, мимо которого Вильфор должен был возвращаться.

«Это было в конце сентября. Ветер дуль холодный. Луна изредка просвечивала сквозь быстро проносившияся облака и освещала песчаные дорожки, но не могла проник нуть в тенистый кустарник, где я сидел. Только ветер шумел в листьях над моей головой. Вдруг посереди этого шуму мне послышались стоны. Но я вспомнил, что, говорят, всякому, кто замышляет недоброе, в последние минуты чудятся глухия стечания в возду хе. Прошло два часа, впродолжении которых я почти беспрерывно слышал таинственные зловещие звуки. Наконец пробило двенадцать. С последним ударом часов окно над потаенною лестницей, по которой мы сошли сюда, слабо осветилось. Дверь отворилась и ВильФор вышел. Он был один. Настала страшная минута. Но я так давно приготовился к ней, что ни сколько не смутился. Я ждал Вильфора; но он отправился не к калитке, а миновав кустарник в нескольких шагах от меня, пошел прямо через этот лужок. При свете луны мне показалось, что он вооружен, но после я рассмотрел, что у него был просто заступь. У куртины, посередине луга, Вильфор остановился, откинул плащ, положил что-то на землю и начал рыть яму. Покуда он работал, я тихонко подполз и увидел, что он зарывает небольшой сундучек, фута в два длины и в один ширины. Я дал ему кончить и, когда он стал затаптывать и разравнивать землю, чтобы уничтожить следы, бросился на него, вонзил нож ему в грудь и вскричал: - Вендетта! Я Джованни Бертуччьо! Смерть тебе за смерть моего брата, а твое сокровище бедной его вдове.

• «Не знаю, расслышал ли он эти слова. Он не испустил ни одного крику. В одну минуту я отрыл сундучок, опять засыпал яму, уничтожил следы и забросил заступ, чтобы не приметили похищения, потом поспешно ушел и, заперев за собой калитку, унес ключ.

— Хорошо! заметил Монте-Кристо: значит, синьор Бертуччьо украсил свое мщение маленьким воровством.

Я сделал это похищение не для себя, ваше сиятельство: я думал облегчить участь бедной вдовы. - Что ж, много было денег в сундучке?

— Это были не деньги, а ребенок. Ребенок?... Ах, да! ты, кажется, говорил мне, что у тебя был воспитанник.

Точно так, ваше сиятельство. Я сперва отдал его в парижский воспитательный дом, но потом Ассунта, моя невестка, захотела взять его к себе. Отдавая его, я, на всякий случай, разрезал одну пеленку на-двое, наискось, чтобы одна половина метки осталась у меня. Метка состояла из двух букв, Н и No, с баронскою короной. По этой метке мы отъискали мальчика, взяли к себе и назвали, по желанию Ассунты, именем Бенедетто. Ассунта надеялась, что за спасение жизни младенца Бог простить мне убиение врага и благословит наш дом. Вышло напротив. Бог, казалось, избрал этого мальчишку именно на то, чтобы наказать меня. Может-быть, и Ассунта виновата, потому что избаловала его, но, как бы то ни было, Бенедетто вышел негодяй из негодяев. Едва начал говорит, он начал лгать, а шести лет от-роду уже украл у соседа червонец. Двенадцати лет он искал себе товарищей только между осьмнадцати и двадцатилетними и, разумеется, между величайшими негодяями в Бастии и Корте. Многие шалости его в то время уже заслуживали более строгого названия, так, что наконец и полиция сделала мне замечание. Я испугался розъисков, в случае если Бенедетто попадется в каком-нибудь проступке, и решился оставить Корсику, а его насильно отдать на какой-нибудь корабль, который бы отправился в далекое путешествие. Добром заставить Бенедетто работать или учиться было невозможно, хотя он обладал прекрасными способностями и, когда, бывало, вздумает, выучивался в час тому, на что другим нужны целые недели. Наказывать его я не мог: рука не поднималась на мальчишку, у которого я убил отца. А Ассунта любила его с какою-то безумною, нелепою страстью и покорялась всем прихотям этого негодного мальчишки. Я решился избавиться от него, услать куда-нибудь по-дальше. Междутем сам я продолжаль заниматься ремеслом контра бандиста, которое было довольно выгодно во время войн и смуть, но по утверждении нового правительства стало хуже, потому что надзор сделался правильнее и строже. Главные действия мои я производил в Лионском Заливе и по берегам Роны до Арля, Бокера и далее. В окрестностях у нас было много складочных мест в доверенных людей, особенно между трактирщиками. В двадцать-девятом году, во время ярмарки, мы только-что прибыли с товарами к Бокеру и не успели приняться за выгрузку, как таможенные окружили нашу лодку. Я успел уйти и скрылся у одного из главных моих поверенных, бывшего портного, по имени Кадруса, который на половине дороги от деревни Бельгард в Бокер содержал гостинницу под фирмою «Гардского Моста». Чтобы ни с кем не встретиться, если в гостиннице есть постояльцы, я перелез через забор и отправился прямо в чулан, в котором мы обыкновенно складывали контрабанду и который отделялся от общей гостиной тонкою перегородкой. В перегородке именно для нас были сделаны небольшие диры, чтобы мы могли видеть, когда есть посторонние.

Только-что засевши в чулан, я увидел через отверзтие в перегородке, что Кадрус воротился откуда-то с гостем. Потом из их разговору я узнал, что это был бриллиянтщик, приехавший на бокерскую ярмарку по своим торговым делам. Кадрус продавал ему большой бриллиянт, полученный от кого-то в наследство. Почему они не порешили свой торг именно в Бокере, я не знаю. Вероятно, бриллиянтщик побоялся купить дорогую вещь у неизвестного и хотел удостовериться, что трактирщик продает свою собственность. Но, видно, бедность дома и всей утвари еще больше привела купца в сомнение и он надеялся воспользоваться подозрением, чтобы выторговать несколько тысяч. Кадрус просил за свой бриллиянт пятьдесят тысяч. Купец давал только сорок. Я видел, как он вынул его из перстня и тщательно взвешивал на маленьких весках.

— Сорок пять, пожалуй, дам, так и быть! сказал он потом, отдавая камень Кадрусу: у меня именно столько денег с собою. Хотите, так берите.

Это не беда, что у вас только сорок пять тысяч с собою. Я ворочусь с вами в Бокер и там получу остальные пять тысяч.

— Нет, больше не дам; и то много. В камне есть грешок, которого я прежде не заметил. Но если уж я сказал сорок пять тысяч, так не хочу от слова отступаться..

— По крайней мере вставьте камень-то в перстень, с горечью сказала Карконта, жена трактирщика.

— Справедливо, справедливо, отвечал бриллиянтщик; он вставил камень на место и опять отдал Кадрусу.

— Хорошо, сказал тот, положив коробочку в карман: другому продадим.

— Конечно, можно другому продать, возразиле купец: но не всякой так скоро купить. Другой не удовольствует ся объяснениями, которые вы дали мне насчет приобретения этой драгоценности. Согласитесь, что глядя на вашу бедность трудно поверить, чтобы у вас мог быть пятидесяти-тысячный бриллиянт. Покупатель имеет право потребовать ясных доказательств, может уведомить полицию; захотять, чтобы вы представили лицо, через которое получили это наследство. Вы говорите, что это какой-то аббат Буссони? Но найдете ли вы этого аббата Буссони? А если и найдете, так дело всё-таки может затянуться. Пока будут производится справки и розънски, вас продержут под арестом. Потом, месяца через три, когда оправдають, вам выдадуть ваш перстень, конечно; но может случиться, что настоящий камень затеряется как-нибудь, а вместо его вам вставят какоенибудь трех-Франковое стеклышко. Вот вам и выгода. Кадрус и Карконта переглянулись.

— Нет, сказал потом Кадрус: мы люди бедные. Нам не из чего терять пять тысяч Франков.

— Как хотите, любезный друг. А денежки-то, право, хороши. Сорок пять тысяч не шутка!

Он вынул из кармана горсть червонцев и звеня поднес их под сверкающие глаза трактирщика. В душе Кадруса видимо происходила жестокая борьба. Он вертел и перевертывал в руках коробочку, которая уже казалась ему не столь ценною, когда он увидел наличныя деньги.

Что ты скажешь? спросил он шопотом у жены, отведя ее всторону.

Отдай, отвечала она так же: если этот жид воротится в Бокер без бриллиянта, он донесет на нас и, пожалуй, в самом деле беды наживем. Где теперь найдешь аббата? Может быть он уже уехал.

— Ну, хорошо, сказал Кадрус воротившись к купцу: возьмите за сорок пять тысяч, только дайте что-нибудь в придачу. Жене хочется серьги, а мне дайте часовую цепочку.

— Пожалуй; за этим дело не станеть! отвечал купец и вынул из кармана ящичек, в котором у него было несколько золотых вещей: выбирайте любое.

Трактирщик и жена его выбрали себе пару серег п цепочку, которые вместе стоили Франков двести. Потом купец отсчитал пятнадцать тысяч Франков 30лотом и тридцать тысяч банковыми билетами и почти насильно взял перстень из рук Кадруса. Все трое уселись за стол, к ламие. Покуда они торговались, стемпело совершенно и па дворе начала собираться гроза, послышался отдаленный гром. Но ни бриллиянтщик, на Кадрус, ни Карконта не примечали этого: они были слишком заняты своими выгодами. Один повертывал перед огнем перстень и вглядывался в блеск дорогого камня, другие считали и пересчитывали деньги. Никогда я не видывал такого выражения жадности, как на этих трех лицах, освещенных скудною лампой и отблесками камня и золота, над которыми они не примечали блеску молнии, освещавшей по временам окно синеватыми струями.

— Ну, что? верно? спросил бриллиянтщик, когда Кал рус и Карконта пересчитали деньги по два раза.

— Верно, отвечал Кадрус: жена, подай бумажник, да поящи мешечка.

Они спрятали деньги. Бриллиянтщик собрался идти.

Хоть вы выторговали у пас тысяч десяток или по крайней мере пяток, сказал Кадрус, однако ж мы не сердимся, просим отъужинать с нами, если угодно. - Нет, благодарю, отвечать бриллиянтщик: должно быть уж поздно. Надобно поторопиться в Бокер… Девять часов! вскричал он посмотрев на часы: о-го! как мы заговорились! До полуночи едва поспеешь в Бокер. Прощайте, мои любезные. Если случится опять получить наследство, вспомните меня.

— Что ж толку? возразил Кадрусь: через неделю вас не будет в Бокере. Ярмарка кончится.

— Правда. Но это не беда. Напишите ко мне в Параж: бриллиянтщику Жоаннесу, в Пале-Рояле, нумер сорок-пятый. Я нарочно приелу, если будет стоить труда.

В эту минуту ударил сильный гром и молния ярко осветила комнату.

О-го! сказал Кадрус: неужели вы думаете идти в такую погоду?

Я грозы не боюсь, отвечал купец.

А воров? спросила Карконта: бокерская дорога не совсем-то безопасна бывает во время ярмарки.

— 01 для воров у меня вот что есть! отвечал Жоаннес показывая пару пистолетов.

Кадрус и жена его поменялись мрачным взглядом. У них, по-видимому, в одно время мелькнула какая-то страшная мысль.

— Ну, счастливого пути, сказал Кадрус.

— Благодарю вас; прощайте, сказал купец и по тел.

Когда он отворил дверь, в комнату подул такой ветер, что лампа едва не погасла.

— Ну, пройти две мили по большой дороге в такую пору, конечно, не очень приятно, сказал он остановившись на пороге.

— Останьтесь, переночуйте у нас, сказал Кадрус. — Да, право, останьтесь, чем идти такую даль, прибавила Карконта каким-то странным голосом.

— Нет, нет; мне завтра нужно рано быть на ярмар ке. Прощайте. Кадрус медленно подошел к порогу. - Темень, хоть глаз выколи, говорил купец за дверьми: куда идти? направо или налево?

— Направо, отвечал Кадрус: заблудиться нельзя: дорога усажена по обеим сторонам деревьями.

— Хорошо; найду. Прощайте, сказал купец, и голос его уже терялся в отдалении.

— Затвори же! вскричала Карконта: я не люблю отворенных дверей, когда на дворе гроза.

И когда в доме есть деньги, прибавил Кадрусь, запирая дверь на замок. Потом он вынул из шкафа мешок и бумажник, уселся с женою за стол перед лампою и они опять принялись считать свои деньги. Чем больше они считали, тем больше у них трепетали руки и разгорались глаза. Каждая черточка на лице выражала алчность. Особенно жена, при болезненной своей бледности и худобе, была отвратительна, когда ее обуревала страсть к деньгам.

Зачем ты предлагал ему остаться ночевать? спросила она глухим голосом.

Как зачем? возразил Кадрус: разве не видишь, какая погода? Пусть бы переночевал. Завтра воротился бы в Бокер.

— А! вскричала Карконта с выражением, которого невозможно передать: а я думала, ты не даром пригла шаешь.

— Жена, жена! вскричал Кадрус с трепетом: откуда у тебя такие мысли и зачем ты не держишь их про себя, если они родятся невольно?

— Ты не мужчина, ты труси, отвечала Карконта, по- Отчего так?

молчав.

сюда.

Если б ты был не трусь, он не вышел бы от

Жена!

Или по крайней мере не дошел бы до Бокера. - Жена! полно!

— Дорога идет крюком. Он пойдет по дороге, а отсюда есть тропинка, по которой можно опередить…

— Жена, ты Бога искушаешь!… Чу! слышишь… «В самом деле страшный удар грому разразился у них над самою головой; синеватая молния озарила всю комнату и гроза, медленно стихая, как будто нехотя удалялась от проклятого дому.

«Карконта в испуге перекрестилась.

«В то же самое время, посереди мертвой тишины, которая следовала за громовым ударом, послышался стук в дверь.

— Кто там? вскричал Кадрусь, вскочиве и сгребая банковые билеты и золото в одну кучу.

Да я, Жоаннес, бриллиянтщик!

— Ну, что? шепнула Карконта с ужасной улыбкой…

Видишь, купец сам пришел!

Кадрус, бледный, задыхаясь, упал на стул. Карконта, напротив, встала и спокойно отперла дверь. - Войдите, мосьё Жоаннес, сказала она.

Нечего делать, надобно воспользоваться вашим предложением, сказал бриллиянтщик входя: просто, нет ни какой возможности идти. Дождь льет, как из ведра; темень; дорога грязна и скользка. Я рассудил, что лучше переночевать у вас.

«Кадрус отирая пот со лба пробормотал какое-то невнятное приветствие. Карконта опять заперла дверь на замок и принялась разводить в камине огон, чтобы обсушить гостя, с которого вода лила ручьями.

Что вы, кажется, всё еще опасаетесь, что я обсчитал вас? сказал купец с улыбкой, увидев деньги на столе.

— Нет, совсем не оттого, отвечал Кадрусь: но богатство это досталось нам так неожиданно, что мы толь ко до-тех пор верим в его существование, покуда оно у нас перед глазами. Нам всё еще кажется, что мы видим сон.

«Купец рассмеялся.

Есть у вас постояльцы? спросил он.

— Нет, отвечал Кадрусь: у нас почти никогда не останавливаются на ночь, потому что отсюда недалеко до города.

— Стало-быть у вас и постелей лишних нет? Я наделаю вам хлопот!

О! нет, нисколько! возразила Карконта.

Где же вы меня уложите?

— На верху у нас есть комната.

«Купец расположился у камина и старался обсушиться. Кадрус убрал деньги, а Карконта принялась собирать на стол остатки тощего обеда, к которым прибавила несколько свежих яиц и бутылку вина.

— Не угодно ли? сказала она потом, приглашая гостя.

А вы-то что же? спросил Жоаннес, заметив, что прибор только один.

Я не хочу, я редко ужинаю, отвечал Кадрусь.

— Мы сегодня поздно обедали, поспешно прибавила Карконта.

Стало-быть мне приходится одному ужинать? сказал Жоаннесь, усаживаясь за стол.

— Мы будем услуживать вам, отвечала Карконта с любезностью, которой не оказывала даже таким гостям, которые платили.

«Кадрус по временам бросал на нее взгляд, быстрыйкак молния.

«Гром продолжал греметь.

Слышите, слышите? говорила Карконта: вы, право, хорошо сделали, что воротились.

— Это не помешает мне опять пуститься в дорогу, если гроза утихнет, покуда я ужинаю.

Нет, эта гроза до утра не кончится, возразил Кадрус и вздохнул.

— Ну, так нечего делать, останемся.

«Гость принялся ужинать. Хозяйка, обыкновенно брюзгливая и дикая, была так любезна и предупредительна, что непременно возбудила бы подозрения во всяком, кто знавал ее прежде и мог заметить необычайную перемену. Бриллиянтщик ничего не замечал. Кадрус молча ходил из угла в угол и, казалось, не смел взгля нуть на гостя. Когда ужин кончился, он подошел к двери и отворил.

— Кажется, погода разгуливается, сказал он.

«Но гроза как будто нарочно хотела изобличить его во лжи. Страшный громовый удар потряс весь дом и ветер с дождем, ворвавшись в комнату, задул лампу. «Кадрус поспешно затворил дверь. Карконта снова засветила лампу и свечу для гостя.

«Удостоверившись, что гроза не скоро прекратится, Жоаннес отправилися паверх, в комнату, которую ему указала трактирщица, и скоро я услышал, как он лег в постель. Комната эта находилась над чуланом, в котором я сидел.

«Все эти подробности уже после живо напечатаелись на моей памяти. Но покуда дело происходило у меня на глазах, они не поражали мени и казались совершенно есте ственными, кроме разве наследства, которому я не совсем верил. Я думал тогда, что Кадрус продает перстень по какой-нибуль коммиссии, как често продавал и мои товары, и это меня нисколько не удивило. Сам я был так утомлен, что не хотел сказываться хозяину, а решился проспать несколько часов и по-раньше, на заре, тихонко уйти.

«Вдруг, середи ночи, меня разбудил выстрел и страшный крик. В комнате надо мною послышались стук и торопливые шаги, потом что-то тяжелое с грохотом упало с деревянной лестницы. Я открыл глаза, но ничего не видел в темноте. Шум продолжался, какъбудто от борьбы, и крик мало-по-малу превратился в стоны и хрипение. Тут я принужден был встать и обтереть лоб, потому что сквозь тонкий потолок на меня полился теплый дождь. В то же время с лестницы сошел человек. Это был Кадрус. Он пришел в столовую и достал огня. Лицо его было бледно, руки нодежда въкрови. Засветив свечу, он опять поспешно пошел наверх и через несколько минут воротился с коробкою, в которой находился перстень и с другими золотыми вещами Жоаннеса. Открыв коробочку и удостоверившись, что перстень туть, он завернул ее в

платок и повязал на шею. Потом вынул из шкафа мешок с деньгами и бумажник», спрятал в карманы поспешно оделся и ушел.

«Туть только я опомнился и понял в чем дело. Ужас обуял меня. Я укорял себя за все, что случилось, какъбудто сам сделал. Стоны всё еще продолжались, как мне казалось. Я подумал, что несчастный бриллиантщик, может быть еще жив, и хотел посоешить к нему на помощь; уперся плечом в тонкую перегородку, выломил одну доску, схватил свечу и побежал на верх. Внизу лестницы лежало мертвое тело Карконты. Выстрел достался ей: пуля прошла у нее на-вылет через горло. Кровь клубами лила из раны.

«Я перешагнул и побежал наверх. Там мне представилось еще ужаснейшее зрелище. Несчастный бриллиянтщик лежал посереди полу, в луже крови, которая лила из трех широких ран в груди. В четвертой торчал поварской нож, всаженный по самую рукоять. Я подошел к несчастному. Он еще хрипел. Услышав мои шаги, он открыл мутные глаза, уставил на меня, зашевелил губами, как будто хотел что сказать и умер.

«Я обезумел от ужасу. Увидев, что уже не могу никому помочь, я чувствовал только потребность скорее бежать, и с криком схватив себя за волосы, бросился вниз по лестнице.

«В столовой меня окружилатолпа таможенных объездчиков и жандармов. Меня схватили. Я не думал защищаться: я был без памяти, хотел говорит, но произнес только несколько бессвязных криков. Один таможенный указал на меня пальцом. Я осмотрелся и увидел, что вся грудь у меня в крови, которая протекла сквозь пол и потолок мне на голову.

«Я указал на место, где скрывался.

Вот он где прошел сюда! сказали солдаты, осмо трев место.

«Тогда я понял, что меня считают убийцей. Голос мой воротился. Я начал объяснять, оправдываться; но мие отвечали, что допрашивать будут судьи; связали и повели. Всякое сопротивление было бесполезно.

«Во время моего побегу, один таможенный гнался за мною. Потеряв меня из виду поблизости трактира, он предположил, что я переночую в этом доме, и пошел уведомить своих товарищей. Они подоспели, вероятно, в то самое время, когда раздался выстрел, окружили дом и застали меня в таком положении, что я понял, как трудно мне будет оправдаться, если по моим показаниям не успеют отъискать аббата Буссони, о котором говорил Кадрус, или если не поймают самого Кадруса.

«Прошло три месяца, впродолжении которых мои судьи, надобно отдать им справедливость, употребляли, кажется, все средства к отъисканию аббата, которого я требовал. Но аббат не отъискивался. Я уже терял всякую надежду, как-вдруг, осьмого сентября, то есть, через три месяца и пять дней после происшествия, в тюрьму ко мне пришел аббат Буссони.

«Можно представить себе, с каким восторгом я его принял! Я рассказал ему все происшествие, которого был свидетелем, и с радостию увидел, что история бриллиянта была не вымышленная и что аббат верит мне из слова в слово. Тогда увлеченный кротким человеколюбием аббата и заметив в нем глубокое знание нравов моей родины, я признался ему, как на исповеди, и в действительном убийстве, которое совершил из мщения, в Отёле. Я надеялся, что он через это, вовсе непринужденное признание, скорее поверит моей невинности в том убийстве, в котором меня подозревают, и не ошибся. Аббат обнадежил меня, успокоил и ушел с обещанием похлопотать обо мне. Он сдержал слово. С того же дня жизнь моя в тюрьме стала сноснее. Суд надо мною отложили еще на несколько времени, а между тем поймали Кадруса, который во всем признался и взвалил всю вину на жену, которая его подстрекнула. Кадруса осудили на вечную каторгу, а меня освобо

дили.»

И тогда ты явился ко мне с рекомендательным письмом от аббата Буссони? спросил Монте-Кристо.

Точно так, ваше сиятельство. Аббат советовал мне оставить опасное ремесло контрабандиста и обещал доставить хорошее место, вероятно, сам не зная, до какой степени превзойдет мои желания и надежды. Но и ваше сиятельство тоже, кажется, никогда не имели поводу быть недовольным мою.

— Конечно, нет. Я всегда с удовольствием скажу, что ты хороший слуга, Бертуччьо, хотя в тебе и недостает доверчивости, которую я люблю. Отчего ты никогда не говорил мне, что у тебя есть невестка и приемный сын?

— Оттого, ваше сиятельство, что их давно нет. Воротившись после того происшествия в Рольяно, я нашел свой дом опустелым. Бенедетто обокрал меня и свою вторую мать, обобрал совершенно и пропал без вести. Ассунта с горя и скуки умерла. После этого и мне там нечего было делать. Я поспешил к вашему сиятельству. - Хороший же мальчик был это Бенедетто!

Да, я и смотрю на него как на наказание Божие за мое преступление. Эти Вильфоры проклятое племя. - Верю, сказал Монте-Кристо с мрачным выраже нием.

— Теперь вы понимаете, ваше сиятельство, отчего вид этого дома и сада так испугал меня. Кто знаеть? можетъбыть на том месте, где я стоял, схоронен Вильфор под теми самыми деревьями, под которыми он хотел схоронить своего сына.

— Конечно, все возможно, возразил Монте-Кристо, вставая с скамьи, на которой сидел: а может быть даже, что прокурор вовсе не умер. Аббат Буссони хорошо сделал, что прислал тебя ко мне, а ты хорошо сделал, что рассказал мне свою историю. Теперь по крайней мере я не стану подозревать тебя ни в чем. А.0 Бенедетто ты ничего не слыхал с-тех-пор как он пропал?

— Ничего. Я надеюсь, что его уже нет в живых. - Не надейся, Бертуччью. Злые не так легко умирают. Очень может случиться, что ты еще увидишь его.

Избави Бог! Но мне, ваше сиятельство, что же вы скажете мне? Ведь вы мой судья здесь на земле.

Что тебе сказать? Я скажу, что сказал бы аббат Буссони. Прокурор Вильфор виновать во многом. Бенедетто, если он жив, послужит в руках Провидения орудием для наказания других злодеев, и потом будет наказан в свою очередь. Ты виновать еще и в том, зачем не возвратил матери ребенка, когда спас его от смерти. Это еще преступление!

— Да, да! правда! вскричал Бертуччьо: но я так опасался открытия, что мне на мысль не приходило воротиться на место убийства; а потом я не посмел подавать поводу к розъискам. Я был малодушен… у меня нет благородного мужества моего доброго брата!

Бертуччьо закрыл лицо руками и зарыдал. МонтеКристо устремил на него долгий, сострадательный взгляд и потом сказал с необыкновенною кротостью: 1

— Утешься, Бертуччьо. Время и молчание изглаживают всякую скорбь. Молчи и терпи. Теперь поедем в Париж.

В одиннадцать часов того же вечера Монте-Кристо ходил по своей комнате въновом своем доме на Елисейских Полях и поглядывая на часы кого-то поджидал. Скоро у ворот послышался стук экипажа. Граф вышел на встречу. Дверцы уже были отворены. Он подал руку молодой женщине, закутанной в зеленый шелковый, шитый золотом бурнусь. Женщина схватила поданную руку и, вместо-того чтобы опереться, почтительно поцеловала и они поменялись несколькими словами, нежными со стороны женщины и заботливыми со стороны графа, на звучном языке, который старик Гомер вложил в уста своим героям и богам. Али пошел вперед со свечою из розового воску. Монте-Кристо проводил приезжую в приготовленные для нее покои, где ее ожи дали три горничные, потом ушел в свой кабинет.

На другой день около двух часов по полудни, у ворот дома Монте-Кристо остановилась коляска с баронским гербом, запряженная парою прекрасных серых лошадей. В карете сидел господин в синем фраке, с широкою лентой в петлице; в белом жилете, украшенном претолстою золотою цепочкой, и в панталонах орехового цвету. Волосы его были так черны и ниспадали так низко до бровей, что трудно было счесть их природными, а всё-таки они не совсем скрывали морщины на лбу. Одним словом, это был человек лет сорока-пяти, которому хотелось казаться тридцатипятилетним. Он послал своего грума спросить у привратника, дома ли граф Монте-Кристо, а сам между тем со вниманием рассматривал дом и ливреи слуг, которые проходили по двору.

Здесь живет граф Монте-Кристо и у себя ли он? спросил грум, постучавшись в окошко к привратнику.

— Его сиятельство у себя, отвечал привратник, но… Он вопросительно посмотрел на Али. Тот отрицательно кивнул головой.

Что же? спросил грум.

Его сиятельство не изволить принимать сегодня.

В таком случае вот карточка моего господина, барона Данглара. Отдайте графу Монте-Кристо и скажите, что барон Данглар, отправляясь в палату депутатов, заезжал, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение.

Я не говорю с его сиятельством, отвечал вривратник: каммердинер исполнить поручение.

Грум покраснел и пошел передать своему господину ответ привратника. Данглар с некоторою досадоїй до. слушал и потом закричал кучеру так громко, чтобы слышно было на всю улицу:

Пошел в палату депутатов!

Между тем Монте-Кристо сквозь решетчатую стору окна видел Данглара и рассматривал его в превосходную подзорную трубку с таким же вниманием, с каким барон рассматривал дом и ливреи.

— Право, гадкая тварь этот человек, сказал МонтеКристо с отвращением, свинчивая трубку: как можно не узнать с первого взгляду змею по этому приплюснутому лбу и коршуна по этому высокому круглому черепу и острому клюву?

Когда коляска уехала, Монте-Кристо ударил в метталлический гонг сперва раз, потом три раза.

Али и Бертуччьо в одно время явились на пороге. - Бертуччьо, видел ты экипаж, который сейчас останавливался у вороть?

— Видел, ваше сиятельство.

Не правда ли хорошие лошади? продолжал МонтеКристо, нахмурив брови: как же это случилось, что в Париже остались лошади лучше моих, когда я приказал купить самых лучших?

— Эти лошади не продаются, ваше сиятельство. Барон Дангларе сам недавно купил их для своей жены.

Не продаются! повторил Монте-Кристо, пожав плечами: знайте, синьор Бертуччьо, что за деньги все можно купить: нужно только уметь цену назначить. Заплатить барону Данглару вдвое против того, что он заплатил, и лошади будут продаваться.

Управляющий поклонился.

В пять часов я поеду со двора и хочу, чтобы эти лошади были запряжены в мою коляску.

— Позвольте заметить, ваше сиятельство, что теперь уже четверть третьего, почти шопотом возразил Бертуччьо.

Знаю! отвечал Монте-Кристо. Бертуччью еще раз поклонился и вышел.

В шестом часу Монте-Кристо подъехал к дому банкира Данглара на тех самых лошадях, на которых Данглар утром подъезжал к его дому. Графа ввели в гостиную, в которой не было ни какого цвету, кроме белого с золотом. Вся мебель была из золоченого дерева с белыми атласными подушками.

Через минуту вошел хозяин. Он слегка поклонился гостю и просил сесть.

Я имею честь говорит с господином Монте-Кристо? спросил он.

— А я имею честь видеть господина барона Данглара, кавалера ордена почетного легиона и члена палаты депутатов?

Монте-Кристо проговорил весь титул, какой нашель на визитной карточке барона. Данглар прикусил губы. - Извините, что я не назвал титула, под которым мне доложили о вашем приезде, сказал он: но вы знаете, что мы живем в такой земле, где титулы начи нают выходить из моды.

— Так, что вы, называясь сами бароном и кавалером ордена почетного легиона, забываете называть другого графом.

— О! я и для себя вовсе ни во что ставлю титул, небрежно отвечал Данглар: меня сделали бароном и пожаловали крест за кое-какие услуги государству, но…

Но вы отреклись от этих почестей, как некогда Монморанси и Лафайетт?

— Нет, не совсем… Вы понимаете, что для слуг…

Да, да! понимаю. Перед своими слугами вы называете себя бароном Дангларом, перед журналистами господином Дангларом, а перед вашими избирателя*и гражданином Дангларом.

Данглар опять прикусил губы. Он видел, что на этом поле должен был уступить графу Монте-Кристо, и старался перенесть дело на другое, на котором чувствовал себя сильнее.

Граф, сказал он поклонившись: я получил уведомление от торгового дому Томсона и Френча.

Очень рад, барон… Позвольте мне называть вас так, как вас называют ваши слуги… Очень рад, что вы получили письмо. Это избавляет меня от труда рекомендоваться лично.

Да, я, конечно, получил письмо, продолжал Данглар, но, признаюсь, не совсем понял его содержа ние. Это каким образом?

Я даже имел честь заезжать к вам, чтобы попросить объяснения.

— Говорите, барон. Я готов отвечать.

По этому письму… Оно, кажется, со мною… Да, вот оно. По этому письму графу Монте-Кристо открыть на мой дом неограниченный кредит.

— Что же тут непонятного, барон?

ный.

Все очень понятно, граф, кроме слова неограничен

Так вы не понимаете значения этого слова, барон? О, по части синтаксиса оно совершенно понятно, но по счетной не так-то.

Вы думаете, что дом Томсона и Френча не совершенно надежен? спросил Монте-Кристо с самым простодушным выражением, какое мог принять: ах, черт возьми! Это было бы досадно. У меня есть там кое-какие суммы.

— Дом Томсона и Френча совершенно надежен, возразил Данглар с насмешливою улыбкой: но только слово «неограниченный» кредит до такой степени неопределенно…

Что оно совершенно неограничено, неправда ли? спросил Монте-Кристо. Именно. Я так и хотел сказать. Поэтому некоторое сомнение, конечно, простительно.

— Конечно, конечно, особенно для людей, у которых обороты не столь неограниченны как у Томсона и Френ ча.

Позвольте вам заметить, граф, что моей кассы никто не считал, с гордостью возразил банкир. - Стало-быть, мне прийдется начать, холодно сказал Монте-Кристо.

С чего вы это взяли?

Объяснения, которых вы требуете, очень похожи на нерешительность, по невозможности удовлетворить мои требования.

Данглар готов был откусить себе язык. Он вторично потерпел поражение от этого человека и в этот раз уже на таком поле, где считал себя хозяином.

— Наконец, сказал он помолчав, я попытаюсь говорит яснее и попрошу вас самих назначить сумму, ко-. торую вам угодно будет получить от меня.

— Помилуйте, отвечал Монте-Кристо, я потому и требовал неограниченного кредиту, что сам наверное не знаю, сколько мне понадобится.

Банкир вообразил, что настала наконец минута взять верх. Он опрокинулся на креслах и с надменною, хвастливою улыбкой вскричал:

О! не опасайтесь, пожалуйста, пожелать слишком много! Вы можете на опыте убедиться, что дом банкира Данглара, при всей ограниченности своих средств, может удовлетворить самые обширные требования. Потребуйте хоть моллион…

Сколько? спросил Монте-Кристо.

Я говорю, потребуйте хоть миллион! повторил

Данглар с глупым самодовольством.

А что мне в миллионе? спросил граф: если бы мне нужен был только один миллион, я не потребовал бы неограниченного кредиту. Миллион у меня всегда есть в бумажнике или в дорожной шкатулке.

И Монте-Кристо, развернув маленький бумажник, где у него были визитные карточки, вынул два банковых билета по пяти сот тысяч Франков.

Такого человека, как Данглар, нужно было не колоть, а разбивать. Удар был удачен. Банкир зашатался на стуле. Голова у него закружилась. Он разинул рот и вытаращил глаза.

— Признайтесь лучше, барон, что вы недоверяете дому Томсона и Френча, сказал Монте-Кристо: Боже мой, это очень просто и не удивительно. Я предвидел этот случай и принял свои меры. Вот два другие кредитива, подобные тому, какой вам доставлень: один от Арштейна и Эскелеса, из Вены, на барона Ротшильда; другой от Беринга, из Лондона, на Лафитта. Скажите одно слово, барон, и я избавлю вас от труда иметь дело

со мною.

Это доканало Данглара. Он дрожащими руками развернуль письма, которые Монте-Кристо подал ему кончиками пальцев, и рассмотрел подписи со вниманием, которое могло бы показаться оскорбительным, если бы не было предвидено и ожидано.

()! вот, это… вот это подписи, которые стоють многих миллионов! сказал

Данглар вставая, чтобы отдать честь олицетворенному могуществу золота, которое стояло перед ним в виде графа Монте-Кристо: три не

— ограниченных кредитива на трех парижсках банки ров!

Извините, ваше сиятельство; но, перестав сомневаться, можно еще продолжать удивляться.

О! удивиться может и не такой дом как ваш! сказал Монте-Кристо со всею своей учтивостью: так вы можете прислать мне несколько денег?

Приказывайте, граф, я к вашим услугам. - Хорошо. Теперь, когда мы поладили… неправда ли, мы поладили?

Данглар молча поклонился.

сто.

И вы уже не сомневаетесь? продолжал Монте-Кри

О! как можно! Я никогда не сомневался! вскричал банкир.

Нет, вы только желали видеть доказательство, вот и все. Ну, хорошо. Теперь, когда мы поладили и когда вы уже ни в чем не сомневаетесь, мы можем, если вам • угодно, наперед приблизительно определить сумму на первый год. Шесть миллионов, например.

Шесть миллионов!... Хорошо-с, сказал Данглар, задыхаясь.

Если мне понадобится больше, равнодушно продолжал Монте-Кристо: так я возьму и больше. Но я не располагаю больше одного году оставаться во Франции и думаю, что шести миллионов достаточно будет… Впрочем, увидим… Так, сделайте одолжение, для начала пришлите мне завтра пятьсот тысяч Франков. Я буду дома до полудня, а если и не буду, так оставлю расписку моему управляющему.

— Деньги будут доставлены вашему сиятельству завтра в десять часов утра, отвечал Данглар. Что вам угодно? Золота, банковых билетов или серебра?

— На-половину билетами, на-половину золотом. И граф встал.

— Я должен сознаться вам, граф, что был в большом заблуждении, сказал Данглар: я думал, что имею точные сведения обо всех хороших состояниях в Европе; а между тем ваше, как кажется, значительное, признаюсь, было мне совершенно неизвестно. Оно недав нее?

Нет, барон, напротив, оно очень старинное. Это род заветного сокровища, к которому не позволено было прикасаться и которое утроилось от процентов. Срок, назначенный завещателем наступил несколько лет назад и потому ваше неведение в этом отношений совершенно простительно… Впрочем, вы в скором времени узнаете лучше, прибавил он с улыбкой демо

на.

С такими средствами, продолжал Данглар, и с вашим вкусом вы развернете у нас в столице такую роскошь, что разобьете в прах всех нас, бедных миллионеров. Но всё-таки Я попрошу вас, сделайте мне честь, взгляните на мою картинную галерею… все старинные картины, лучших мастеров, приобретенные за поручительством. Я не люблю новейших.

И хорошо делаете, барон. Новейшие произведения все имеют один общий большой педостаток: они еще не успели сделаться старинными.

Позвольте показать вам также несколько статуй Торвальдсена, Бартолини, Кановы… все иностранные. На одного французского художника.

Вы имеете право быть несправедливым к ним: они ваши соотечественники.

Но на все это вы взглянете после когда-нибудь. Сегодня я только осмелюсь вам предложить, не позволите ли представить вас баронессе Данглар. Извините" мою торопливость, граф. Но такой клиент, как вы, необходимо становится почти членом семейства.

Монте-Кристо поклонился в знак, что принимает честь, которую ему оказывает банкир.

Данглар позвонил. Явился лакей в яркой ливрее. - Баронесса у себя? спросил Данглар.

У себя, господин барон, отвечал лакей с низ ким поклоном.

— Одна?

— Нет, баронесса не одна. Есть гость.

Я думаю, можно представить вас и при чужих, неправда ли, граф? Ведь вы не храните инкогнито?

— Нет, барон, отвечал Монте-Кристо: я не имею на это никакого права.

А кто же у баронессы? Мосьё Дебре? спросил Данглар с добродушием, которое вызвало новую улыбку у - Монте-Кристо, уже посвященного в прозрачные домашния тайны банкира.

Данглар кивнул головой, потом обратился к Монте-Кристо.

— Люций Дебре, сказал он, старинный наш друг, секретарь министра иностранных дел. Что ж касается до жены моей, то она, вышедши замуж за меня, несколько уклонилась от породы: она происходит из старинной фамилии де-Сервиер и в первом браке была за полковником, маркизом де-Наргонном.

Я не имел чести знать маркизы де-Наргонн, но я уже встречался с господином Дебре. Где же это?

У виконта де-Морсерфа.

А! вы знакомы с виконтом?

Мы встретились в Риме, во время карнавала.

— Ах! да, давя, кажется, слышал что-то такое. Виконт рассказывал моей жене и дочери о каком-то приключении с бандитами, кажется.

— Баронесса просит пожаловать, сказал воротившийся лакей.

Я иду вперед, чтобы указать дорогу, сказал Данглар поклонившись.

Данглар провел графа через длинную анфиладу пышно убранных комнат в будоар баронессы, которая, несмотря на свои тридцать шесть лет, еще могла назваться красавицей.

Мадам Данглар сидела за великолепным пиано. Люций Дебре за рабочим столиком перелистывал альбом. Люций успел уже рассказать баронессе о Монте-Кристо множество вещей, которые будучи прибавлены к прежним рассказам Морсерфа, возбудили ее любопыт ство до высшей степени. Равнодушное положение за пиано и за альбомом было на что иное как маленькая светская хитрость, за которою скрывалось нетерпение. Доказательством этому могло служить то, что баронесса приняла своего супруга с не совсем обыкновенною улыбкой. На поклон графа она отвечала церемонным, но чрезвычайно грациозным реверансом. Люциї поклонился граФу как полу-знакомец, а Данглара приветствовал подружески.

— Баронесса, сказал Данглар, позвольте вам премставить графа Монте-Кристо, которого римские корреспонденты адресуют ко мне с самым живейшим усерлием и внимательностью. Впрочем, мне стоит только одно слово сказать и граф сделается идолом всех наших дам. Он приехал в Париж с намерением пробыть здесь один год и прожить шесть миллионов. Это предвещает нам ряд балов, обедов и праздников, на которых, я надеюсь, граф не забудет и нас, так же как и мы будем помнить об нем на наших маленьких вечеринках.

Баронесса с трудом скрыла свое изумление. - Давно вы приехали, граф? спросила она.

— Вчера утром, сударыня.

И по обыкновению, как говорят, с краю света? На этот раз просто, из Кадиса.

Но вы выбрали ужасное время. Париж несносен летом. Нет ни балов, ни собраний, ни праздников. Италиянская опера в Лондоне; Французское везде кроме Парижа, а театра французского, как вам известно, уже нигде нет. Едиственным развлечением у нас остаются несчастные скачки на Марсовом Поле и у Сатори. Вы будете пускать своих лошадей на скачку, граф?

— Я, сударыня, буду делать все, что другие делают в Париже, если только буду так счастлив, что найду наставников, которые бы научили меня здешним обычаям Вы любите лошадей?

Я провел долгое время на Востоке, баронесса, а вы знаете, что Восточные уважають только две вещи в мире: благородную породу лошадей и красоту женщин.

О! граф, вы, кажется, могли бы быть столько лю-безны, чтобы поставить женщин на первое место! вскричала баронесса.

Ну, вот! видите, что я правду говорил: мне нужны наставники, которые бы посвятили меня в тонкости - Французских правов и обычаев.

Тут вошла любимая горничная баронессы и сказала своей госпоже несколько слов на-ухо. Мадам Данглар побледнела,

Не может быть! вскричала она.

— Право, так, сударыня! отвечала горничная.

— Неужели это правда? спросила баронесса, обращаясь к мужу.

Что? спросил Данглар смутившись.

— То, что мне говорять.

— Будто мой кучер, собираясь по моему приказанию запрягать экипаж, не нашел моих лошадей в конюшне. Что это значит, я вас спрашиваю?

— Баронесса, выслушай меня! возразил Данглар.

О! я слушаю, барон, потому что мне очень любопытно знать, что вы мне скажете. Я попрошу этих господ быть судьями между нами и начну с того, что объясню, в чем дело. Господа, продолжала она обращаясь к графу и к Дебре: у барона Данглара десять лошадей на конюшне. В числе этих десяти лошадей две мои… прекрасные лошади, лучшие лошади в Париже… Вы знаете их, мосьё Дебре… мои серенькие. И что же! В ту самую минуту, когда мадам де-Вильфор занимает у меня экипаж, чтобы съездить завтра в Булонский Лес, мои лошади исчезли. Барон Данглар, вероятно, нашел случай выиграть на них несколько тысяч Франков, и продаль. Боже мой, какая гадкая порода эти промышленики!

— Баронесса! возразил Данглар: эти лошади были слишком бешевы, слишком молоды… Я не мог быть спокоен, я всегда боялся за вас…

— И! помилуйте, барон! вы знаете, что лучше моего кучера нет в целом Париже, если только вы не продали и его вместе с лошадьми.

— Друг мой, я найду тебе таких же лошадей и еще лучше, если есть, но лошадей смирных, спокойных, которые бы не приводили меня ежедневно в ужас.

Баронесса пожала плечами с глубоким презрением. Данглар, казалось, не приметил этого, более нежели супружеского, движения и обратился к Монте-Кристо.

Право, я сожалею, что не познакомился с вами раньше, граф, сказал он: вы устраиваете свое хозяйство, неправда ли?

Да, конечно, отвечал граф.

Я вам предложил бы этих лошадей. Вообразите, Я отдал их почти даром. Но мне нужно было только сбыть их с рук: это лошади для молодого человека, а не для дамы.

— Покорно вас благодарю, барон. Я сегодня купил пару хороших лошадей и не очень дорого. Взгляните, мосьё Дебре. Вы, кажется, любитель?

Дебре подошел к окну, а Данглар к жене.

— Представьте себе, моя милая, шепнул он: мне предложили за этих лошадей цену огромную. Не знаю, какой съумасшедший расточитель прислал ко мне сегодня своего управляющего и в ту же минуту взял. Я выпграл на них шестнадцать тысяч Франков. Не сердись, Я отдам четыре тысячи тебе, да еще две Евгения.

Мадам Данглар бросила на мужа убийственный взгляд. - Ах, Боже мой! вскричал Дебре.

Что такое? спросила баронесса.

Нет, я не ошибаюсь: это ваши лошади, баронесса... ваши серые запряжены в карету графа.

Мои серые! вскричала мадам Данглар и бросилась к окну: в самом деле, это они! Данглар остолбенел.

нием.

Возможно ли? вскричал Монте-Кристо с удивле

Это невероятно! пробормотал банкир.

Баронесса сказала два слова на-ухо Дебре и тот подошел к Монте-Кристо.

— Баронесса желает знать, сказал он, за сколько вам продали ее лошадей?

Не знаю наверное, отвечал граф: это мой упра8614 вляющий сделал мне сюрприз. Кажется, тысяч трид

Дебре воротился к баронессе, которая уже слышала а ответ. Нахмуренные брови ее предвещали супружескую грозу. Приметив это, Монте-Кристо, из приличия, раскланялся и ушель. Дебре также нашел предлог оставить смущенного банкира одного на жертву разгневанной жены.

Через два часа потом мадам Данглар получила от графа Монте-Кристо очень милое письмо, в котором он объявлял, что не хочет начинать своего вступления в парижский свет огорчением прекрасной женщины и просить принять лошадей обратно. Они были приведены в той самой сбруе, с которою граф выезжал, только в розетках под ушами было вставлено по бриллиянту. Данглар также получил записку, в которой МонтеКристо просил его позволить жене принять эту безделку. Вечером Монте-Кристо отправился в Отёль.

На другой день, около трех часов, он призвал своего Нубийца и сказал:

— Али, ты часто хвалился своею ловкостью метать ар кан.

са.

Али сделал утвердительный знак и горло выпрямил

— Остановишь ты своим арканом быка?

Али отвечал тем же знаком.

— А тигра?

Тот же знак.

— А льва?

Али сделал движение мечущего аркан и испустил задушенный рев.

— Хорошо. Я понимаю. Ты охотился за львами. Но остановишь ты пару вэбесившихся лошадей?

Али улыбнулся.

— Хорошо; слушай же, сказал Монте Кристо: сейчас мимо нас промчится пара серых лошадей… те самые, на которых я вчера выезжал… понесуть коляску. Ты хоть умри, но останови их перед моими воротами.

Али выбежал на улицу и поперег ее провел пальцом черту, потом воротился и указал ее графу. Тот потрепал его по плечу и ушел в свой кабинет. Нубиец закурил трубку и уселся на углу дома, в некотором расстоянии от ворот. Он просидел таким образом с час и, по-видимому, занимался только клубами дыму, которые пускал изо рта и из носу.

Вдруг послышался отдаленный стук колес. Он приближался с быстротою грому. Явилась коляска, на козлах которой кучер напрасно употреблял все усилия чтобы сдержать взбесившихся, разъяренных лошадей. В коляске лежала молодая женщина, обняв мальчика лет семи или осьми и в таком ужасе, что не имела сил вскрикнуть. Достаточно было бы маленькому камню или попасть под колесо и экипаж разлетелся бы в дребезги. По улице слышались крики ужасу тех, кто ви дел как несчастные неслись.

Между тем Али оставил трубку, вынул из кармана аркан, метнуль, три раза обвил одной лошади передния ноги, пробежал три или четыре шага, увлеченный быстротой стремления, и лошадь упала на переломленное дышло. Другая лошадь начала метаться. Кучер воспользовался случаем и соскочил с козел, но Али уже успел и другую лошадь схватить железною рукой за ноздри. Она завизжала от боли и судорожно вытяну лась подле подруги.

На все это потребовалось столько времени, сколько нужно пуле, чтобы долететь до цели. Однако ж в это же время Монте-Кристо успел выбежать из дому и явиться у коляски с несколькими слугами. Испуганная дама всё еще одной рукою держалась за подушки экипажа, а другою судорожно обвивала мальчика, который находил ся в совершенном обмороке. Их обоих подняли, снесли в гостиную и положили на диван.

— Успокойтесь, сударыня, говорил Монте-Кристо: прийдите в себя: вы спасены. Дама, вместо ответу указала на сына взглядом, красно речивее всяких слов. Мальчик всё еще был в обмороке. Монте-Кристо, продолжая успокоивать мать, которая сулила все свое имущество за жизнь сына, приказал принесть шкатулку, достал оттуда стклянку с какою-то красною жидкостью и пустил мальчику в рот одну каплю. Ребенок тотчас же открыл глаза. Мать едва не обезумела от радости.

Где я? вскричала она потом: кому я обязана таким счастием после столь жестокого испытания?

— Вы у человека, который почитает за величайшее счастье, что имел случай избавить вас от огорчения. - Скажите, от ужасного несчастия и смерти, которой я подвергла свое дитя из безумного любопытства! Весь Париж говорил об удивительных лошадях мадам Данглар и я имела глупость выпросить их, чтобы про

кататься.

Как! это лошади баронессы Данглар? вскричал Монте-Кристо с удивлением.

— Да. А вы знаете баронессу?

— Баронессу Данглар?... Знаю. И теперь я тем более рад вашему избавлению от опасности, что вы могли бы некоторым образом приписать мне причину. Я вчера купил этих лошадей у барона, но баронесса, казалось, так сожалела о них, что я вчера же попросил позволения возвратить их и возвратил.

— Стало-быть, вы граф Монте-Кристо, о котором Эрмина так много насказала мне вчера?

Точно так, сударыня. Я граф Монте-Кристо. А я мадам Элоиза де-Вильфор.

Граф поклонился с видом человека, который слышить совершенно незнакомое имя.

О! как муж мой будет признателен вам! продолжала Элоиза: он обязан вам спасением жизни своей жены и сына, потому что без вашей помощи мы непременно были бы убиты.

Не приписывайте мне заслуги, которой я не мог оказать, сударыня, возразил Монте-Кристо: вас спас собственно не я, а мой слуга.

— Да, да, может быть… Я не знаю. Я не видала, кто

Τ. LΧΧΙΙ. — Отл. И.

остановил лошадей. Но я надеюсь, вы позволите мне достойным образом наградить этого слугу.

великодушного

— Нет, сударыня, прошу вас, не балуйте моего Али, ни наградою ни похвалой. Я не хочу, чтоб он приучался к подобным вещам. Али - мой невольник. Спасая вас, он служил мне, и, следовательно, только исполнял свою обязанность.

— Но он подвергал свою жизнь опасности, заметила мадам Вильфор, которую видимо поражал повелительный тон графа.

— Я спас эту жизнь, сударыня, следовательно, она принадлежить мне, возразил Монте-Кристо.

Мадам Вильфор замолчала и обратилась к своему сыну. Мальчик был маленький, худенький, чрезвычайно бълый. Черные как смоль, густые и жесткие волосы его, не покоряясь ни какой прическе, рассыпались по крутому, выпуклому лбу, и удвоивали живость лукавых и злых глаз. Потом он вдруг вырвался из объятий матери, побежал к шкатулке и начал откупоривать стклянки,

Не тронте стклянок, любезный друг, с живостью сказал граф: некоторые из этих жидкостей опасно понюхать, не только пить.

Мадам Вильфор побледнела и отдернула сына за руку. Успокоив спокоившись насчет сына, она бросила на шкатулку короткий, но выразительный взглядь, который не укрылся от Монте-Кристо.

Тут вошел Али.

Не это ли наш избавитель, граф? спросила мадам Вильфор и, видя, что граф готов отвечать утвердительно, продолжала, обращаясь к сыну: -Эдуард, побла годари этого доброго слугу: он с опасностью своей жизни остановил лошадей, которые без того разбили бы и коляску и нас с тобою. Поблагодари же его.

— Фи, какой гадки! сказал мальчик, презрительно вытянув губы, и отвернулся.

Граф улыбнулся, как будто ребенок исполнил од ну из его надежд.

Мадам Вильфор сделала сыну выговор, но очень умеренный.

— Видишь ты, сказал граф Нубийцу по-арабски: эта дама велить своему сыну поблагодарить тебя за жизнь, которую ты спас им обоим, но любезный малютка говорит, что ты слишком гадок.

Али взглянул на мальчика без всякого видимого выражения, но легкий трепет ноздрей показал графу, что Нубиец ранен в сердце.

— Вы здесь всегда живете, граф? спросила мадам Вильфор, вставая, чтобы идти.

— Нет, сударыня, это у меня род привала на перепутье. В городе я живу на Елисейских Полях, номер тридцатый.

Потом Монте-Кристо предложил ей свой экипаж и она поехала домой. В тот же вечер весь Париж говорил о графе Монте-Кристо и о чудесном спасенип жены и сына королевского прокурора. Сам прокурор через несколько часов приехал к Монте-Кристо, в городской его дом на Елисейских Полях.

Монте-Кристо только в таком случе мог бы вполне оценить важность этого посещения, когда бы долгое время жил в парижском большом свете. Вильфор был очень хорошо принять при Дворе, имел многих врагов, но и сильное влияние и вообще пользовался уважением как человек важный, могущественный и умный. Гостиная его, возрожденная молодою женой и осьмнадцатилетнею дочерью от первого брака, была одною из тех строгих парижских гостиных, где сохраняются аристократические предания и поддерживается вся важность этикета. Объявленные правила частной и общественной жизни Вильфора были холодная учтивость, безусловная преданность историческим правам, глубокое презрение к теориям и теоретикам и не менее глубокая ненависть к идеологам. Друзьям своим Вильфор был могущественный покровитель; недругам-противник молчаливый, но неумолимый. Для равнодушных это была живая статуя закона: обращение гордое, физиономия бесстрастная, взгляд или тусклый, холодный, или дерзко прони цательный и пытливый. Светских визитов он никогда не делал: эту обязанность за него исполняла жена и это было принято: прокурора извиняли многочисленные трудные занятия, но в самом деле это был рассчет гордости, квинтэссенция аристократической, сановнической важности. Вильфор ежегодно давал бал, на котором сам появлялся на четверть часа, то есть на сорок пать минут меньше нежели король на своих. Никогда его не видывали ни в театрах, ни в концертах, ни в публичных собраниях. Очень редко играл он в вист, но и тогда подбирали ему приличную партию, какого-нибудь посланника, архиепископа, князя, президента или какую-нибудь вдовствующую герцогиню.

Когда лакей доложил о приезде мосьё де -Вильфора, Монте-Кристо, опираясь коленками на стул, лежал на раскинутой на столе большой географической карте и чертил какой-то маршрут.

Королевский прокурор вошел так же осанисто и важно, как обыкновенно входил в судилище. Это был тот же человек или, лучше сказать, продолжение того человека, которого мы видели в Марселе. Он только из тонкого сделался худощавым, из бледного желтым, да впалые глаза загородил золотыми очками, которые теперь уже составляли неотъемлемую принадлежность его физиономию. Одежда на нем была вся черная, за исключением только белого галстуха, белых перчаток и узенькой орденской ленты, которая едва выглядывала из петлицы, точно кисточкою проведенная полоска крови.

Милостивый государь, сказал он таким же визгливым тоном, каким обыкновенно начинал речь в суде: важная услуга, которую вы вчера оказали моей жене и моему сыну, обязывает меня к благодарности. Я пришел исполнить эту обязанность и выразить вам всю мою признательность.

Говоря это, Вильфор совершенно сохранял то неподвижное положение плеч и головы, за которое у льстецов заслужил сравнение с статуею закона.

— Милостивый государь, отвечал Монте-Кристо в свою очередь с ледяною холодностию: я почитаю себя чрезвычайно счастливым, что мог сохранить матери сына, потому что, говорят, материнское чувство самое могущественное, точно так же как и самое священное из всех. Это счастье, доставшись на мою долю, избавляет вас, милостивый государь, от обязанности, которой исполнение, конечно, очень лестно для меня, потому что, я знаю, мосьё де-Вильфор не расточителен на благосклонность, какой я удостоиваюсь. Но, как бы драгоценна ни была эта благосклонность, она пе может быть для меня дороже собственного удовольствия совести.

Вильфор, изумленный этою неожиданною выходкой, вздрогнул как солдать, который, несмотря на непроницаемую кирасу, почувствовал вражеский удар. Он повел глазами вокруг, отъискивая средства прицепить разговор, который оборвался и, казалось, совершенно расшибся в падении. Он увидел карту и продолжал:

Вы занимаетесь географией? Прекрасная наука, особенно для вас, потому что, говорят, вы видели столько же земель, сколько их начерчено на этих картах.

— Да, отвечал граф, я пытался делать надт человечеством в массе такие же наблюдения, какие вы ежедневно делаете над некоторыми исключениями, то есть наблюдения физиологические. Я полагал, что мне потом легче будет нисходить от общего к частному, чем восходить от частного к общему… Но, садитесь, пожалуй-ста… покорно прошу.

И Монте-Кристо указал королевскому прокурору кресло, которое тот сам принужден был придвинуть себе, тогда как хозяин просто опустился на стул, подле которого стоял, и облокотился на карту.

— А! вы философствуете! продолжал Вильфор после короткого молчания, впродолжении которого собирался с силами как боец, завидевший сильного противника: что касается до меня, так я вам скажу, если бы мне так же нечего было делать как вам, я выбрал бы занятие менее грустное.

— Правда, что грустное, возразил Монте-Кристо: человек очень гадкий червяк для того, кто рассматривает его в солнечный микроскоп. Но вы, кажется, сказали, что мне нечего делать? Позвольте, неужели вы думаете, что вы делаете что-нибудь? или, чтобы выразиться, ясиее, неужели вы думаете, что то, что вы делаете, стоить названия труда?

Вильфор чуть не вскочил от изумления. Такой колоссальной нелепости никто еще не говорил королевскому прокурору.

Вы иностранец, граф, сказал он, собравшись с духом: вы, как слышно, провели большую часть вашей жизни на Востоке, в землях варварских, где правосудие очень расторопно и очень слепо; поэтому вы, можеть-быть не вполне знаете, как осторожны его действия у нас.

— Напротив, судебная часть мне очень хорошо известна во всех странах. Я именно, и в особенности, занимался изучением правосудия и судопроизводства, и должен признаться вам, что по моему личному мнению, во всяком случае выходить лучше всех закон первобытных народов, то есть закон возмездия.

Если бы этот закон был принят, он очень упростил бы наши кодексы и тогда нам, судьям, конечно, небольшой остался бы труд, как вы сейчась заметили.

— Может-быть, это современем еще и будет, отвечал Монте-Кристо: вы знаете, что все человеческие изобретения подвигаются от сложного к простому, а в простом всегда заключается совершенство.

Но теперь пока еще существують наши кодексы с своими противоречащими статьями, извлеченными из гальских обычаев, римского права и Франкских постановлений. Знание всех этих законов, согласитесь, приобретается не без труда: нужно долговременное и настойчивое изучение, чтобы приобрести это знание, и нужна большая сила головы, чтобы сохранить его.

С этим я совершенно согласен. Но все, что вы знаете в отношении к вашему французскому кодексу, и так же знаю, и нетолько в отношении к французским, но и в отношении ко всем законам целого света. За коны английские, турецкие, японские и индусские знакомы мае так же как вам французские. Поэтому я справедливо сказал, что, относительно… вы знаете, что на свете все относительно… что относительно к тому, что я сделал, вы делаете очень не много и что относительно к тому, что я изучил, вам еще многому предстоить у

читься.

— С какою же целию вы учились всему этому? спросил Вильфор с удивлением.

Монте-Кристо улыбнулся.

— Я вижу, сказал он, что вы, господин прокурор, несмотря на вашу славу человека высшего порядку, смотрите на вещи с той же материяльной, пошлой точки зрения, как и все общество, с точки, которая начинается человеком и человеком оканчивается, то есть, с точки самой ограниченной, какую человеческому уму дозволено обнять.

— Объяснитесь, сказал Вильфор с возрастающим изумлением: я вас не совсем понимаю.

— Я говорю, что, уставив глаза на общественную организацию народов, вы видите только пружины машины, а не примечаете дивного мастера, который приводить ее в движение. Я говорю, что вы видите перед собою и вокруг себя только чины и титулы, а не примечаете людей, которым сам Бог назначил призвание и постановил цель, которой они должны достигнуть. Но это свойственно слабости человека и немощи, несовершенству его органов. Товия принимал ангела за обыкновенного молодого человека; народы принимали Аттилу за обыкновенного завоевателя. И тот и другой сам должен был открыть свое происхождение, чтобы его узнали: один должен был сказать: я ангел Божий; другой я бич Божий.

Вильфор подумал, что граф или иллюминать или съумасшедший.

— Так вы считаете себя одним из этих необыкновенных существ? спросил он с насмешливою улыб кой.

Отчего ж нет? холодно возразил Монте-Кристо. - Извините, продолжал Вильфор с смущением: Являясь к вам, я не полагал найти в вас человека, которого познания и умътак далеко превосходят всеобыкновенные познания и обыкновенные умы людей. В нашем - несчастном, испорченном обществе не водится, чтобы знатные люди, подобно вам владеющие огромным состоянием, тратили время на философские и филантропические мечты, которые созданы, по-видимому, только для неимущих и лишенных благ земных.

— Позвольте, продолжал графь, неужели вы достигли важного положения, которое теперь занимаете, и не встретили ни одного исключения? Вам так необходима проницательность и верность взгляду: неужели же вы никогда не пытались с разу проникнуть, на какого роду существо упал ваш взгляд? Не должен ли судья быть лучшим исполнителем закона; нетолько самым хитрым исследователем коварства, но зондом для раскрытия сердец, камнем для испытания золота, которое находится в каждой душе в большем или меньшем смешении с другими веществами?

Вы удивляете меня… я должен признаться, отвечал Вильфор: я никогда еще не слыхивал таких речей, как от вас.

Это оттого, что вы постоянно оставались в тесном кругу мелочных условий и никогда не осмеливались орлиным взмахом крыл вознестись в высшие сферы, которые Бог населил существами незримыми и исключи тельными.

И вы полагаете, что эти сферы существуют и что такие незримые и исключительные существа сообщаются с нами?

Отчего же нет? Разве вы видите воздух, которым дышете и без которого жить не можете?

Так мы не видим этих существ, о которых вы говорите.

Конечно видите, когда они осуществляются материяльно. Вы осязаете их, говорите с ними, и они вам отвечають.

— Признаюсь, вскричал Вильфор с улыбкой: это очень любопытно! Мне очень хотелось бы встретиться с таким существом.

Ваше желание исполнено, господин прокурор. Я уже предупреждал вас и теперь еще раз предупреждаю.

— Так вы сами…

Да, я одно из этих исключительных существ и, думаю, до-сих пор еще ни один человек в мире не находился в положении, подобном моему. Царства царей ограничены или горами, или реками, или изменениями правов, или различиями языков. Мое царство обширно как мир, потому что я ни Италиянец, ни Француз, ни Индеец, ни Американец: я космополит. Ни какой край не может сказать, что видел мое рождение. Один Бог знает, какая земля увидит мою смерть. Я усвоиваю себе все обычаи, я говорю на всех языках. Вы считаете меня Французом, не правда ли, потому что я говорю на вашем языке точно так же легко и хорошо как вы? Али, мой Нубиец, считает меня Арабом; Бертуччьо, мой управитель, считает меня Италиянцем; Гаиде, моя невольница, считает меня Греком. Междутем я не принадлежу ни одной стране, и потому меня не останавливают ни какие условия, связывающие сильных, ни какие препятствия, сокрушающие слабых. У меня есть только два противника... я не говорю-два победителя, потому что с настойчивостью я покоряю их: это-расстояние и время. Есть еще третий, самый страшный: это моя участь как смертного человека. Только этот один противник может остановить меня на пути, по которому я иду; этот один может недопустить меня до цели, к которой я стремлюсь: все, что люди называют ударами судьбы, — разорение, перемена обстоятельств, случайности, все остальное, у меня рассчитано и предусмотрено. Некоторые из этих ударов, может-быть, и могут постигнуть меня, но ни один не сразит. Если только не умру, я всегда буду тем, что я теперь. Вот, отчего я говорю вам вещи, которых вы никогда не слыхивали даже от самых знатных и могущественных людей, потому что и они могут иметь нужду в вас и даже вас боятся. Кто в вашем обществе не скажет себе: «Почем знать, может-быть и мне случится иметь дело с королевским прокурором!»

— Но вы сами разве не можете сказать этого? возразил Вильфор: с той минуты как живете во Францив, вы естественно подчинены Французским законам.

— Знаю, отвечал Монте-Кристо: но намереваясь отправиться в какую-нибудь страну я наперед, известными мое средствами, изучаю не только ее нравы и обычаи, но и людей, которых могу опасаться или от которых могу надеяться чего-нибудь. Я узнаю их так же хорошо, а может-быть и лучше нежели они сами себя знають. Из этого всегда выходить, что королевский прокурор, каков бы он ни был, в случае дела со мною, будет всегда смущен больше меня.

— Вы хотите сказать, что, по слабости человеческой природы, всякий человек знает за собой какой-нибудь проступок? нерешительно спросил Вильфор.

— Проступок или преступление, небрежно отвечал Монте-Кристо.

И что вы одни между людьми, которых не признаете братьями, продолжал Вильфор слегка дрожащим голосом: вы одни совершенны?

— Нет, не совершенен, а непроницаем, вот и все. Но оставим этот разговор, если он вам не нравится. Конец тоть, что мне точно так же нечего опасаться вашего суда, как вам моего двойного зрения.

— Нет, нет! с живостью возразил Вильфор, вероятно опасаясь показаться устунающим поле: нет! вы своим блестящим и высоким разговором подняли меня над уровнем обыкновенного: мы уже не разговариваем, мы рассуждаем. А вы знаете, как өеологи на каөедрах в Сорбонне иногда говорят друг другу самые жесткие истины. Предположим, что мы рассуждаем о богословин пли философин, и я вам скажу вот какую правду: брат мой, вы покланяетесь гордости. Вы выше других, но выше вас есть Бог.

— Выше всех есть Бог, возразил Монте-Кристо с и таким глубоким выражением, что Вильфор невольно 1 затрепеталь: я горд неред людьми, то есть перед зме1. ями, которые всегда готовы подняться на того, кто про шел мимо и не раздавил их под пятою; но я слагаю • свою гордость перед Богом, который вызвал меня из - ничтожества и сделал тем, что я теперь.

— В таком случае я удивляюсь вам, граф, сказал Вильфор, в первый раз употребив аристократический титул, которого дотоле избегал в разговоре с иностранцем: да, я вам говорю, если вы действительно тверды, действительно высоки, действительно невредимы или непроницаемы, то бульте горды, граф: это закон господства. Однако ж у вас есть же какое-нибудь желание?

— Ни какого. Я исполняю свое предназначение и стараюсь исполнить его бесстрастно.

Вильфор посмотрел на графа с изумлением и по дозрительностью и потом спросил: Есть у вас родственники?

— Нет, я один на свете.

Тем хуже!

— Отчего так?

— Оттого, что вы могли бы увидеть зрелище, способное сломить вашу гордость. Вы боитесь только смерти, говорите вы?

Я не говорю, что боюсь ее: я говорю только, что она одна может остановить меня.

А старость?

Назначение мое будет исполнено прежде нежели я состареюсь.

— А съумасшествие?

Я однажды едва не сошел съума, а вы знаете акciomy non bis in idem, то же не повторяется. Это аксиома уголовная, следовательно, по вашей части.

— Но есть еще другие опасности, кроме смерти, дряхлости и безумия: есть, например, паралич, этот громовый удар, который сражает вас не уничтожая и по сле которого однако ж все для вас кончено. Вы всё тот же, но уже не тот. Вы достигали подобно Ариелю до высот, недоступных людям, а тут вы становитесь неподвижною массой, которая подобно Калибану касается животного. Это, как я вам сказал, на человеческом языке просто называется параличом. Пожалуйте, если -угодно продолжать этот разговор, ко мне, когда вам захочется встретить противника способного понимать вас и жаждущего возражать вам; пожалуйте ко мне, я покажу вам моего отца, Ноартие де-Вильфора, человека, в котором самая блестящая отважность имела в своем распоряжении самый могучий организм; человека, который так же как и вы считал себя посланником судьбы. Прийдите посмотреть на него. Разрыв одного ничтожного кровоносного сосуда в мозгу сломил все это не в день, не в час, а в одну секунду. Накануне, Ноартие деВильфор, бывший якобинец, бывший сенатор, бывшиї карбонаро; смеявшийся над гильотиной, смеявшийся над пушками и кинжалами; Ноартие, игравший революциями; Ноартие, которому Франция казалась большою шахматною доской, а люди пешками; страшный и сильный Ноартие в одну секунду сделался бедным стариком Ноартис, неподвижным калекой, преданным власти слабейшего существа в доме, то есть, своей внуки, Валентины; одним словом, стал немым и неподвижным трупом, который без радости и надежды живет только для того, чтобы дать материи время достигнуть пределов разложения.

Увы! это зрелище не чуждо ни глазам ни мысля моей, отвечал Монте-Кристо: я немножко медик и, подобно собратам моим, нераз искал души в живой в в мертвой материи и душа, так же как и Провидение, оставалась незримою моим глазам, хотя всегда присут•ствовала для сердца. Сто авторов, от Сократа до Сенеки, от Августина до Галля, в прозе и в стихах делали то же сближение, которое вы делаете, однако ж я понимаю, что страдания отца могут произвести большую перемену в уме сына. Я воспользуюсь вашим приглаше нием и прийду посмотреть на это страшное зрелище, которое должно очень огорчать ваше семейство.

— Оно, конечно, очень огорчало бы меня, если бы Бог не дал мне богатого вознаграждения. Подле старика, который так грустно влачится к могиле, у меня двое детей вступают в жизнь: Валентина, дочь от первого моего брака с мадмоазель Ренатою де-Сен-Меран, и Эдуард, сын, которого вы спасли.

Что же вы заключаете из этого вознаграждения? спросил Монте-Кристо.

Я заключаю, что отец мой, увлеченный страстями, совершил какой-нибудь проступок, ускользающий от правосудия человеческого, но не скрытый от правосудия Божьего… и что Бог карает, но только его одного. Монте-Кристо с улыбкою на устах, в глубине сердца испустил рев, от которого Вильфор убежал бы далеко, если бы мог слышать.

— Прощайте, граф, продолжал прокурор: вы внушили мне уважение, которое, надеюсь, будет вам приятно, когда вы узнаете меня по-короче. А в жене моей вы приобрели себе вечного друга.

Граф поклонился и проводил прокурора только до дверей своего кабинета. Оттуда два лакея проводили гостя до кареты.

— Довольно! сказал Монте-Кристо, дав стесненной груди дохнуть свободнее: довольно этого яду. Сердце полно. Пора поискать противоядия.

Он стукнул в металлический гонг. Али явился.. - Доложи Ганде, что я желаю видеть ее, а через час, чтоб была готова карета.

Невольница графа Монте-Кристо, молодая Гречанка Гаиде, приехавшая накануне вечером в сопровождении одной греческой рабы, нашла ожидавших ее трех горничных Француженок и роскошно по-восточному убранную квартиру, совершенно отдельную от покоев графа.

Ганде находилась в своем будоаре, когда служанка пришла сказать, что граф просит позволения войти. Комната эта освещалась только сверху через розовые стекла. Молодая Гречанка лежала на полу, на голубых атласных подушках; опираясь на диван, перекинув одну руку через голову, а другою поддерживая гибкий чубук великолепного кальяна. Эта поза могла бы показаться принужденною у Француженки, но была совершенно естественна у восточной женщины. Костюм ее составля ли белые атласные шальвары с розовыми цветочками, крошечные остроконечные туфли, шитые золотом и жемчугом; атласный же камзол белый с синими полосами, с широкими разрезными рукавами, с серебряными петлицами и жемчужинами вместо пуговиц; род корсета, который застегивался на груди тремя алмазами и оставлял всю шею и верхнюю часть груди непокрытою; наконец пестрый, широкий, мягкий пояс, с длинными шелковистыми бахромами. На голове, над правым ухом, по-видимому едва держалась золотая шапочка, унизанная жемчугом и с краю украшенная алою розой, от которой черные как смоль волосы казались черно-синими. Кра сота Гаиде была совершенно греческая, во всем совершенстве типа, -руки, плечи и детские ножки из каррарского мрамору, высокий лоб такой же белый и чистый; коралловые губы и большие, черные бархатные глаза. И все это в первом цвету юности, в полном блеске и благоухании. Гречанке Ганде было лет осмнадцать или де

вятнадцать.

Служанка подняла дверную драпировку, Монте-Кристо вошел.

Гаиде приподнялась и с улыбкою протянула руку.

Отчего это, спросила она на звучном языке жен спартанских и афинских: отчего это ты просишь позволения войти ко мне? Разве ты уже не господин мой? разве я уже не раба твоя?

Монте-Кристо в свою очередь улыбнулся. - Гаиде, вы знаете…

Отчего ты не говоришь мне ты, как обыкновенно? перебила Гречанка: если я провинилась в чем-нибудь, накажи меня, но не говори вы.

Гаиде, ты знаешь, что мы во Франции и что, следовательно, ты свободна.

— Свободна? Что же я могу сделать при этой свободе?

— Ты можешь покинуть меня.

— Покинуть?... На что же?

Почем я знаю. Мы будем выезжать в общество. Я не хочу никого видеть.

Если бы в числе прекрасных молодых людей, с которыми встретишься, найдешь кого-нибудь, кто тебе понравится, я не буду столько несправедлив, чтобы…

Я никогда не видывала человека прекраснее тебя и никого не любила кроме тебя и отца.

— Бедняжка! Это оттого, что ты ни с кем не говорила кроме меня и отца.

А зачем мне говорит с другими? Мой отец называл меня своею радостью, ты называешь меня своею любовью, оба-вашим дитятею.

Ты помнишь отца, Гаиде?

Он у меня здесь и здесь, отвечала она, указав на глаза и на сердце.

А где же я? спросил Монте-Кристо с улыбкой. Ты?... И ты тоже!... Ты везде.

Монте-Кристо, садясь на низенький диван, взял ее руку и хотел поцеловать. Гаиде отдернула руку и подставила лоб.

— Теперь ты знаешь, Гаиде, что ты вольна делать, что хочешь: ты здесь в доме госпожа и повелительница. Ты можешь носить костюм, какой хочешь; выезжать, когда и куда вздумаешь. Экипаж твой всегда готов. Али и Мирта будут провожать тебя и исполнять все твои приказания. Только об одном прошу тебя.

— Говори.

— Сохрани тайну своего рождения, не говори ни слова о своем прошедшем, и ни по какому поводу не произноси имени твоего славного отца, ни пмени бедной матери. Я тебе сказала, эфенди, я не хочу никого видеть. - Слушай, Гайде, может-быть, это восточное уединение не совсем будет возможно в Париже. Продолжай изучать жизнь наших северных стран, как ты изучала жизнь в Риме, Флоренция, Милане и Мадрите. Это пригодится тебе везде, даже тогда, когда воротишься на Bo

сток.

Ты хочешь сказать, когда мы воротимся на Восток, эфенди? спросила девушка, обратив на графа глаза, на которых навернулись слезы.

Да, дитя мое, отвечал Монте-Кристо: ты ведь знаешь, что я никогда не оставлю тебя. Не дерево покидает цвет, а цвет покидает дерево.

Я никогда не покину тебя, эфенди, потому что знаю, я не могу жить без тебя, простодушно возразила Ганде. Бедняжка! через десять лет я буду стариком, а ты будешь еще в полном цвете молодости.

У отца моего была длинная седая борода, но это не мешало мне любить его. Отцу моему было шестьдесят лет, а он казался мне красавцем… краше всех мужчин, которых я видела… до тебя.

Но скажи мие, Ганде, ты привыкнешь ли здесь жить? Я буду видеть тебя?

Каждый день.

Так о чем же ты спрашиваешь, эфенди?

Я боюсь, чтобы ты не соскучилась.

— Нет, эфенди; утром я буду думать, что ты прийдешь; вечером булу вспоминать, что ты приходил. Ктому же, когда я бываю одна, со мной остаются великие воспоминания: я вижу огромные картины, широкий горизонт с Пиндом и Олимпом вдали. Потом, у меня в сердце живуть три чувства, с которыми невозможно соскучиться: грусть, любовь и признательность.

Ты достойная дочь Эпира, Гайде, грациозная и поэтическая. Видно, что ты происходишь из семейства олимпийских богинь, что родились в твоей земле. Будь спокойна, моя милая; я постараюсь устроить так, чтобы юность твоя не пропала. Если ты любишь меня как отца, зато и я люблю тебя как дочь.

— Ты ошибаешься, эфенди. Я не так любила отца как тебя люблю. Отец мой умер, я осталась жива. Но если ты умрешь, и я умру.

Граф с улыбкою глубокой нежности подал девушке руку и Ганде напечатлела на ней горячий поцелуй.

Через час потом Монте-Кристо приехал в улицу Меле и остановился у дому под номером седьмым, ко торый принадлежал Эммануэлю Эрбо и сестре Максимилиана Мореля.

Максимилиан, с сигарою в зубах, стоял в калитке сада и смотрел, как слуга на дворе чистил верховую лошадь, когда доложили о графе Монте-Кристо.

— Граф Монте-Кристо! вскричал он, бросив сигару, и побежал на встречу: ах! благодарю, тысячу раз благодарю вас, граф, что вы не забыли вашего обещания! продолжал он, пожимая гостю руку с таким жаром, что тот не мог усомниться в искренности радостного привета: пожалуйте, пожалуйте через сад. Я проведу вас к сестре. Она там срезывает увядшие розы. Брат в шести шагах от нее читает газеты, потому что где мадам Эрбо, там стоить только провести радиусы на шесть шагов в окружности и наверное найдется Эммануэль, и обратно.

Юлия, в шелковом утреннем капоте, с большим вниманием обрезывала великолепный розовый куст. Шум шагов заставил ее оглянуться. Увидев гостя, она вскрикнула. Максимилиан рассмеялся.

— Ах, братец! вскричала она: это просто измена!... Как это можно! у тебя нет ни малейшего кокетства за сестру… Пенетон! Пенетон! беги, скажи мосьё Эрбо, что гость приехал.

Сейчас, сударыня, бегу, отвечал седой старик, воткнув в землю заступ, которым перекапывал рабатку.

— Покуда брать проводить вас в гостиную, граф, продолжала Юлия обращаясь к гостю: вы позвольте мне скрыться на минуточку.

И, не дождавшись согласия, она бросилась за кусты и убежала.

— Ах, Боже мой, любезный мосьё Морель! сказал Монте-Кристо: мне жаль, что я произвожу такую тревогу в вашем доме.

Ничего! возразил Морель со смехом: посмотрите! посмотрите! вот и Эммануэль побежал одеваться! Вы видите, что вас знают в улице Меле. О вас уже давно доложено.

У вас здесь, кажется, счастливая семья, сказал граф, отвечая на собственную свою мысль.

О, да! за это я вам ручаюсь! отвечал Морель: да и как быть иначе? У них все есть, что нужно для счастия: они молоды, веселы, любят друг друга и со свои ми двадцатью-пятью тысячами доходу воображают себя богаче Ротшильдов.

Это не много, двадцать пять тысяч Франков. Но, конечно, они не остановятся на этом: ведь они молоды: могут нажить. Ваш зять адвокать… медик…

— Нет, он был негоциянтом и принял-было дом моего бедного отца. Батюшка умер и оставил пятьсот тысяч Франков всего-на-все. Половина досталась мне, половина сестре. Эрбо не получил ни какого наследства кроме благородной честности, первостепенного ума и безукоризненного имени. Но он хотел нажить по-крайнеймере столько же, сколько имела жена, и нажил втечении шести лет постоянным и совестливым трудом. Потом привел в окончательный порядок все дела по торговле, сдал контору другому и живет доходами.

Едва Морель кончил, Эммануэль явился, прилично одетый, приветствовал гостя с радушным почтением и просил в гостиную, где их приняла Юлия, которая также успела принарядиться.

Дом у них был расположен и убран не роскошно, но удобно, изящно, и все в нем, от благоухания цветов, до улыбки хозяев, дышало спокойствием и счастием.

Эта атмосфера дотого очаровала графа, что он в молчаний задумался и забыл, что все на него смотрять и его ждут, чтобы продолжать разговор, прерванный после первых приветствий.

Наконец он сказал, обращаясь к хозяйке: - Простите мне волнение, хотя оно должно удивлять вас, привычных к этому миру, к этому счастию, которое я здесь вижу. Для меня зрелище довольства на человеческом лице вещь такая новая, что я не могу насмотреться на вас и вашего мужа.

— Да, мы в самом деле очень счастливы, граф, от вечала Юлия: но прежде этого мы довольно долго страдали и немногие люди, может быть, купили свое счастье так дорого как мы.

В чертах лица графа выразилось любопытство.

— О, это целая история! сказал Морель: вы, граф, видели много страшных бедствий и великих радостей: так для вас наша маленькая семейная картина едва-ли может быть интересна; однако ж и мы в этой тесной раме перенесли много тяжких горестей.

И Бог наконец послал вам утешение? спросил Монте-Кристо.

— Да! вскричала Юлия: Бог сделал для нас столько, сколько делает для своих избранных: он послалнам одного из своих ангелов.

Граф слегка покраснел и закашлялся, чтобы иметь случай прикрыть лицо платком, поднесенным ко рту.

— Те, которые родились в багрянице и никогда ничего не желали, прибавил Эммануэль, те не знають, какое счастье-жить. Точно так же и тот не знает дены ясному небу, кто никогда не вверял свою жизнь утлым доскам, брошенным в бурное море.

Монте-Кристо встал и ни слова не говоря начал ходить из угла в угол. Он опасался, что по дрожанию голосу заметно будет его волнение. Он был очень бледен.

— Наша роскошь вам кажется забавною, граф, не правда ли? спросил с улыбкою Морель, провожая его глазами.

— Нет, нет, отвечал Монте-Кристо, стараясь одной рукою остановить биение сердца, а другою между тем указывая на хрустальный колпак, под которым лежал старый шелковый кошелек на черной бархатной подушке: я только хотел посмотреть, что у вас под этим колпаком. Кошелек, кажется… и в одном конце какая-то бумага, а в другом бриллиянт.

— Это самое драгоценное сокровище в нашем доме, граф, отвечал Морель с важностью.

— Да, в самом деле, бриллиянт, кажется, хорош, Ваметил Монте-Кристо.

О! нет, граф! возразила Юлия: брать говорит не о дене этого камня, хотя его ценят во сто тысяч Франков: оп только хочет сказать, лек заключает в себе святыню, оставленную нам ангелом, о котором мы сейчас говорили.

что этот коше

— Извините, этого я не понял, отвечал граф, с поклоном: простите также нескромный вопрос мой.

— Нескромный, говорите вы! О, напротив, граф! вы счастливите нас тем, что доставляете случай поговорит об этом предмете. Если бы мы скрывали как тайну великодушный поступок, о котором напоминает этот кошелек, мы не выставили бы его таким образом на показ. О! мы желали бы объявить об этом в целом свете, чтобы благодетель наш, вздрогнув может-быть, обнаружился перед нами.

В самом деле? спросил Монте-Кристо, задыхаясь. - Граф, сказал Максимилиан, подняв стеклянный колпак и благоговейно поцеловав кошелек: к этой вещи прикасалась рука человека, который спас нашего отца от смерти, нас от разорения и наше имя от позору; человека, благодаря которому, мы, некогда осужденные на нищету и слезы, можем теперь слышать, как люди выхваляют наше счастье. Эта записка (Максимилиан вынул из кошелька бумажку и подал графу) написана в такой день, когда отец мой уже готовился к самому отчаянному поступку, а этот бриллиянт дан Юлии в приданое тем же великодушным незнаком

цем.

Монте-Кристо развернул и с неописанным выражением счастия прочитал записку, которую Юлия получила от Синдбада-Морехода.

— Незнакомец, говорите вы? Так вы не знаете человека, который оказал вам эту услугу?

— К-сожалению, нам не суждено было пожать ему руку. Между тем я не мало просил у Бога этой милости. Но во всем этом происшествии было такое таинственное направление, что мы его до сих пор не пони илем.

— О! я еще не потеряла надежды когда-нибудь поцело вать эту благодетельную руку, как целую кошелек, к которому она прикасалась, сказала Юлия: года четыре назал Пенетон был в Триесте и видел на набережной Англичанина, который приходил к батюшке пятого июня 1829 и который потом, пятого сентября, написал мне эту записку. Пенетон уверяет, что узнал его, только не посмел заговорит.

Англичанин? спросил Монте-Кристо, задумываясь и беспокойно избегая взглядов Юлий: Англичанин, говорите вы?

— Да, отвечал Максимилиан: Англичанин, который приходил к нам под именем поверенного от дому Томсона и Френча. Вы говорите, что Томсон и Френч ваши банкиры, граф. Ради Бога, скажите, знали вы этого Англичанина? Это было в 1829 году…

Но вы ведь говорите, что дом Томсона и Френча постоянно отрекался от оказанной вам услуги? - Да.

В таком случае этот Англичанин, под предлогом коммиссии, вероятно, просто действовал от себя, может-быть из признательности к вашему отцу за какое-нибудь благодеяние, о котором отец ваш и сам позабыл.

В таких обстоятельствах, отвечал Морель, конечно, можно предполагать, все-даже чудо.

Как звали этого Англичанина? спросил Монте

Кристо.

Он не сказал другого имени кроме того, которое подписал на записке, отвечала Юлия пристально вглядываясь в графа: подписано Синдбад-Мореход.

— Это, очевидно, вымышленное имя.

Юлия всё внимательнее и внимательнее вглядывалась в гостя и видимо старалась схватить на-лету и собрать звуки его голосу.

— Постойте, продолжал граф: не с меня ли ростом был этот Англичанин?… немножко по-выше, можетьбыть, и немножко по-тонше, погруженный в высокий белый галстух; сверху до-низу застегнутый, затянутый и всегда с карандашом в руке?

О! да вы его знаете? вскричала Юлия с сверкающими от радости глазами.

— Нет, отвечал Монте-Кристо: я только догадываюсь. Я знавал одного лорда Вильмора, который таким образом сыпал много великодушных благодеяний. - И все тайно?

тельность.

Он странный человек: он не верит в призна- Ах, Боже мой! вскричала Юлия, всплеснув руками: чему же он верит, несчастный?

Этот голос, вырвавшийся из глубины души, насквозь проник сердце Монте-Кристо и потряс в нем каждую струнку.

Он не верил по крайней мере в то время, когда я его знал, возразил он: может-быть, после того он нашел какое-нибудь доказательство, что признательность существуеть.

нуэль.

И вы знали этого человека, граф? спросил Эмма

О! если вы его знали! вскричала Юлия: скажите! скажите, не можете ли вы свести нас к нему, показать нам его или сказать, где он? Скажи же, Максимилиан; скажи, Эммануэль, что, если мы когда-нибудь найдем его, он должен будет поверить в память сердца. Монте-Кристо почувствовал, что у него на глазах

навертываются слезы и сделал опять несколько шагов по комнате.

Ради Бога, граф, сказал Максимилиан, если вы знаете что-нибудь об этом человеке, скажите нам. Если ваш благодетель лорд Вильмор, отвечал Монте-Кристо, побеждая дрожание голоса: то, я думаю, вы не найдете его. Я расстался с ним, два или три года наПалермо, откуда он отправился в страны са

зад, в мыя баснословные, так, что едва-ли воротится.

Ах! вы жестоки, граф! вскричала Юлия со слезамина глазах.

Сударыня, с важностью отвечал Монте-Кристо, жирая глазами две светлые жемчужины, которые катились по щекам молодой женщины: если бы лорд Валь мор видел, что я теперь вижу, он снова полюбил бы жизнь: ваши слезы помирили бы его с человечеством. Он протянул к Юлин руку и она, увлеченная его взглядом и голосом, подала ему свою.

Но у этого лорда Вильмора, сказала она, хватаясь за последнюю надежду: есть же родина, есть семейство, родные, знакомые?… Разве мы не можем…

— О, не ищите его, возразил граф, не основывайте обманчивых надежд на одном слове, которое я обронил необдуманно. Нет, лорл Вильмор, вероятно, не тот человек, которого вы ищите. Он был мне друг; я знал все его тайны. Он, верно, рассказал бы мне и эту.

А он вам ничего не говорил? вскричала Юлия. Ничего.

Ни слова, по след?...

Никогда.

которому бы можно было найти

Однако вы же его назвали?…

— Это была просто первая догадка, необдуманная.

— Граф прав, сестрица, заметил Максимилиан: вспомни, что так часто говаривал нам отец: «не Ан гличанин осчастливил нас».

Монте-Кристо вздрогнул.

Что же говорил ваш батюшка? спросил он с

Живостью.

Батюшка видел чудо в этом происшествии: он полагал, что благодетель наш вышел из гроба. О! это суеверие было так трогательно, что я не пытался разрушать его. Сколько раз он погружался в мечты, шопотом произнося дорогое имя потерянного друга. И когда он умирал, когда приближение вечности прояснило его разум новым, неземным светом, эта мысль, бывшая дотоле одною догадкою, вдруг превратилась в убеждение: последние слова его перед кончиной были: «Максимилиан, это был Эдмон Дантес!»

Возраставшая с некоторого времени бледность графа при этих словах стала ужасна. Вся кровь у него прилила к сердцу. Он не мог говорит; посиешно посмо трел на часы, взял шляпу, торопливо, с замешательством поклонился Юлин, пожал руки Максимилиану в Эммануэлю и сказал:

Вы позволите мне иногда засвидетельствовать вам мое почтение? Я полюбил ваш дом и признателен вам за ваш прием. Мне уже давно не случалось, как сегодня, чувствовать истинную отраду в беседе с людь ми.

И он скорыми шагами вышел.

Какой странный человек этот граф Монте-Кристо! сказал Эммануэль.

— Да, отвечал Максимилиань: но, я думаю, что у него прекрасное сердце, и уверен, что он любит нас.

— Странное дело, сказала Юлия: голос его проник мне в сердце и мне казалось, что я слышу его уже не в первый раз.

Дня через два потом граф Монте-Кристо сделал визит госпоже де-Вильфор.

Она была одна в гостиной, когда доложили о посетителе, и тотчас же приказала позвать Эдуарда, чтобы он мог повторить графу изъявление своей благодарности. Эдуард прибежаль, но не из послушания к матери и не из признательности к избавителю, а просто из любопытства, потому что втечении трех дней только и сльшал речей, что о знатном иностранце, и потому что надеялся найти случай сказать что-нибудь такое, за что мать обыкновенно называла его шалуном, злым мальчишкой и прибавляла: «Но нельзя не простить ему: он такой остроумный!»

После обычных приветствий Монте-Кристо осведомился о Вильфоре.

— Мой муж сегодня обедает у канцлера, отвечала Мадам де-Вильфор: он сейчас только уехал, и, конечно, будет очень сожалеть, что не имел удовольствия вас видеть… Кстати… Эдуард, где твоя сестра? Поди, скажи ей, что я хочу познакомить ее с граФом Монте-Кристо… если позволите, граф.

— Так у вас еще есть дочь? спросил Монте-Кристо: но это должен быть ребенок?

Это дочь моего мужа от первой жены, отвечала мадам де-Вильфор: Валентина большая, прекрасная девушка.

Но очень склонная к меланхолин, прибавил Эдуард, дергая у несчастного попугая перья из хвоста, чтобы украсить свою шляпу.

— Полно, Эдуард… шалишь. Впрочем, он прав, продолжала де-Вальфор, обращаясь к графу: он только повторяет то, что я пераз говорила с приск рбием. Валентина, несмотря на все, что мы делаем для ее развлечения, сохраняет печальное и мрачное расположение духа, которое часто вредит действию ся красоты… Ho она не йдеть. Эдуард, поди же, посмотри, где ок.

Сейчас, отвечал мальчик продолжая кормить попугая живыми мухами, в утешение за ущерб в хвосте. Мадам Вильфор уже хотела позвонить чтобы еще раз послать за падчерицей, но Валентина пришла сама.

,

Она в самом деле была печальна и можно было заиетить даже следы слез на глазах. Мадам де-ВильФор сказала правду. Валентина была прекрасная девятнадцати-летняя девушка, высокая, стройная, с светло-каштановыми волосами, темно-синими глазами, с томными, но чрезвычайно благородными движениями. Ее тонкие, белые руки, алебастровая шея и бледно-розовые щеки с первого взгляду давали ей вид одной из тех прекрасных Англичанок, довольно поэтически сравненных с лебедями, которые осматриваются в зеркале пруда.

Она поклонилась графу без малейшего девичьего же манства и с изящным достоинством.

Мне кажется, сказал графт, возобновляя прерванный разговор и поглядывая го на мадам Вильфор, то на Валентину: мне кажется, что я уже имел честь гдето видеть вас, если не ошибаюсь. Я сейчас только ду мал об этом и, когда мадмоазель де-Вильфор вошла, воспоминание мое приобрело новую силу.

— Это невероятно, граф, возразила мадам де-ВильФор: Валентина не любить посещать общество и мы очень редко выезжаем.

Я и не утверждаю, что видел вас в обществе. Ктому же парижское общество мне самому, до сих пор еще совершенно незнакомо. Пет, если позволите, я вспомню… кажется… нет… да, да! точно! Это воспоминание что-то неразлучно с прекрасным летним днем и каким-то церковным праздником… У мадмоазель деВильфор были в руках цветы, этот малютка гонялся за павлином в саду, а вы, сударыня, сидели в беседке... Помогите же мне, сударыня! Разве все эти вещи ничего не напоминают вам?

— Нет, право, иет! отвечала мадам де-Вильфор: притом, мие кажется, если бы я видела вас где-нибудь, я этого не позабыла бы.

— Граф, может быть, видел нас в Италии, скромно заметила Валентина.

В самом деле, в Италий… это может быть, сказал Монте-Кристо: вы изволили путешествовать по Италии?

Мы были там два года назад. Доктора опасались за мою грудь и предписали мне неаполитанский воздух. Мы проезжали через Болоню, Перузу и Рим.

— Ах, теперь я вспомнил! вскричал граф: это было в Перузе, в день Праздника-Господня, в саду трактира на почтовой станций. Да, да, именно там я вас и видел.

Я очень хорошо помню Перузу, и гостинницу на станции, и праздник, о котором вы говорите, возразила мадам де-Вильфор: но, сколько ни стараюсь, к стыду моей памяти, не могу припомнить, что видела вас.

— Это странно, я тоже не помию, сказала Валентина, подняв на графа свои прекрасные глаза.

— А я так помню! вскричал Эдуард.

Я помогу вам, сударыня, продолжал Монте-Кристо: день был очень знойный. Вы ожидали лошадей, которые долго не являлись по причине празднества. Мадмоазель де-Вильфор ушла в глубину сада, а сынок ваш убежал за птицей.

— И я догнал ее, маменька, ты помнишь? вскричал Эдуард: я даже вырвал у нее три пера из хвоста.

— Вы, сударына, сидели в беседке и, помните ли, еще довольно долго разговаривали с одним незнакомцем.

— Да, в самом деле… да, отвечала молодая женщина, слегка покраснев: теперь я помню: это был человек, закутанный в широкий плащ… доктор, кажет ся…

Этот человек в плаще был я, сударыня. Я тогда жил недели две в той гостиннице, вылечил там своего лакея от лихорадки и трактирщика от желтухи, так, что меня сочли великим врачом. Теперь я помню даже, о чем мы говорили с вами, сударыня… Сначала о Перуджино, о Рафаэле, потом о местных обычаях и правах, наконец о знаменитой аква-тофане, тайна которой, как вам сказали, будто бы до-сих пор еще сохраняется в некоторых семействах, в Перузе.

— Ах, да, правда, отвечала мадам де-Вильфор с беспокойством: теперь и я помню.

— Я уже не помню подробностей нашего разговору, спокойно продолжал граф: но помню очень хорошо, что вы спрашивали моего мнения насчет здоровья вашей прекрасной падчерицы.

— Так вы в самом деле врач, граф? сказала мадам де -Вильфор: вы исцеляли больных.

— Молиер или Бомарше отвечал бы вам, что больные мои исцелялись именно потому, что я не врач. Я же скажу вам только, что я довольно основательно изучал химию и вообще естественные науки, но только как любитель… вы понимаете.

В эту минуту пробило шесть часов.

— Шесть часов! сказала мадам де-Вильфор, видимо взволнованная: Валентина, посмотри, не хочеть ли дедушка обедать?

Валентина встала, раскланялась с графом и вышла. Боже мой! уж не я ли причиною, что вы услали мадмбазель де-Вильфор? спросил Монте-Кристо, когда Валентина ушла.

О, нет, вовсе нет! с живостию возразила мадам де-Вильфор: но в это время мы обыкновенно подаем старику Ноартие пищу, которая поддерживает его груст ное существование. Вы знаете, граф, в каком печальном положении отец моего мужа?

— Да, мосьё де-Вильфор говорил мне. Паралич, ка жется?

..

— Да. Несчастный старик совершенно без движения.. Но кчему говорит о таких печальных семейных обстоятельствах! Извините, граф, я прервала вас, когда вы сказали, что вы искусный химик.

— Этого я вовсе не говорил, сударыня, возразил Монте-Кристо с улыбкою: я изучал химию потому только, что, намереваясь жить преимущественно на Востоке, хотел последовать примеру царя Митридата.

— Mitridates, rex ponticus, прибавил Эдуард, продолжая вырезывать ножницами картинки из великолеиного альбома: тот самый, который каждое утро, за завтраком кушал чашку яду со сливками.

— Эдуард! ты опять шалишь? вскричала мадам деВильфор, вырывая у мальчика испорченный альбом: ты несносный баловень, все бы тебе портить что-нибудь! Ступай вон… поди к сестре: она у дедушки. Поди. - Дай альбом.

— Зачем ты изрезал картинки?

— Так, я хочу играть.

— Ступай же, ступай.

— Не пойду, если не дашь альбома, отвечал мальчишка, усевшись в креслах.

— На, возьми и оставь нас в покое, сказала мадам де-Вильфор, отдавая книгу и провожая его за дверь, которую потом плотно затворила.

Как вы строги к этому милому ребенку! добролушно заметил Монте-Кристо, когда мадам де-ВильФор, беспокойно осмотревшись, опять уселась против него.

Нельзя не быть иногда и строгою, отвечала она с достоинством матери. Но ваш малютка, говоря о Митридате, только цитировал своего Корнелия Непота, а это доказывает, что учитель не даром тратит с ним время и что сын ваш далеко ушел для своих лет.

— Правда, отвечала мать, которой это замечание по льстило: он очень понятлив и скоро выучивается всему, чему захочеть. У него только один недостаток: он слишком своеволен. Но… кстати, о том, что он говорил… Вы думаете, граф, что предосторожность царя Митридата могла быть полезна?

Очень. Я сам употреблял ее, чтобы не быть отравленным, в Неаполе, в Палермо и в Смирне, то есть, в трех случаях, когда без этой предосторожности непременно погиб бы.

— Да, правда… помню; вы уже рассказывали мне что-то подобное в Перузе.

В самом деле! вскричал граф с очень натуральным изумлением: я этого не помню.

Я еще спрашивала вас, одинаково ли действуют яды на организм людей жарких и холодных клима тов.

— Ах, да, да! правда. Я видел, что северные жители безвредно глотают такие вещества, которые неминуемо убили бы Неаполитанца или Араба.

Так вы думаете, что у нас, посереди туманов, еще легче можно привыкнуть к ядам нежели на Востоке?

Да, конечно.

Но каким же образом вы приучитесь к такому противоядию?

Очень легко. Предположите только, что вам известно, каким ядом вас хотять отравить… каким-нибудь растительным например… и принимайте этого яду сегодня один милиграмм, завтра два, после завтра три, и так далее. В двадцать дней вы дойдете таким образом до трех сантиграммов, то есть, до приема, который убьет всякого кроме вас. Через месяц вы можете пить воду из одного графина с человеком, который втечении дня неминуемо умрет, тогда как вы останетесь невредимы.

— А другого противоядия вы не знаете?

— Нет, отвечал Монте-Кристо.

Я часто читала эту историю царя Митридата, продол жала мадам де-Вильфор; но всегда принимала ее за сказку.

— Нет, это справедливо: на этот раз история рассказала не сказку, а истину. Но вопрос ваш, очевидно, не случайный, потому что мы уже два года тому назад разговаривали о Митридате.

— Правда, граф, отвечала мадам де-Вильфор: этот вопрос очень занимает меня, потому что ботаника и минералогия — любимые мои науки. Я часто сожалела, что я не мужчина: кто знает, может быть я сделалась бы каким-нибудь Фламелем, Фонтаной или Кабанисом.

Они долго еще беседовали о химии, ботанике и минералогии, и любознательная мадам де-Вильфор слушала граФа с напряженным вниманием и горящими глазами, а по уходе его еще долее просидела в глубокой задумчи вости.

Через несколько дней потом к графу Монте-Кристо, в дом на Елисейских Полях, приехали Альбер деМорсерф и Люций Дебре, - последний с тайным поручением от мадам Данглар, которой очень хотелось знать, каково в доме у человека, который дарить тридцати-тысячных лошадей с прибавкою украшений на сто-тысяч и обращается с своею гречанкой-невольницей как с принцессой. Монте-Кристо накануне возил Гайде в оперу, где чудесная красавица, в живописном костюме, залитом бриллиянтами, обращала на себя боль ше внимания нежели нормандский герцог Роберт на сцене. Даже в корридоре, перед дверьми ложи, где стоял Нубиец Али, в антрактах проходу не было от любопытных. Монте-Кристо заходил также в ложу мадам Данглар, которая была в восторге от этой вниматель ности. Альбер также являлся туда, по обязанности. Дебре, совестливо исполняя поручение, принимал мало участия в разговоре и со вниманием осматривал У бранство покоев. Предлогом ему служили картины.

Вы в постоянных сношениях с бароном Дайгларом? спросил Монте-Кристо Альбера де-Морсерфа.

— Да, конечно, отвечал тоть: и вы знаете, почему.

Так дело всё еще идеть?

Увы! больше чем когда-нибудь. Отчего же-увы? Мадмоазель Евгения Данглар очень хороша собой, сколько я мог приметить вчера.

— Да, она красавица, но я не способен оценать эту красоту: я недостойный.

— Прекрасный высокий рость, черные волосы, черные глаза, правильные черты…

Да, да, но все это немножко слишком строго, слишком мужественно. Я люблю в женщинах женскость. Притом мадмоазель Данглар слишком богата для меня. Ее миллионы пугают меня.

Забавный страх! Ведь вы и сами богаты. У моего отца десятков пять тысяч доходу. Он дает мне тысяч десять или двенадцать.

Ну, это, конечно, скромно, особенно в Париже. Но не всё же заключается. в богатстве и на этом свете: знатное имя и хорошее положение тоже что-нибудь значать. Ваше имя знаменито, ваше положение завидно. Мадмоазель Данглар вас обогатит, а вы ее облагородите. Я нахожу, что этот брак очень приличен. Я не понимаю вашего отвращения от такой богатой и притом молюдой и прекрасной невесты.

Я не говорю, что чувствую именно отвращение. Но, впрочем, и не я один желал бы миновать этот брак. Кто же еще?

ров.

Маменька. Она, не знаю за что, не любить Дангла

О! это понятно! вскричал Монте-Кристо, немножко принужденным тоном: графиня де-Морсерф, олицетворенная аристократия, благородство и изящество, очень естественно, неохотно прикоснется к грубой и жесткой руке промышленика.

Я не знаю, это ли причина, но знаю, что брак ей не нравится. Между тем, шесть недель тому назад, уже назначен был день для формальных совещаний; но у меня влучилась такая мигрень, что отложили еще на два месяца.

Настоящая мигрень? спросил граф с улыбкой. - Настоящая, не шутя… от страху, вероятно. Дело отложили, потому что торопиться собственно не-зачем: мне еще нет двадцати-одного году, а Евгения только-что минуло семнадцать. Но на будущей неделе срок двум месяцам минеть. Надобно будет идти на жертву. Вы можете себе представить, любезный граф, в каком я замешательстве… Ах, как вы счастливы, что вы сво

бодны!

Что ж? будьте и вы свободны. Кто вам мешает? Нет, это слишком огорчит отца… если я неже нюсь на мадмоазель Дангларь.

— Ну, так женитесь.

— Хорошо; но это опять огорчит мою мать.

Так не женитесь, сказал граф пожав плечами. - Да, я тоже думаю, что это будет лучше. Я готов лучше прогневить отца нежели огорчить мать.

Монте-Кристо отворотился и взглянул на Дебре, который сидел в другом конце залы и что-то чертил карандашом в записной книжке.

Что это вы, мосьё Дебре, делаете? очерк с Пуссена? спросил граф.

Я? спокойно отвечал Дебре: нет, я слишком уважаю живопись и черчу совершенно противоположное, циФры.

— Цифры?

— Да; я рассчитываю, сколько дом Данглара должен был выиграть от последнего повышения гаитских Фондов. С двух-сот-шести они в три дня поднялись до четырех-сот-девяти. А закуплено было много. Данглар выиграл непременно тысяч триста. Это для вас статья любопытная, виконт.

Это еще не самый важный оборот барона Данглара, отвечал Морсерф: он в нынешнем году вышграл около миллиона на испанских фондах. Вчера он триста тысяч положил в карман, а подождал бы до сегодня, так проиграл бы столько же, потому что сегодня гантские фонды упали опять до двух-сот-пяти.

— Отчего же это?… с четырех-сот-девяти вдруг до двух-сот-пяти? спросил Монте-Кристо: извините меня, господа, я совершенный невежда в биржевых интригах. Огчего же фонды так упали?

Оттого, что новости одни за другими слелують, но одни на другие не походать, отвечал Альбер со сме хом.

Стало-быть, барон Данглар в самом деле очень богат, когда он играет на триста тысяч выигрышу или проигрышу.

Он еще не так бойко играет, как его жена. - Мадам Данглар?

— Да, подтвердил Дебре: мадам Данглар в самом деле бывает иногда даже слишком отважна.

Но вы человек рассудительный, Люций, сказал Альбер с улыбкой: притом вы знаете переменчивость известий, потому что сидите у источника. Вы бы поудер жали ее.

Как я удержу, когда муж не может удержать? возразил Люций: вы знаете характер баронессы, -никто не имеет влияния на нее: она делает решительно, что хочеть.

— Будь я на вашем месте, я бы знал, что сделать. Что же?

Я вылечил бы ее, и это была бы истинная услуга будущему ее зятю.

Как же бы вы это сделали?

Очень легко. Я проучил бы ее.

Но каким же образом?

А вот как. Ваше положение в качестве секретаря у министра дает вам большой вес во всем, что касается до новостей. Вы едва откроете рот, как менялы и спекуляторы уже стенографируют ваши слова. Сообщите баронессе Данглар таких известий, чтобы она потеряла в два три приема к-ряду тысяч сто и она будеть осторожнее.

Я не понимаю вас, отвечал Дебре.

Как не понимаете? это прозрачно! возразил молодой человек с совершенно непринужденным простолушием: уведомьте ее в одно прекрасное утро о какой. T. LXXII. Отд. ИИ.

нибудь неслыханной вещи, о телеграфической депеше, которую вы одни можете знать, о том, например, что Генриха Четвертого видели вчера у Габриели. От этого Фонды поднимутся, мадам Данглар на этом рассчитает операцию и, конечно, проиграет, когда Бошан на другой день напечатает в своей газете: «Разнесшийся вчера слух, будто короля Генриха Четвертого видели третьего дня у Габриели, оказался совершенно неосновательным. Король Генрих Четвертый не покидал Нового-Моста».

Люций рассмеялся, но принужденно. Монте-Кристо, по-видимому, совершенно равнодушный, не проронил однако же ни одного слова из этого разговору и проницательный взор его даже прочел тайну в смущении министерского секретаря, который посиешил сократить свой визит и скоро уехал.

Монте-Кристо проводил его до дверей и воротился к Альберу.

— Хорошо ли вы делаете, виконт, сказал он, что в присутствии мосьё Дебре рассуждаете так вольнодумно о будущей вашей тёще?

— Пожалуйста, граф, возразил Альбер, прошу вас, не называйте ее так прежде времени, особенно при моей матери, если случится.

— Так графиня в самом деле до такой степени нерасположена к этому браку?

— До такой степени, что баронесса очень редко бывает у нас, а маменька, кажется, не была и двух раз у Дангларовы.

В таком случае я могу говорит с вами откровенно. Данглар мой банкир; Вильфор осыпал меня учтивостями и благодарениями за услугу, которую неожиданный случай дал мне возможность оказать ему. Из всего этого предвидится целый поток обедов и раутов. Так, чтобы не подать виду, будто хочу покрыть все под конец своею роскошью, или, если хотите, чтобы взять верх с самого начала, я вздумал пригласить к себе в отёльский дом барона и баронессу Данглар и мосьё и мадам де-Вильфор. Если я приглашу на этот обед и вас и графа и графиню де-Морсерф, то встреча ваша будет иметь вид семейного собрания: по крайней мере графине так может показаться, особенно если барон Данглар привезет дочь. Тогда ваша матушка возненавидит меня, а этого я никак не хочу: напротив, я желаю… говорите ей это при всяком удобном случае… я очень желаю быть у нее на хорошем счету.

— Искренно благодарю вас, граф, за вашу откровенность. Вы говорите, что хотите быть у моей матушки на хорошем счету? Ваше желание давно уже исполнилось как-нельзя лучше.

Вы думаете? спросил Монте-Кристо.

О! я уверен. После того, как вы ушли от нас, мы целый час говорили о вас… Но воротимся к нашему предмету. Если бы маменька знала о вашей тепереши ей тонкой внимательности… я постараюсь сообщить ей об этом… она будет вам чрезвычайно благодарна... Зато, правда, батюшка будет взбешон.

Монте-Кристо захохоталь.

И таким образом вы предупреждены, сказал он: но я думаю не один граф де-Морсерф будет сердиться: барон и баронесса Данглар тоже сочтут меня за человека незнающего приличий. Они знають, что мы с вами живем довольно дружно, что вы даже первый мой знакомец в Париже, и не нашедши вас у меня, непременно спросят, что это значить. Придумайте какоенибудь средство, найдите себе другое приглашение, которое бы могло служить достаточным оправданием вашего отсутствия, и сообщите мне об этом письменно. Вы знаете, что у банкиров только писанное имеет цену и

вес.

Я найду лучше этого, граф. Маменьке хочется подышать морским воздухом. В какой день у вас будеть обед?

— В субботу.

Сегодня вторник. Хорошо. Завтра вечером мы уедем, а после-завтра будем в Трепоре. Право, граф, вы человек удивительно любезный! Можно ли лучшевас заботиться об удовольствии и спокойствии своих друзей?

Вы слишком высоко цените меня, любезный ви конт. Я желаю только не быть для вас причиною неприятности, вот и все.

А когда вы разослали приглашения? Сегодня утром.

— Хорошо. Я сейчас еду к Данглару и скажу ему, что мы с маменькой завтра уезжаем. Вас я не видал и об обеде ничего не знаю.

здесь?

Что вы, что вы? А Дебре, который сейчас был

Ах, да! правда.

— Напротив, вы виделись со мной, я вас приглашал, но вы отказались, потому что поездка ваша уже была назначена раньше.

— Хорошо; так и сделаем. А вы не навестите матушку до отъезду?

— До отъезду? Это трудно. Ктому же, я попал бы прямо в тревогу сборов.

выспренности.

— Ну, хорошо; так сделайте лучше этого. Вы до-сихъпор человек любезный. Сделайтесь очаровательным. Что же я должен сделать, чтобы достигнуть такой Вот, что. Вы сегодня свободны как воздух. Приезжайте к нам обедать. Нас будет трое: вы, я и матушка, - только. Вы едва приметили маменьку. Увидите ближе. Она женщина очень примечательная и я сожалею только о том, что нет подобной ей, двадцатью годами помоложе. Если бы нашлась такая, божусь вам, вы скоро увидели бы виконтессу де-Морсерф. Отец сегодня дома не обедает. Приезжайте, мы потолкуем о путешествиях. Вы видели весь свет, вы нам расскажете ваши приключения. Мы будем говорит по-италиянски, по-испански. Приезжайте. Маменька будет очень рада.

— Тысячу раз благодарю вас, отвечал граф: приглашение ваше чрезвычайно мило и любезно и я очень со жалею, что не могу принять его. Я вовсе не так свобо ден, как вы полагаете: напротив, у меня назначено жегодня очень важное свидание.

— Смотрите, граф, вы сейчас сами научили меня, как избегать неприятных встреч! Мне нужно доказательство. Я, к счастью, не банкир как Данглар, но, предупреждаю вас, я так же недоверчив как он.

Я представлю вам доказательство, отвечал граф и позвониль.

Вот уже второй раз, что вы отказываетесь от обеда у маменьки. Это, кажется, уж так положено у вас, граф.

Монте-Кристо вздрогнул.

— О, нет! вскричал он: но вот вам доказатель ство.

Каммердинер графа стоял на пороге и ждал приказа ния.

Я не знал, что вы приедете ко мне, неправда ли? Почем знать! Вы человек такой необыкновенный, что и за это поручиться нельзя.

— Так по крайней мере я не мог предвидеть, что вы сегодня пригласите меня обедать?

Да, это еще вероятно.

— Ну, так хорошо же, слушайте. Батист, что я сказал тебе, когда призвал сегодня утром в кабинет? - Ваше сиятельство изволили приказать в пять часов запереть дверь, отвечал каммердинер.

— Потом?

— Довольно, довольно, граф! возразил Альбер.

— Нет, нет, я непременно хочу избавиться от славы таинственности, которую вы мне приписываете, любезный виконт. Вечно играть Манфреда слишком трудно. Я хочу жить в стеклянном доме. Потом… Продолжай, Батист.

— Потом вы приказали не принимать никого кроме майора Бартоломео Кавальканти и его сына.

— Слышите, виконт? Мајор Бартоломео Кавальканти, потомок одной из древнейших италиянских фамолий, о которой даже Данте говорит, если вы помните, в десятой песпе «Ада». Его сын прекрасный молодой человек, ваших лет, также виконт. Он вступасть в парижский свет с миллионами своего отца. Маиор привезет его ко мне сегодня и отдаст под опеку. Мы его выведем в люди, если он стоит чего-нибудь. Вы поможете мне, неправда ли?

— Без-сомнения! отвечал Альбер: маиор Кавальканти, вероятно, старинный ваш приятель?

Вовсе нет. Эго почтенный господин, очень учти вый, очень скромный, каких много в Италин. Я видел его несколько раз во Флоренций, в Болоне и в Лукке и он известил меня о своем прибытии. Люди, с которым знакомиться в путешествии, вообще довольно навязывы: они вее объявляют притязания на дружбу, котору зы однажлы случайно оказали им. Почтенный матор и эволькэкти никого не знает в Париже и потому обращается ко мие. Пожалуй. Я накормлю его обедом, он мне поручить своего сына; я дам ему обещание смотреть за молодым человеком, а тот потом пусть себе шалит, как хочеть, и мы будем квиты.

— Прекрасно! Я вижу, вы бесценный ментор, граф. Так прощайте же… Кстати, я получил известие о Франце д'Эпине.

В самом деле? Что же, где он? Всё еще в Италин?

— Собирается приехать к нам, и жениться. - Неужели? На ком же?

Его хотять женить на мадмоазель де-Вильфор, то чно так же как меня на мадмоазель Данглар.

Точно так же? При таком же расположенив? Да.

Вы шутите!

— Уверяю вас… Но прощайте, граф; мне, право, совестно, что я так долго задержал вас.

Когда Альбер уехал, Монте-Кристо три раза ударил молоточком в металлический гонг. Бертуччьо явился.

— Бертуччьо, ты знаешь, что у меня в субботу будут гости в отёльском доме. Бертуччьо вздрогнул.

— Слушаю, ваше сиятельство, сказал он. — Смотри же, чтобы все было приготовлено. Дом очень хорош или, по крайней-мере, может быть хо рош.

— Для этого нужно будет всю мебель переменить и обои тоже.

Перемени все, исключая одной комнаты, той спальной, что обита красною камкой. Ее оставить совершенно так, как есть.

Бертуччьо поклонился.

Сад тоже не трон. Но из двора можешь сделать все, что хочешь. Я желал бы даже, чтобы его нельзя было узнать.

— Слушаю-с. Но… касательно обеда ничего не изволите приказать?

Ничего.

Однако ж… Я не знаю… что вашему сиятельству будет угодно…

— Право, синьор Бертуччьо, с-тех пор как ты в Париже, ты становишься несносным, совсем потерялся, сбился с толку. Разве ты не знаешь меня?

Извольте только сказать, ваше сиятельство, кто будет к обеду.

— Да я и сам еще не знаю. Но это всё равно. Лукулл обедает у Лукулла, вот и все.

Бертуччьо поклонился и вышел.

Около семи часов к воротам подъехал в фиакре пожилой человек лет пятидесяти-двух, с маленькою, угловатою седою головой и большими седыми усами, в поношенной шляне, в зеленой венгерке с черными снурками, в широких синих панталонах и с галстухом в виде аркана на шее. Батист, стоя на подъезде, завидел посетителя из-дали и тотчас побежал доло жить графу. Гостя ввели в гостиную. Монте-Кристо с веселым лицом пошел к нему на встречу.

Ах, почтеннейший маиор, добро пожаловать! сказал он: я вас давно жду.

— В самом деле! отвечал Италиянец с удивлением: ваше сиятельство изволили ждать меня?

— Конечно; ведь я знал, что вы приедете сегодня в семь часов. Меня известили.

A!... Тем лучше. Я, признаюсь, опасался, что эта маленькая предосторожность будет забыта.

Ведь я имею честь говорит с отставным маиором австрийской службы, маркизом Бартоломео Каваль канти?

— Бартоломео Кавальканти, точно так, ваше сиятель ство.

Вас адресовал ко мне аббат Буссони и вы имеете от него письмо?

Точно так, ваше сиятельство. Вот оно. Монте-Кристо взял письмо и стал читать вслух. Италиянец с беспокойством озирался в комнать и опять останавливал глаза на хозяине с некоторым страхом.

— Так, так, говорил Монте-Кристо, продолжая читать: «Маиор Кавальканти, достойный патриций Лукский, потомок Кавальканти Флорентийских... имеет полмилЛиона доходу.

Монте-Кристо поднял глаза над письмом и покло нился.

Полмиллиона доходу! сказал он, -недурно.

У посетителя зашевелились плечи.

«И которому, продолжал Монте-Кристо, недостает только одного…

— Да, именно, только одного недостает! прошептал Италианец со вздохом.

«Найти своего обожаемого сына.

нием.

Обожаемого сына? спросил Италианец с изумле

«Похищенного в детстве или врагами благородной Фамилий Кавальканти или цыгаңами».

— Да, да, точно так, ваше сиятельство. По пятому году! сказал маиор с глубоким вздохом, подняв глаза к небу.

Бедный отец! сказал Монте-Кристо и продолжал читать: «Я возращаю ему надежду, я возвращаю ему жизнь, граф, извещая его, что этот сын, которого он варо должении пятнадцати лет ищет напрасно, будет возвращен ему вами.»

Италиянец с смущением и беспокойством не сводил глаз с графа.

— Да, да, сказал тот: я возвращу вам вашего сына.

Ваше сиятельство… вы… вы, кажется, не все изволили дочитать?...

Не все? Ах, да! Тут есть приписка. «Чтобы избавить маиора Кавальканти от хлопот и переводу сумм на парижских банкиров, я посылаю ему банковый билет в две тысячи Франков, и кредитив на ваше имя в сорок-осемь тысяч Франков, которые мне следовало получить от вас».

Маиор следил за чтением этой приписки тревожнее чем за всем прочим.

— Хорошо, сказал Монте-Кристо.

— Разумеется. У нас с аббатом такие счеты, что за несколькими банковыми билетами дело не станет. А вы, кажется, интересуетесь эгою припиской, любезный мајор?

— Да, признаюсь, отвечал Италиянец: положившись совершенно на слова аббата Буссони, я не запасся другими деньгами и был бы в некотором затруднении здесь, в Париже.

— Разве такой человек как вы, может быть в затруднении? Полноте!

...

Да но… я ведь никого не знаю в Париже. Так что ж? Зато вас знают.

Конечно... но всё-таки лучше... Вы выдадите мне эти сорок осемь тысяч, ваше сиятельство?

— Непременно; по первому требованию.

Лицо мајора прояснилось.

Но садитесь же, пожалуйста, сказал Монте-Кристо: я совсем забыл, что делаю… я четверть часа держ у вас на ногах!

Не беспокойтесь, ваше сиятельство, ничего.

Маиор придвинул кресло и сел.

— Теперь, сказал Монте-Кристо, не угодно ли вам выпить чего-нибудь? Рюмку хересу, портвейну, аликанте? Аликанте, если позволите. Это мое любимое вино. У меня есть отличное. С бисквитами, не правда ли? С бисквитами, если позволите.

Монте-Кристо позвонил. Батист явился. Граф подошел к нему.

Ну, что, молодой человек? спросил он шопотом. Пришел… в голубой комнате, отвечал Батист также шопотом.

Хорошо. Принеси малаги и бисквить.

Батист вышел и через минуту воротился с вином и бисквитами. Граф налил в одну рюмку несколько капель Яхонтовой жидкости, а другую наполнил. Маиор не ошибся в дележе: взял полную рюмку, прихлебнул, сделал довольную гримасу и осторожно обмакнул бисквиту в вино.

И так, маиор, сказал Монте-Кристо: вы живете в Лукке. Вы богаты, вы пользуетесь общим уважением. У вас есть все, что нужно для счастия человека.

— Все, ваше сиятельство, отвечал маиор, проглатывая бисквит: решительно все..

И вам для полноты счастия недостает только одного?

Только одного.

Найти любезного сына?

Конечно… да… этого тоже недостает, отвечал маиор положив в рот вторую бисквиту, подняв глаза к небу и стараясь вздохнуть..

Но как же это у вас есть сын? продолжал Монте-Кристо: мне говорили, будто вы холосты.

— Да, так полагали,... и я сам…

И вы сами подтверждали это мнение. Вы желали скрыть грех юности.

— Да, да... я хотел скрыть грех юности…

— Разумеется, не для себя, продолжал граф: для муж чины эти вещи ничего не значат.

— Да, для бедной матери моего сына, сказал Италиянец, макая в рюмку третью бисквиту: для бедной матери моего сына!

— Пейте, пожалуйста, любезный синьор Кавальканти, сказал Монте-Кристо, наливая другую рюмку: волнение заглушает вас.

— Для бедной матери! повторил Италиянец, пробуя силою воли выжать из слезных железок хоть каплю влажности.

— Которая принадлежала к одной из первых фамилий в Италин?

Фиезольская патрициянка, ваше сиятельство, фиезоль ская патрициянка.

Ее звали?

— Вы желаете знать, как ее звали?

О! мне вовсе не нужно ждать, пока вы назовете: я знаю. Олива Корсинари, не правда ли?

Точно так, ваше сиятельство, Олива Корсинари.

Маркиза?

Маркиза.

И вы наконец женились на ней?

Как же! женился.

И вы привезли ваши бумаги?

Какие бумаги?

Брачное свидетельство ваше с Оливою Корсинари и метрическое свидетельство вашего сына?

— Метрическое свидетельство?

— Метрическое свидетельство Андрея Кавальканти, ва шего сына.

— Виноват, ваше сиятельство. К-сожалению, я не до гадался взять эти бумаги с собой.

— А! это не хорошо.

— Черт возьми! сказал он: совершенно необходимы!

Без-сомнения. Если здесь усомнятся в подлинности вашего брака и законности сына!

— Справедливо. Конечно, могут усомниться.

Это было бы неприятно для молодого человека.

— Разумеется, неприятно.

От этого он может лишиться возможности составить хорошую партию. - Досадно!

Во Франции, вы знаете, люди на этот счет очень разборчивы. Недостаточно того, как в Италия, чтоб прийти к священнику и сказать: мы любим друг друга, венчай нас. Необходимы свидетельства, документы. Какое несчастie! Ведь у меня нет этих бумаг,

— К счастью, у меня есть! отвечал Монте-Кристо. - У вас?

— Да. Аббат Буссони за вас позаботился и прислал все, что нужно. Вот бумаги. Возьмите, отдайте их вашему сыну, и скажите, чтобы берег. Молодые люди обыкновенно бывают небрежны. Что ж касается до истории о похищении и о Цыганах, то вы понимаете, что этого роду вещи не могут быть в моде в Париже. Следовательно, вы лучше сделаете, если никому не скажете, что были пятнадцать лет в разлуке с сыном. Вы в последнее время были разлучены с ним потому только, что он оканчивал свое образование в римской академин. Теперь вы сами проводили его в Париж и вскоре возвращаетесь в Виа-Реджио, где до сих пор жили безвыездно.

— Слушаю, ваше сиятельство…

— Ну, и так, все кончено. Воспоминания ваши осве жены и не изменят вам. Теперь вы, конечно, догадываетесь, что я приготовил вам сюрприз. - Приятный? спросил Италиянец.

— Я думаю, родительское сердце ваше уже сказало кам, что вы сегодня же, сейчас, увидите вашего сына. - Да, да… сказало, сказало.

— Повремените несколько минут, пока я приготовлю молодого человека к этому радостному свиданию, которого он, конечно, ждет с таким же нетерпениемкак и вы.

Я думаю, я думаю… Но позвольте… Вы знаете, ваше сиятельство, что я взял с собою только две тысячи Франков, которые получил от аббата Буссони. Из этого я истратил на дорогу и…

— Вам нужны деньги? Извольте, извольте, почтеннейший синьор Кавальканти. Вот, не угодно ли получить осемь тысячных банковых билетов. Теперь я останусь вам должен еще сорок… Кстати, не худо бы было, знаете, если бы вы покинули эту венгерку. В Париже это давно уже вышло из моды. В вашем гардеробе, конечно, найдутся другие платья…

— В моем гардеробе!… Я, ваше сиятельство…

Знаю, знаю; военные люди любят ездить на-легке. Но ваш каммердинер…

— Мой каммердинер?…

— Отправился с вещами вперед и занял для вас квартиру в Hôtel des Princes, в улице Ришлиё. Там у вас есть и фраки и мундир, для торжественных слу. чаевт. Не забудьте также ваших орденов. Во Франции смеются над ними, однако ж носять… Ну, теперь, приготовьте ваше родительское сердце к радостному свиданию с любезным сыном, с вашим милым Андре

ем.

И Монте-Кристо, сделав Италиянцу прощальный знак, исчез за драпировкой.

Граф пошел в голубую комнату, где дожидался молодой человек высокого росту, развязный, красивый, белокурый, с рыжими усами и черными глазами. Он сидел, небрежно развалившись на софе и рассеянно хлопал себе по сапогу тросточкой с золотым набалдашником. Увидев графа, он вскочил.

— Граф Монте-Кристо? спросил он.

— Да. А я, кажется, имею честь говорит с графом Андреа Кавальканти?

— Андреа Кавальканти, отвечал с поклоном молодой человек.

— У вас есть письмо ко мне?

Я не говорю вам об этом письме, потому что подпись казалась мне немножко странною.

— Синдбад-Мореход?

— Именно.

Это один из коротких моих приятелей, Англичанин, чудак, почти сумасшедший. Настоящее имя его лорд Вильмор.

— А! это другое дело! Теперь я все понимаю. Так это тот самый Англичанин, который… да, да!… очень хорошо… Я к вашим услугам, граф.

— И я также к вашим, отвечал граф, с мрачным удовольствием вглядываясь в смелую физиономию и демонскую красоту молодого человека: вы очень хо рошо сделали, что последовали совету моего друга, Синдбада. Вы найдете вашего отца, которого так давно ищете. Ваш отец действительно здесь.

Мой отец действительно здесь? вскричаль Андреа с ужасом. - Без-сомнения, отвечал Монте-Кристо с улыбкой: ваш отец, маркиз Бартоломео Кавальканти.

Выражение ужасу вмиг пропало у молодого человека. — Да, продолжал, Монте-Кристо: он у меня в доме. Я сейчас от него. История о потерянном сыне, которую он рассказал мне, очень трогательна. Его скорбь, опасения, надежды по этому случаю могли бы составить целую поэму, чрезвычайно чувствительную. Наконец он узнал похитителей и послал им выкуп, за который они согласились выдать вас и вам самим открыть ваше благородное происхождение. Нежный отец не пощадил ни каких сумм. Вы находились в южной Франции, кажется… около Тулона?

— Да, отвечал молодой человек с некоторым замешательством: да, я находился в южной Франц.и. - Мне о вас говорил и писал друг мой, лорд Вильмор, продолжал Монте-Кристо: я узнал, что он нашел вас в неприятном положении… не знаю, в каком именно: об этом я не спрашивал: я не любопытен. Ваши несчастия заинтересовали его, следовательно, вы интересны. Он говорил мне, что из человеколюбия хочеть возвратить вам в свете приличное положение, которого вы лишились. Он взялся отъискать вашего отца и отъискал. Одним словом, он совершенно устроил ваше счастье. Он просит меня ввести вас в парижское общество, где вы должны занять место, приличное вашему званию и богатству. Я обещал сделать все, что от меня будет зависеть, и таким образом, следовательно, становлюсь немножко вашим опекуном. Так не оскорбитесь же моим вопросом: я желаю знать, не отучили ли вас от этого природного вашего общества и света несчастия, которые вы потерпели и которые ни сколько не унижают вас в моих глазах?

— На этот счет вы можете быть спокойны, граф, отвечал молодой человек: похитители, разлучившие меня с отцом, конечно, с самого начала уже имели в виду выкуп, который наконец получили с моего отца, как вы сами изволили сказать. Они рассчитали, что для того чтобы получить хороший барыш, нужно не уменьшить, а увеличить мою ценность и потому дали мне довольно порядочное воспитание. Они поступили со мной подобно тому как поступали торгаши в Малой-Азии, которые из своих невольников образовали грамматиков, врачей и философов, для того, чтобы потом по-дороже продать их на римском рынке.

Монте-Кристо улыбнулся с довольством: он, по-видимому, меньше ожидал от синьора Андреа Каваль канти.

— Впрочем, продолжал молодой человек: если во мне и найдутся какие-нибудь недостатки воспитания или несовершенное знание светских обычаев, то, я думаю, свет снисходительно простить мне их, зная несчастия, которые преследовали меня от самого рождения.

— Конечно, отвечал Монте-Кристо: поступайте в этом, как вам угодно, граф, вы сам себе госпо дин. Однако ж, я советовал бы вам не говорит ни слова обо всех этих приключениях. Ваша история целый роман. А свет, который чрезвычайно любит романы в желтой обертке, всегда недоверчиво смотрит на живой, ходячий, как бы вызолочен ни был его переплет. Заметьте, что если вы расскажете кому-нибудь вашу трогательную повесть, она тотчас же разнесется по городу в совершенно обезображенном виде. Вы дитя похищенное и найденное, из вась сделают во-первых, -подкидыша, а потом и еще Бог знает что. Через это вы, конечно, можете быстрее успеть в свете, то есть, вы можете сделаться предметом любопытства. Но не всякий это любит; не всякому приятно на каждом шагу подвергаться наблюдениям, исследованиям, объяснениям.

— Да, конечно… вы правы, граф, сказал молодой человек, невольно бледнея под проницательным взглядом Монте-Кристо.

— Ну, теперь, продолжал граф, неугодно ли вам обнять вашего почтенного родителя? Он ждет вас с нетерпением.

Андреа низко поклонился и пошел в указанную гостиную. Монте-Кристо проводил его глазами, потом подошел к большой картине и посредством скрытой пружины открыл в стене отверзтие, через которое мог видеть и слышать все, что происходило в гостиной.

Ах! любезный батюшка! вскричал Андреа, подходя к маиору Кавальканти: вы ли это?

— Здравствуй, сын мой, с важностью отвечал маиор.

Какое счастье свидеться после такой долговременной разлуки! продолжал Андреа, поглядывая на дверь. - Да, разлука была очень долговременна.

— Обнимимтесь же, батюшка!

Как вам угодно, сын мой.

И они обнялись как актеры на сцене, то есть, поло жив друг другу подбородки на плечи.

— И так, судьба опять соединила нас!

Соединила, сын мой.

И мы никогда уже не расстанемся? Нет, сын мой, расстанемся. Ты будешь жить в

Париже, а я отправлюсь назад в Лукку.

Но прежде отъезду, любезный батюшка, вы отдадите мне документы, которыми бы я мог доказать свое происхождение от вашей благородной крови?

Без-сомнения. Я затем только и приехал. Вот

Андреа поспешно схватил бумаги и пробежал их со скоростью, которая доказывала проницательный взгляд и долговременную опытность. На лице его выразилась радость. Потом он взглянул на мајора с странною улыбкой и вскричал по-италиянски:

— Скажите, неужели в Италий нет галер?

шись.

Что это за вопрос? отвечал маиор, выпрямив

— Неужели там безнаказанно можно делать такие штука? За половину этого, любезный мой батюшка, во Франции, вас послали бы лет на пять пользоваться свежим воздухом в Тулоне.

Что? что такое? спросил Италиянец, стараясь сохранить свой важный вид.

Скажите откровенно, любезнейший синьор Кавальканти, продолжал молодой человек, взяв его за руку: сколько вам дают, за то, что вы моїй родитель?

Маиор хотел говорит.

Полноте, полноте, перебил Андреа: я покажу вам пример откровенности. Мне дают пятьдесят тысяч в год, за то, что я ваш сын. Следовательно, вы понимаете, что я от вас не отрекусь.

Маиор с беспокойством оглянулся.

— Будьте спокойны, продолжал молодой человек: мы одни и, ктому же, говорим по-италиянски. Сколько же вам дають?

— Пятьдесят тысяч единовременно.

— Право, не знаю… не могу сказать наверное. Какойто аббат Буссони, кажется. А, может-быть, и другой ктонибудь через него.

— Вероятно другой, возразил Андреа, потому что я получаю все это и, в-добавок, нахожу любезного родителя через какого-то чудака Англичанина. Но… скажите, вы верите во все, что вам обещают?

Как же не верить, когда есть убедительные доказательства? отвечал Италиянец, вынув из кармана горсть золота: но вы понимаете, любезный сын мой, что ва это мы должны с своей стороны съиграть наши роли добросовестно.

— Разумеется!

Я должен быть нежным отцом… А я почтительным сыном.

Тут, конечно, дело идеть о том, чтобы провести кого-нибудь.

— Надобно полагать. Но, конечно, не меня.

И не меня.

Может-быть, этого графа?

Может-быть. Какое нам дело!

— Разумеется. Так будем же играть до конца и дружно, любезный батюшка.

— Будем, милый сын мой.

В эту минуту вошел Монте-Кристо. Услышав его шаги, отец и сын бросились друг другу в объятия. Ну, что, маркиз? спросил Монте-Кристо: кажется, вы нашли сына по-сердцу?

Ах! ваше сиятельство! я задыхаюсь от радости. А вы, молодой человек?

Ах! я вне себя от счастия!

Счастливый отец! счастливый сын!

— Только одно немножко печалит меня, сказал маиор: я скоро принужден буду уехать из Парижа и опять расстаться с милым сыном.

О! почтеннейший синьор Кавальканти! возразил Монте-Кристо: я надеюсь, вы не уедете прежде, чем я представлю вас некоторым друзьям моим. Вы сами знаете, что вам, как отцу, всего приличнее ввести сына в свет. Я готов подать вам случай к этому, со гласно желанию почтенного аббата Буссони. Но, вы согласитесь, что я слишком мало имею прав на то, чтоб быть совершенным опекуном вашему сыну.

— Конечно, конечно, ваше сиятельство. Мы и так много обязаны вам.

Так не угодно ли вам будет пожаловать ко мне в субботу? У меня будет обед, в моем доме, в Отёле, в Фонтанной Улице, номер двадцать-осьмой. У меня будет несколько человек гостей и, между прочим, барон Данглар, ваш банкир, через которого вы посылаете вашему сыну содержание. Приезжайте. Я бы желал, чтобы вы пожаловали в мундире. Оно, знаете, важнее.

А я? спросил Андреа.

Вы? Вы должны одеться как-можно проще: черный фрак и черные панталоны, лакированные сапоги, белый жилет, длинный галстух. Вы человек богатый. Чем меньше покажете претензий, тем больше произведете эффекту. Поезжайте к Блену или Веронику: оба хорошие портные. Если будете покупать лошадей, возьмите у Деведе. Фаэтон купите у Батиста.

А в котором часу мы можем явиться в субботу? спросил молодой человек.

— Будем, сказал маиор, приложив руку к шляпе, по-военному.

Оба Кавальканти раскланялись с графом и вышли. Монте-Кристо подошел к окну и посмотрел, как они шли через двор. Лицо его, обыкновенно спокойное и бесстрастное, выражало глубокое отвращение и презрение.

Позади великолепного дому, в улице Сент-Оноре, где жил королевский прокурор, простирается обширный тенистый сад. За этим садом есть пустопорожнее место, отделенное от саду железною решеткой с каменными столбами и забранное досками. Это место когда-то принад лежало к саду, потом было продано. Купивший хотел строиться на другую улицу, параллельную улице Сент-Оно

р, но, разорившись, не мог исполнить своего памерения и стал отдавать место в наем под огород, который так же, вероятно, не удался, потому что место черезь несколько времени по-прежнему осталось без употребле пия. На этом одичавшем огороде стоял молодой человек, в старой бархатной фуражк, в простой холщевой блузе и с заступом в руках. По одежде он мог быть принят за огородника, но белые, мягкие руки, прекрасное, благородное лицо и изящные черные усы могли бы подать повод к некоторым сомнениям насчет настоящего его ремесла. Он через щель в заборе смотрел в сад королевского прокурора, где в это время прогуливалась Валентина об-руку с мадмоазель Евгенией Данглар. Валентина, как видно, не без намерения водила свою гостью именно в этой части сада: она украд кою от Евгения по-временам взглядывала на забор Погуляв с полчаса таким образом, девушки ушли и через несколько минут потом Валентина воротилась одна. Не дошедши нескольких шагов до забору, она остановилась, осмотрелась кругом и потом подошла. • - Морель, вы здесь? шепнула она.

Здесь. Здравствуйте, Валентина.

Вы долго дожидались… но вы видели отчего. — Баронесса Данглар была у мадам Вильфор с визитом, а мадмоазель Евгения у вас. Вы, кажется, очень дружны с нею? Я этого не знал.

Почему же вы полагаете, что мы очень дружны? Да это видно было из того, как вы держались под-ручку, и из того, как разговаривали: можно было подумать, что две пансионские подруги сообщают друг другу свои сердечные тайны.

Мы в самом деле говорили о сердечных делах. Она говорила мне о своем отвращении к браку с виконтом Морсерфом, а я ей призналась, что смотрю как на величайшее мое несчастие на предположенный со юз с бароном Францом д'Эпине.

— Милая Валентина!

— Говоря о человеке, которого я не могу любить, я

: могла думать о том, которого люблю. Понимаете ли вы теперь мою короткость с малмоазель Данглар?

Понимаю, понимаю. А вы не знаете, отчего мадмоазель Данглар не хочеть выйти за Морсерфа? Она любит кого-нибудь другого?

Ведь я вам говорю, что дружба наша не доходит до такой короткости. - Правда, правда. Да и какое мне дело до мадмоазель Данглар! Я не об ней пришел поговорит с вами.

Я думаю. Притом, нам остается минут десять не больше.

— Ах, Боже мой! вскричал Морель с отчаянием. Бедный Максимилиан! печально сказала Валентина: какую жизнь вы ведете из-за меня! вы, столько достойный счастия! Верьте, что я очень, очень упрекаю себя за это.

Вы? упрекаете себя? За что же? Ведь я счастлив, Валентина! Ведь я не ропщу на это вечное ожидание. Я награжден за него пятью минутами, впродолжении которых вижу вас; двумя словами, которые слышу от вас, и глубоким, неизменным убеждением, что Бог не затем создал два столь согласных сердца как наши, и не затем почти чудесным образом свел их, чтобы потом разлучить.

— Хорошо. Максимилиан; благодарю вась. Надейтесь, надейтесь за нас обоих: это даст и мне хоть немножко счастил.

Но что же у вас опять случилось, что вы так скоро оставляете меня сегодня, Валентина?

Не знаю. Мадам Вильфор велела прийти: говориг, что имеет сообщить мне нечто важное, о моем имения. Ах, Боже мой!... пусть бы они взяли у меня это имение и потом по крайней мере оставили бы меня в покое и на свободе. Ведь вы не разлюбите меня, когда я буду белна? не правда ли, Морель?

Валентина! вы знаете, что я скажу и что я думаю. Бросьте, бросьте все, если можете, и будьте моею… Но что такое хочет сообщить вам мадам Вильфор? Вероятно, что-нибудь о сватовстве?

Не думаю.

Послушайте. Я вчера встретил Морсерфа. Так что же?

— Франц ему друг и приятель; вы знаете?" Знаю.

Он получил письмо, которым Франц извещает его о скором своем возвращении.

Валентина побледнела и оперлась на решетку.

Боже мой!... неужели! шептала она: но нет, нет!

Об этом мадам Вильфор не станеть говорит. Отчего вы так думаете?

— Отчего? Не знаю. Но мне кажется, что мадам ВильФор, хотя видимо не противится, однако ж не расположена к этому браку.

Неужели, Валентина? О! да я за это буду обожать мадам Вольфор!

О! не торопитесь, возразила Валентина с печальною улыбкой.

— Огчего же? Если она нерасположена к этому браку, так может расстроить его и тогда надежда наша выигрываеть..

Не много, друг мой. Если мадам Вильфор нерасположена к одному жениху, так это оттого, что нерасположена вообще к браку.

Как? к браку! Отчего же она сама вышла замуж? Вы не понимаете меня, Максимилиан. Когда, год тому назад, я говорила, что хочу идти в монастырь, она, хотя сделала по обязанности несколько возражений, Однако ж видимо была рада моему намерению. Батюшка давал свое согласие тоже по ся убеждениям, я уверепа. Только один делушка удержал меня. Вы не можете себе представить, Максимплиан, как выразительны глаза этого бедного старика: он, в целом мире, любит одну меня и оставлен, забыть всеми кроме меня. Если бы вы видели, как он посмотрел на меня, когда узнал о моем намерении; сколько укоризны было в отчаянном взоре и слезах, которые без жалобы, без вздоху текли по неподвижным щекам Ах, Максимилиан! я почувствовала что-то похожее на угрызение совести, бросилась к ногам делушки и кричала: Прости! прости, делушка! Пусть из меня делают что хотять; пусть отец забывает обо мне; пусть мачиха преследует меня… Я тебя не покину. Тогда он поднял глаза к небу. Я могу много страдать, Максимилиан: этот взгляд вперед заплатил мне за все, что я перенесу.

Милая Валентина! вы ангел! Но, наконец, скажите, какая же польза для мадам Вильфор, если вы не выйдете замуж?

Я богата, Максимилиан. У меня от маменьки около пятидесяти тысяч доходу. Делушка и бабушка, маркиз и маркиза де-Сен-Меран, оставят мне столько же. Дедушка Ноарти, как по всему видно, намерен сделать меня единственною своею паследницей. Поэтому, сравнительно со мною, брать Эдуард беден. Мадам Вильфор любить этого мальчика до безумия. Если бы я пошла в монастырь, все мое имение, доставшись от- цу, перешло бы к Эдуарду.

Как это странно! корыстолюбие в молодой и прекрасной женщине! вскричал Морель.

Заметьте, что она корыстолюбива не для себя, Максимилиан, а для своего сына. То, в чем вы ее упрекаете, как в пороке, — почти добродетель, потому что происходит от материнской любви.

Но, послушайте, Валентина… если бы вы уступили часть своего имения брату?

А как мне сделать подобное предложение, особенно женщине, у которой беспрестанно на языке бескорыстие и строгая справедливость?

— Валентина, моя любовь всегда была мяе священна и, как все священное, она соединяется с почтением. Никто в мире, ни даже сестра моя не знает об этой любви. Валентина, позвольте мне поговорит об этой любви с одним другом.

Валентина затрепетала.

— Случалось ли вам, Валентина, чувствовать к комунибудь одно из тех неодолимых влечений, от которых человек с первого взгляду кажется вам давно, давно знакомым и родным, хотя вы не можете определить ни места ни времени, где видели его, так, что наконец принуждены предположит, что это было в ином мире и что ваше влечение только пробуждение воспоминания? Скажите, чувствовали вы это когда-нибудь?

— Чувствовала.

— Ну, это самое чувствовал я при первой встрече с этим необыкновенным человеком.

И вы называете другом человека, с которым познакомились десять дней назад? О! Максимилиан, я не полагала, чтобы вы были так щедры на прекрасное имя друга.

Вы правы по логике, Валентина. Но говорите, что хотите: ни что не заставить меня усомниться в первом моем чувстве. Я верю, что этот человек вмешается во все, что со мной случится хорошего в будущем, которое, как мне иногда кажется, глубокий взор его видит и которым могущественная рука его, может-быть, управляет.

Так это какой-нибудь чародей? спросила Валентина с улыбкой. - Да… не знаю почему, но мне иногда кажется, что он чародей.

О! познакомьте меня с этим человеком, Максимилиан, сказала Валентина с грустию: пусть он скажет мне, буду ли я столько любима, что найду вознаграждение за все мои страдания.

Бедный друг мой! Но вы знаете его: это тот самый, что спас жизнь вашей мачахе и ее сыну. - Граф Монте-Кристо?

Он самый.

О! вскричала Валентина: он никогда не может быть моим другом. Он слишком дружен с моей мачихой.

— Граф дружен с вашею мачихой, Валентина! Нет, мой инстинкт не может обмануть меня до такой степени. Я уверен, что вы ошиблись.

— О! если бы вы знали, Максимилиан!… Я вам ска жу только одно: у нас в доме господствует уже не • Эдуард, а граф Монте Кристо. Мадам Вильфор чуть • не обожает сго, видит в нем свод всех человеческих знаний; папенька удивляется, слышите, удивляется ему, его уму и красноречию; Эдуард от него в восхищении: несмотря на страх, который внушают ему большие черные глаза графа, он бежит к нему навстречу, лишь-только увидит, и хватает за руки, где всегда находить какую-нибудь повую удивительную игрушку. Мон• те-Кристо здесь уже не в гостях у папеньки или у ма- дам Вильфор: Монте-Кристо здесь у себя дома.

— Ну, если так, Валентина, если дела в таком положенин, как вы говорите, то вы уже должны были почувствовать пли скоро почувствуете влияние его присутствия. Он встретил Альбера Морсерфа в Италии и освободил его из рук бандитов. Он увидел мадам Данглар один раз и сделал ей царский подарок. Ваша мачиха и ваш брать только проехали мимо его дому и его Нубиец спас им жизнь. Этому человеку, очевидно, дана власть над событиями и людьми. Взгляните

— только на него и вы убедитесь в этом. Его улыбка так нежна, так приятна, что я не понимаю, как иные могут находить ее горькою. Его взгляд создан на то, чтобы читать в сердцах и открывать все доброе и прекрасное. О! скажите, Валентина, улыбался ов вам? Если улыбался, вы, верно, были счастливы.

— Я? О, Боже мой! он и не смотрел на меня. Напротив, он как будто отворачивается от меня, когда нечаянно встретить. Я не понимаю отчего он кажется вам таким добрым. Если бы у него был взглял, который вы так выхваляете, он увидел бы, что я несчастна; если бы он был добр, он, увидевши, что в этом доме я одна печальна, употребил бы свое влияние сколько-нибудь и в мою пользу. Вы говорите, что он любит вас, Максимилиан? Но почему вы это знаете? Люди часто показывают дружбу именно тем, кого ненавидять пли боятся.

О! Валентина, вы ошибаетесь, клянусь вам!

Если бы я что-нибудь значила в доме, у него, может-быть, и для меня нашлась бы одна из тех улыбок, о которых вы говорите. Но он видит, что я ему ни на что не гожусь, что и слаба и несчастна, и он пе обращает па меня ни какого внимания. Кто знает? может-быть, чтобы угодить мадам Вильфор, он станеть преследовать меня, сколько будет можно… Ах, Максимилиань! простите! вскричала Валентина, заметив внечатление, которое эти слова произвели на Мореля: простите! Я шучу: я говорю вам об этом человеке вещи, которых у меня нет в душе. Я не отрицаю, что влияние, о котором вы говорите, существусть. Я даже сама чувствую эго влияние; но что ж мне делать, если я чува ствую также, что это влияние для меня зловещее?

— Хорошо, Валентина, полно об этом, сказал Морель со вздохом: я ему ничего не скажу.

— Друг мой! а огорчаю вас, я вижу. Но что мнеде лать, если я так чувствую? Скажите мне, убедите меня. Скажите, что для вась сделал этот граф МонтеКристо.

тельство.

— Признаюсь, Валентина, вы приводите в замешаОн для меня ничего не сделал. Я вам говорю, что привязанность моя к нему совершенно настинктивна, без всякого рассуждения. Разве солнце слелало для меня что-нибудь? Пет. Оно только грееть мена; при его свете я вижу; вот и все. Разве аромат цветка сделал для меня что-нибудь? Нет. Он услаждает меня точно так же как и всякого прохожего. Таково по началу и чувство мое к графу, с тою разницей, что я вижу, как он явно отдает мне предпочтение перед другими. Я вижу, что он иначе смотрит на меня, иначе говорит со мною, и тайный голось шепчеть мне, что в этой непредвиденной, неожиданной дружбе больше нежели одна случайность. В самых простых ступках, в самых обыкновенных его словах я нахожу какое-то тайпое соотношение с моими поступками и с моими мыслями. Вы посмеетесь надо мной, Валентина, по с-тех пор как я узнал этого человека, мае при шла странная, даже пельная мысль, будто все, что со

его по мной случалось и случается хорошего, происходить от • него. Между тем я прожил тридцать лет и никогда не имел нужды в чьем бы то ни было покровительстве. Однако ж теперь я чувствую, что Монте-Кристо • как будто покровительствует мне. Пример я покуда могу указать вам один. Он приглашает меня в субботу на обед. Это, кажется, очень просто в тех отношениях, в каких мы с ним паходимся. Но погодите. На этот обед приглашен ваш отец, и мачиха ваша будеть. Я встречусь с ними и кто знает, что может последовать из этой встречи. Вы сказали мне, что одно имя мое произвело на вашего отца неприятное впечатление и что он довольно немилостиво отозвался обо всем нашем семействе зато только, что будучи в Марсель знал моего отца как бонапартиста. Эта странная ненависть, следствие давно потухшей вражды политических партий, составляет единственную важную причину сомнительности нашего положения, единственную причину того, что мы должны скрывать нашу любовь и ждать исполнения надежд от будущих случаев, которые один Бог может предвидеть. Но вот случай представляется: я встречусь с вашим отцом. Повторяю вам, что случай этот очень прост, но я вижу в нем необыкновенную надежду. Кто же устроил этот случай? Граф Монте Кристо. Я говорю себе, что этот удивительный человек, который угадывает все, прочитал в моих глазах, разгадал мою любовь и нарочно сводить меня с Вильфором и его женой.

— Любезный друг, возразила Валентина, я сочла бы вас за духовидца и не шутя боялась бы за состояние вашего мозга, если бы слышала от вас только подобные суждения. Неужели вы в самом деле видите в этой встрече что-нибудь больше чем случайность? Подумайте только. Папенька, который так редко выезжает, десять раз уже отказался бы от этого приглашения, без мадам Вильфор, которой страх-хотелось посмотрит, каково живет у себя этот роскошный набаб. Она с большим трудом уговорила папеньку дать

слово.

Что же, Валептина? Это может служить только к подтверждению моей мысли!

Нет, нет, Максимилиан, поберьте мие, что, кроме вас, мне не у кого искать совета, помощи и опоры, разве у делушки, у существа почти мертвого, и у матушки, у мертвої, у тени.

— Я вижу, что вы правы, Валентина: логика за вас. Но ваш милый голос, всегда столь могущественный надо мной, сегодня не убеждает меня.

— Друг мой, Максимплиан, вы слишком восторжен ны и склонны к фантастическому. Вы не долго будете любить меня… Человек, который так изобретает поэзию, скоро соскучится в страсти такой однообразной, какова должна быть наша… Но… ах, Бөже мой! меня кличуть! Слышите?

О! Валентина! вскричал Морель: ваш мизинчик... просуньте вот здесь в отверзтие… дайте поцеловать! Максимилиан, мы дали слово быть двумя голосами, двумя тенями, не больше!

— Ну, как хотите, Валентина.

Вы будете довольны, если я исполню вашу просьбу? О, да! я буду счастлив.

Валентина попробовала просунуть пальчик сквозь щель между досками. Но это было невозможно. Она взлезла на скамеику и протянула руку через забор. Морель вскрикнул, схватил ее и напечатлел горячий поцелуй. Рука тотчас же ускользнула и он слышал, как девушка торопливо побежала по саду, может быть, испуганная новым ощущением, которое испытала.

Между тем, в доме прокурора, после визита мадам Данглар, происходила другая сцена.

они выслали

Вильфор с женою вошел в комнату к своему отцу, старику Ноәртиè. Поклонившись ему, его старого каммердинера в уселись.

Ноартие сидел в подвижных креслах против боль шаго зеркала, в котором мог видеть всю комнату в всех входящих. Разбитый параличом, он не владел ни одним членом кроме умных и живых глаз. Он остановил их на своих детях с недоверчивостью: церемонный их поклон предвещал печто важное и

неожиданное.

Зрение и слух одни только, подобно двум искрам, оживляли еще эту груду органической материи, видимо готовую для могилы. И из этих органов только один был способен обнаруживать внутреннюю жизнь неподвижной статуи. Взгляд старика походил на отдаленный огонёк, который посереди ночи, в пустыне, показывает блуждающему путнику, что в этом мраке, в этом безмолвии еще бодрствует живое существо. В больших черных глазах, накрытых густыми черными бровями, при совершенно седых волосах, рассыпанных по плечам, у Ноартие сосредоточивалась вся сила, вся твердость, вся деятельность, весь ум, некогда одушевлявшие целый организм. Взгляд заменял у него и движение руки, п звук голосу, и положение тела. Он повелевал взором и взором благодарил. Это был мертвец с живыми глазами. И мраморное лицо это было ужасно, когда взор из-под густых бровей мегал молнин гиева. Оно было страшно для непривычного даже тогда, когда озарялось радостью. Только три человека понимали речь старика: Вильфор, Валентина и старый каммердинер Баррой, который уже двадцать пять лет служил ему. Но Вильфору было некогда заниматься со старяком: он посещал его редко. Вся отрада несчастного Ноартие заключалась в Валентине, которая силою преданности, любви и терпения научилась понимать каждую мысль и малейшее желание деда. На его речь, немую или непонятную для других, она отвечала всем своим голосом, всею физиономией, всею душой, так что между доброю девушкой и полумертвецом, обладавшим однако ж обширными знаниями, глубокою проницательностью и железною волей, нередко завязывалась самая оживленная беседа, какую можно себе представить. Поэтому истолкование обыкновенных желаний и мыслей старика не представляло ей ни малейшей трудности. Если же случалось что-нибудь новое, необыкновенное, то и на это у нее был способ: она употребляла словарь. Что же касается до Баррой, то он втечении двадцати-пяти лет так хорошо изучил все привычки своего барина, что Ноартие очень редко имел повод спросить что-нибудь. Вильфор, как мы сказали, тоже не нуждался в переводчике, и потому оставил Валентину в саду и выслали каммердинера.

— Батюшка, сказал он, усевшись против старика с одной стороны, между тем как мадам Вильфор села с другой: мы пришли к вам с важным делом. Взор старика оставался бесстрастным. Вильфор, при всем старании заглянуть в его душу, ничего не увидел.

Мы пришли сообщить вам новость, продолжал прокурор обыкновенным своим ледяным голосом: и мы с женою уверены, что эта новость порадует вас.

Глаза Ноартие оставались тусклыми. Он только слу шал.

Мы выдаем Валентину замуж, продолжал проку рор… Свадьба назначена через три месяца. Старик не подавал ни какого знаку жизни.

Мы полагали, что это известие будет вам приятно, прибавила мадам Вильфор: ктому же, Валентина, кажется, всегда пользовалась вашим расположением. Нам остается только сказать вам имя молодого человека, ко торого мы ей назначили. Это одна из лучших партий, на какие Валентина может иметь притязания. Это Франц де-Кенель барон д'Эпине.

Неподвижные веки старика раздвинулись, зрачки дрогнули. Но Вальфор как будто не приметил этой молнив, и продолжал:

Вы, конечно, понимаете, что Валентину уже пора пристроить, потому что ей девятнадцать лет. Мы нашли ей партию и порешили дело, однако ж не хотели сделать этого без вашего согласия. Мы устроили так, что молодые будут жить, если не в одном доме с нами, это было бы для них неудобно, — то по крайней мере полаб вас. Вы будете жить с ними, так что можете сохранить все ваши привычки. У вас кроме внучки будет еще внук. Франц человек добрый: он будет бе

речь вас так же как Валентина.

• Молвия глаз Ноартие стала кровавою. В душе старика, очевидно, происходило нечто ужасное. Крик боли и гневу видимо подступил к горлу и, не будучи в-состоянии вырваться, задушал старпка. Лицо его побагровело, губы посинели.

*Вильфор спокойно встал и отворил окно.

Здесь жарко, сказал он: батюшке душно. Потом он воротился, по не сел.

Этот брак приятен барону д'Эпице и его родным, продолжала мадам Вильфор: впрочем, у него всей родни только тётка и дядя. Мать его умерла в тот день, когда он родился, а отец убит через два года потом. Следовательно, барон совершенно независим.

Настоящая причина этого таинственного убийства, прибавил Вильфор, и исполнители его остались неизвестными, хотя подозрение падало на многих.

Ноартие слелал такое усилие, что губы его скорчились, как будто для улыбки.

Настоящие убийцы, продолжал прокурор, те, которые знают за собою это преступление, которых правосудие человеческое может постигнуть при жизни и правосудие Божие по смерти, те, на нашем месте, были бы счастливы, если бы могли предложить Францу д'Эпине руку своей дочери, чтобы отклонить даже тень подозрения.

Ноартие успокоился с твердостью, которой нельзя было ожидать от этого разрушенного организма.

— Да, я понимаю, отвечал он Вильфору взглядом. Этот взгляд вместе с тем выражал и глубокое презрение и гнев.

— Вильфор пожал плечами и сделал жене знак, чтобы она встала. Они поклонились и пошли.

Не угодно ли вам приказать что-нибудь?

— . Старик не отвечал.

Не позволите ли Эдуарду прийти к вам? Старик с живостию замычал. Это значило - нет, вет, нет.

Мадам Вильфор прикусила губы и вышла. Через минуту потом вошла Валентина. Одного взгляду для нее было достаточно, чтобы понять как страдает ее дел и как много он хочеть сказать ей.

— Делушка! что с тобой? вскричала она: тебя огорчали? ты сердишься?

Старик закрыль глаза. Это значило да.

На кого же? На паценьку?

Старикь мигнул два раза.

Нет. На мадам Вольфор? Нет. На меня?

Ноартие сделал знак - да.

На меня? повторила Валентина с изумлением.

— Да.

Что же я сделала, дедушка?

Ответу не было.

Тебе сказали что-нибудь обо мне?

— Да, отвечали глаза с живостью.

Что же такое?… Боже мой! я, право, не знаю… чем я огорчила тебя, делушка? Что тебе сказали?… Ах! папенька и мадам Вильфор были здесь?

— Да.

Они говорили обо мне? Что же такое? Ты хочешь, чтобы я спросила их и чтобы потом могла извиниться перед тобой!

— Нет, нет! отвечали глаза.

О! ты пугаешь меня. Что же они сказали тебе? Ах, Боже мой!... А! нашла! сказала она подошедши ближе: они, верно, говорили о моем замужстве?

— Да, отвечали глаза с сердцем.

Я понимаю. Ты сердишься, что я не говорила тебе об этом. Но они мне запретили. Они и мне еще не сказали ничего положительного, так, что я почти сама угадала тайну. Вот отчего я не говорила тебе. Прости мне, добрый дедушка!

Глаза, снова сделавшись мутными и неподвижными, казалось, отвечали только, что не одно молчание сердить старика.

Что же такое? спросила девушка: ты думаешь, может-быть, что я покину тебя? что замужство сделает меня забывчивою?

— Нет.

Так тебе сказали, что барон д'Эпине согласен жить с тобою?

— Да.

Так зачто же ты сердишься?

Глаза старика приняли выражение беспредельной неж пости.

Я понимаю. Ты любишь меня, дедушка? - Да.

И ты боишься, что я буду несчастна? - Да.

Ты любишь Франца?

— Нет, нет, нет.

Так это сватовство огорчает тебя?

— Да.

О! слушай же, дедушка! вскричала Валентина, упав на колени перед Ноартие и заложив его руки себе за шею: мне тоже грустно и больно! Я тоже не люблю Франца д'Эпине.

В глазах старика сверкнула молния радости.

— Ты помнишь, делушка, как ты сердился на меня, когда я хотела уйти в монастырь!

Слеза овлажила сухия веки старика.

Это я хотела уйти от брака, который приводит меня в отчаяние.

Дыхание Ноартие участилось. Грудь его быстро вздыма лась.

Этот брак очень огорчает тебя, добрый дедушка? Ах, если бы ты мог помочь мне! Если бы мы могли разрушить это предположение! Но ты бессилен против них, хотя ум твой светел и воля тверда. Ты ничего не можешь сделать. О! если бы ты был здоров! Какой бы ты был могучий покровитель твоей бедной Валентине! Но теперь ты можешь только печалиться и радоваться вместе со мною. Бедный делушка!

При этих словах в глазах Ноартис выразилась такая насмешливая и сострадательная самоуверенность, что девушка ясно прочитала слова:

Ты ошибаешься: я еще много могу сделать для тебя. Ты можешь, дедушка?

— Да

Потом Ноартис поднял глаза к небу. Это значило, что он желает чего-то.

Чего же ты хочешь, делушка?

Валентина несколько времени пыталась догадаться и высказывала свои мысли по-мере-того как они являлись у нее. Но старик на все отвечал - нет. Тогда она взяла словарь и начала называть все буквы азбуки, от А до Н, на которой взгляд деда остановил се.

Н. Хорошо, сказала она, и продолжала прибавлять к этой букве гласные: на…не…ни…во… - Да, да, да! сказали глаза.

Ho?

Да.

Тогда Валентина разложила словарь на пюпитре перед дедом и провела пальцом по всем словам, которые начинались этими буквами, пока Ноартие не остановил ее на слове нотариусь.

— Нотариусь? Ты хочешь, чтобы позвали нотариуса? Да.

А папеньке сказать об этом?

Да.

— Скоро нужно нотариуса?

Да.

Валентина побежала к колокольчику и приказала вошедшему слуге позвать Вильфора.

— Доволен ты, дедушка? спросила Валентипа: да?... Я думаю! Это не легко было найти!

И она улыбнулась делу, как улыбнулась бы ребенку. Баррой воротился с Вильфором. - Что вам угодно? спросил Вильфор.

— Делушка требует нотариуса, отвечала Валентина. Вильфор с удивлением взглянул на старика.

— Да, отвечал тот с твердостью, которая показы вала, что при помощи Валентины и старого каммердинера, которым уже известно его желание, он готов выдержать борьбу.

— Вы требуете нотариуса? повторил Вильфорт. Да.

Но на что же вам нотариусь? Глаза оставались неподвижны. Это значило - я стою па своем.

Я полагаю, что это совершенно ненужная прихоть, продолжал Вильфор.

— Однако ж, заметил Баррой с настойчивостью старых слуг: если барин приказал позвать нотариуса, так, стало-быть, что ему нужно. Я сейчас позову.

И Баррой ушел. Он не признавал другой власти, кроме старика Ноартие и нетерпел, чтобы какое-нибудь желание барина осталось неисполненным.

— Да, я требую нотариуса, сказал старик глазами с таким выражением, как будто хотел сказать: посмотрим, кто осмелится неисполнить моего желания!

— Ну, хорошо, нотариус придеть, если вы непременно хотите, сказал Вильфор: но я должен буду извиниться перед ним за себя и за вас, потому что мы съиграем с ним очень смешную сцену.

Ноартие красноречиво взглянуль на Валентину. Девушка поняла этот взгляд и Вильфор тоже, потому что лоб его омрачился, брови нахмурились. Он с досадою придвинул стул и сел. Ноартие смотрел на него совершенно равнодушно, а Валентине украдкою велел успокоиться и остаться.

Через три четверти часа потом явился нотариус.

Милостивый государь, сказал Вильфор, указывая на отца: вы призваны сюда по воле господина Ноартиє де-Вильфора. Общий паралич отнял у него движение членов и голос. Он в таком состоянив, что мы с большим трудом едва можем схватить и растолковать несколько обрывков его мыслей…

Ноартие сделал Валентине вызов такой важный и повелительный, что она тотчас же сказала:

Я понимаю все, что хочеть сказать делушка. Это правда, прибавил Баррой: мы понимаем все, решительно все, как я уже имел честь докладывать дорогою.

— Позвольте, милостивый государь, и вы, сударьня, сказал нотариус, обращаясь к Вильфору и Валентине: это такой случай, в котором должностной человек не может поступить необдуманно без того, чтобы не подвергнуться опасной ответственности. Для законности всякого акта прежде всего необходимо, чтобы нотариус был убежден, что в строгой точности исполняет волю совершителя. А как я не могу быть уверен ни в согласип ни в несогласии клиента, который не говорит, и как предметы его желания и нерасположения, по причине расслабленного состояния, не могут быть доказаны мне ясно, то действия мои были бы здесь нетолько бесполезны, но и незаконны..

Нотариус собрался идти. Чуть приметная улыбка торжества нарисовалась на губах королевского прокурора. Ноартие с своей стороны взглянул на Валентину с таким выражением скорби, что она загородила нотариусу дорогу.

Позвольте, господин нотариусь, сказала она: дедушка говорит таким языком, который понимать скоро можно научиться. Я вас сейчас научу. Скажите, что вам нужно, чтобы вы могли действовать с совершенно спокойною совестью?

— Для законности акта, сударыня, отвечал нотариусь, нужно чтобы я знал в точности, чего совершитель же лает и чего не желает. Акт можно совершить в болезненном состоянии тела, но здоровье умственных способностей совершенно необходимо.

— Ну, в этом вы легко можете убедиться, возразила Валентина: посредством двух знаков вы увидите, что ум у моего дедушки в полной силе. Он лишен голосу и движения, но говорит глазами. Когда хочет сказать да, он медленно закрывает глаза; когда нет, — мигает. Теперь вы знаете довольно, для того, чтобы разговаривать с ним. Попробуйте.

Взгляд, брошенный стариком па Валентину, был так влажен от нежности и признательности, что и нотариус понял его.

Вы слышали и поняли, что сказала ваша внучка? спросил нотариус.

Ноартив тихонко закрыл глаза и опять открыл.

И вы подтверждаете то, что она говорит? то есть, она назвала именно те знаки, посредством которых вы выражаете ваши желания?

Да, отвечали глаза.

Вы посылали за мною?

Да.

Вы хотите сделать завещанис? Да.

И вы не хотите, чтобы я ушел не сделавши этого завещания?

Старик несколько раз мигнул с чрезвычайною жи востью.

— Ну, понимаете ли вы его теперь? спросила Валентина: можете ли вы исполнить волю господина Ноартие законным образом?

Но прежде нежели нотариус успел отвечать, ВильФор отвел его всторону.

— Послушайте, сказал он: вы думаете, что человек может испытать такое страшное физическое потрясение, как мой отец, и при этом не потериеть никакого нравственного расслабления?

— Нет, тут вопрос вовсе не об этом! возразил нотариусь: я сомневаюсь только, успеем ли мы разгадать его мысли, чтобы предложить вопрос, какой нужно. Вы видите, что это невозможно, сказал Вильфор. Валентина и Ноартие слышали этот разговор. Взгляд старика настоятельно требовал, чтобы внучка сделала возраженис.

Об этом не беспокойтесь, сказала Валентина: как бы трудно вам ни казалось открыть мысль дедушки, я растолкую вам каждую. Я уже шесть лет при нем ежедневно. Пусть он сам скажет, осталось ли во все это время неисполненным хоть одно желание, по невозможности объяснить его.

— Нет, сказали глаза.

— Так попытаемся, сказал нотариусь: вы согласны, чтобы внучка ваша толковала ваши мысли?

Да.

— Хорошо. Чего же вы желаете от меня? Какой акт Я должен совершить?

Валентина стала называть буквы алфавита потом прибавила гласные, и отъискала в словаре слово завеща ние по тому же способу как слово нотариусь.

Нотариус с удивлением внимательно следил за этим процессом.

Завещание! вскричал он, когда слово было отъискано: завещание! Дело ясно: господин Ноартие хочет сделать завещание!

— Да, да! сказали глаза.

Вот удивительно! Согласитесь, что это очень удивительно! сказал нотариусь, обращаясь к смущенному Вильфору.

— Да, конечно, отвечал тот: но еще удивительнее будет самое завещание, потому что я не думаю, чтобы статьи могли уложиться на бумагу, слово за словом, без остроумного объяснения моей дочери. А как Валентина, может-быть, слишком заинтересована в этом завещанин, то закон едва-ли может признать ее приличною истолковательницей темной воли господина Ноартиеде-Вильфора.

— Нет, нет, нет! сказали глаза.

— Как! Валентина не заинтересована в этом завещании? спросил Вильфор.

— Нет.

О! теперь, сказал с живостью нотариусь, который уже воображал, как будет в городе рассказывать об этом живописном эпизоде: теперь я вижу, что нет ничего легче совершения этого акта, который я считал невозможным. Завещание это, просто, будет мистическое, то есть предвиденное и допускаемое законом, лишь бы только оно было прочитано в присутствии семи свилетелей, признано перед ними завещателем, и совершено нотариусом перед ними же. Что ж касается до времени, то на это завещание его пойдет не много больше чем на совершение всякого другого. Общия формы остаются всё те же, а из подробностей большая часть, по состоянию дел, должна быть известна. Чтобы акт этот возъимел всю законную силу, мы выполним все нужные условия. Для большей верности я приглашу еще одного из моих товарищей, себе в помощники. Довольны ли вы, сударь? прибавил он, обращаясь к Ноартиè.

— - Да, отвечали глаза, прояснившись от удовольствия. - Что же он хочет делать? сказал Вильфор, который по положению своему должен был соглашаться на все законные требования отца, а между тем не знал, к какой цели они клонятся. Он послал за женою. Баррод, не дождавшись приказания, уже побежал за вторым нотариусом. Через несколько минут все собрались и второй нотариус явился. Законники в немногих словах объяснились. Потом старику прочитали форму завещания и, наконец, первый нотариус, чтобы начать делю, обратился к Ноартие и сказал:

— Вы знаете, милостивый государь, что завещание всегда делается в чью-нибудь пользу пли в ущерб комунибудь?

Да.

— Вам известно, какую сумму составляет ваше имущество?

Да.

— Я назову вам несколько цифр в восходящем порадке. Вы остановите меня, когда я дойду до вашей. - Да.

:

В этом допросе было нечто торжественное. Никогда борьба разума с материей не была так очевидна как туть, и зрелище становилось если не величественным, так по-крайней мере очень любопытным. Все расположились в кружок против Ноартий. Первый нотариусь, допрашивая, стоял перед ним. Второй сидел за столом и. записывал, что нужно.

У вас имения больше нежели на триста тысяч Франков, спросил нотариус. Да.

У вас четыреста тысяч?

Глаза Ноартие оставались неподвижны.

— Пятьсот тысяч?

Та же неподвижность.

Шестьсот… семьсот… осемьсоть… девять сот…

:

Да.

У вас девятьсот тысяч Франков? Да.

В недвижимости?

Нет.

В государственных облигациях? Да.

Эти облигации в ваших руках?

Ноартие взглянул на Баррой. Старый слуга вышел и через минуту воротился с небольшой шкатулкой.

Вы позволите открыть эту шкатулку? спросил нотариусь.

Ноартие позволил. Шкатулку открыли и нашли на девятьсот тысяч облигаций.

Точно так, сказал нотариус, пересчитав билеты: очевидно, что умственные способности и память завещателя в полной силе и в здравом состоянии. И так, продолжал он обращаясь к Ноартиė: у вась девятьсот тысяч наличного капиталу, который доставляет вам около сорока тысяч доходу?

— Да.

— Кому вы намерены завещать это имение?

— О! это не подлежить сомаению! вскричала мадам Вильфор: мосьё Ноартис любить только одну свою внучку, мадмоазель Валентину де-Вильфор. Валентина седьмой год ходит за ним; она, своими неусыпными попечениями заслужила нежную привязанность и почти признательность деда. Справедливость требует, чтобы она была награждена за свои труды.

Глаза Ноартие метнули молнию, которая показывала, что он очень хорошо понимает настоящий смысл речи мадам де-Вольфор.

Так вы мадмоазель Валентине де-Вильфор завещаете свое имение? спросил нотариус.

Валентина отступила шага на два и заплакала. Старик посмотрел на нее несколько секунд с выражением глубокой нежности, потом, обратившись к нотариусу, мигнул как-нельзя выразительнее.

— Нет? спросил нотариус: как! вы не мадмоазель Валентину де-Вильфор назначаете своею наследницей? Нет, отвечали глаза.

Вы не ошибаетесь? спросил нотариус с удивлением: вы говорите-нет?

— Нет, нет!

Валентина подняла голову. Ее изумило не лишение наследства, а то, что она могла возбудить такое чувство, которое обыкновенно бывает причиною подобных постунков. Но дед взглянул на нее с такою нежностью, что она вскричала:

— О! дедушка! добрый делушка! Я вижу, что ты лкшаешь меня только своего имения, а не любви.

— О, да, да! конечно! сказали глаза закрываясь с выражением, в котором Валентина не могла ошибиться. — Благодарю! благодарю! шептала девушка. Между тем этот отказ породил в сердце мадам де-Вильфор неожиданную надежду. Она подошла к старику.

— Так вы оставляете ваше имение вашему внуку, Эдуарду, любезный батюшка? спросила она.

Ответное молчание было ужасно: оно выражало почти ненависть.

— Нет, спросил нотариус: стало-быть, вашему сыну, господину де-Вильфору?

Нет! было ответом Ноартиè.

Нотариусы переглянулись. Прокурор и его жена чувствовали, что краснеют, один от стыда, другая с досады.

Но что же мы сделали, делушка? спросила Валентина: за что же ты разлюбил нас?

Взгляд старика быстро коснулся сына и невестки и потом с нежностью остановился на внучке.

Ты любишь меня, делушка! Но согласи же эту любовь с тем, что ты теперь делаешь. Ты знаешь меня, ты знаешь, что я никогда не думала о твоем имения, Я сама богата паследством от маменьки. Объяснись же, Ноартие остановил взгляд на руке Валентины. Моя рука? спросила она.

Да.

Ее рука! повторили все присутствующие.

Ах, господа! сказал Вильфор: вы видите, что все ваши труды напрасны и что мой отец, очевидно, слабоумен.

— О! вскричала вдруг Валентина: я понимаю! Мой брак, не правда ли, дедушка?

— Да, да, да! повторил старик и с каждым разом глаза его метали молнию.

Ты сердишься на нас за этот брак? Да.

Но это нельность! сказал Вильфор.

Извините, милостивый государь, возразил нотари.

ус: я, напротив, нахожу, что все это очень натурально. Ты не хочешь, чтобы я вынила за Франца д'Эпине?

— И вы лишасте свою внучку наслелства, за то, что она выходить замуж против вашей воли? спросил нотариусь.

— Так, что, без этого брака, она была бы вашей на следницей?

Да.

Тут вокруг старика водворилась глубокая тишина. Потариусы совещались. Валентина, сложив руки, емот рела на дела с признательною улыбкой. Вильфор кусал свои тонкие губы. Жена его не могла скрыть радостного чувства, которое невольно озарило ся лицо.

Но мие кажется, сказал наконец Вильфор, что я здесь один имею право судить, должна или не должна дочь моя выйти замуж за того, кого я ей назначаю. Я один властен в этом. Я хочу, чтобы Валентина вышла за барона д'Эппие, и опа будет за ним.

Валентина рыдая упала в кресло.

— Милостивый государь, сказал нотариусь, обращаясь к Ноартие: что вы намерены сделать, в случае, если мадмоазель Валентина выйдеть замуж за барона д'Эпине? Вы намерены сделать какое-нибудь распоряжение?

Да.

— В пользу которого-нибудь из членов вашего семейства?

Нет.

— Стало-быть, в пользу бедных?

— Да.

— Но вы знаете, что закон не позволяет вам без причины совершенно лишить сына наследства?

— Да.

— Так вы располагаете по произволу только тою ча стию, которую назначает закон?

Ноартие оставался неподвижен.

Вы хотите располагать всем? Да.

Но по смерти вашей завещание могут уничтожить.

Нет.

Мой отец знает меня, милостивый государь, сказал Вильфор: он знает, что воля его всегда будет • для меня священна. Ктому же, он знает также, что я, по моему положению, пе могу идти в тяжбу с бедными. Взор Ноартие выражал торжество.

Вильфора.

:

Что же вы намерены делать? спросил нотариус у - Ничего, отвечал прокурор: я знаю, что мой отец • не переменяет своих намерений и потому покоряюсь. Эти девятьсот тысяч Франков уйдут от моего семейства, чтобы обогатить больницы. Но и я также не отступлю от своих намерений из-за ребяческой прихоти старика: я поступлю по своей совести.

Вильфор с женою вышел и предоставил отцу сде лать завещание какое хочеть. Нотариусы составили акт, пригласили свидетелей, совершили, подписали и отдали на сохранение, кому следует.

Воротившись в свои покои, Вильфор и мадам ВильФор узнали, что в гостиной их дожидается граф Монте-Кристо, который только-что приехал. Мадам Виль Фор была слишком взволнована; она нерешилась тотчас же встретиться с гостем и зашла наперед в свою спальню. Прокурор, будучи более уверен в себе, прошел прямо в гостиную.

Но как ни владел Вильфор своими чувствами, как ни хорошо умел составлять себе лицо, он не мог дотого стереть мрачное выражение, чтобы взгляд графа не приметил еrо.

— Ах, Боже мой! что с вами? спросил Монте-Кристо после первых приветствиї: я приехал, вероятно, в ту самую минуту, когда вы составляли какой-нибудь обвинительный акт, господин прокурор?

Вильфор попробовал улыбнуться.

— Нет, граф, отвечал он: сегодня я сам жертва. сула: я проиграл процесс. Случай, упрямство и безумие вели дело.

Что же это такое? спросил Монте-Кристо с превосходно съигранным участием: неужели с вами в самом деле случилось какое-нибудь важное несчастие?

О! ничего, отвечал Вильфор с горьким спокойствием: не стоит говорит. Почти ничто: просто денежная потеря.

— Ну, небольшая потеря денег, конечно, не несчастие, при вашем состоянин и возвышенном, Философском уме.

— Да меня и беспокоит собственно не денежный вопрос, хотя девятьсот тысяч Франков, правда, стоют сожаления и досады. Но меня особенно огорчает расположение судьбы, случая, рока, — не знаю, как назвать свлу, которая направляет на меня удар, опрокидывающий мои надежды и разрушающий, может-быть, булущность моей дочери для удовлетворения прихоти старика, который. выжил из ума.

— Ах, Боже мой! что же это такое? вскричал граф: девятьсот тысяч фрапков, сказали вы? Но такая сумма стоит даже сожаления философа. Кто же причинил вам такое огорчение?

Мой отец, о котором я говорил вам.

Мосьё Ноартис? в самом деле? Но вы, кажется, говорили мне, что он совершенно разбить параличом и что все его способности уничтожены?

— Да, силы физические: он не может ни говорит, ни двигаться. Однако ж он мыслить, он имеет волю и действует, как видите. Я сейчас от него: он диктует завещанис.

— Стало-быть, он говорит?

— Глазами. Одни глаза у него продолжають жить, и, вы видите, они убивают.

— Друг мой, ты, может быть, преувеличиваешь невыгоды нашего положения, сказала мадам Вильфор входя в гостиную.

Монте-Кристо раскланялся. Она приняла его с самою приветливою улыбкой.

— Скажите, пожалуйста, что это рассказывает мне мосьё де-Вильфор? спросил граф: что за непостижимая немилость?

— Именно, непостижимая! сказал Вильфор: стариковский каприз.

— И нет средства отклонить его от этого намерения? - Есть, отвечала мадам Вильфор: от моего мужа зависить обратить это завещание в пользу Валентины.

Видя, что супруги начинают говорит загадками, граф принял рассеянный вид и с выражением одобрения стал любоваться на Эдуарда, который наливал птицам чернил в воду.

Милая, сказал Вильфор жене: ты знаешь, не люблю разъпгрывать роль патриарха и что я никогда не воображаль, будто судьбы мира зависят от мановения моей головы. Однако ж нужно, чтобы решения моя были сколько-нибудь уважаемы в моем доме и чтобы безумие дряхлого старика и каприз девочки не опрокидывали предположений, которые, я обдумывал втечении многих лет. Баронта д'Эпине был мне друг и союз моей дочери с его сыном как-нельзя более приличен.

— Ты думаешь, что Валентина согласилась с дедом?... В самом деле… ведь она всегда сопротивлялась этому сватовству. Я не удивлюсь, если мы увидим, что все, что сегодня происходило, просто - исполнение условленного между ними плана.

Нет, не думаю, возразил Вильфор: от девятисот тысяч Франков так легко не отказываются. - Да ведь она отказывалась же от всего света, когда хотела идти в монастырь!

— Ну, всё-равно, возразил Вильфор: я говорю, что этот брак должен состояться.

— Несмотря на сопротивление батюшки? спросила мадам Вильфор, затрогивая другую струну. Монте-Кристо подавал вид, будто не слушает, а между тем не проронил ни одного слова.

Я могу сказать, продолжал Вильфор, что я всегда уважал батюшку, потому что к естественному чувству, родственному, у меня присоединялось сознание его нравственного превосходства. Но теперь я уже не могу признавать этого превосходства, не могу признавать ума в старике, который по простому воспоминанию ненависти к отцу преследует сына. Смешно было бы с моей стороны сообразовать свои поступки с подобными капризами. Я и теперь продолжаю оказывать батюшке величайшее почтение. Я без жалобы снесу денежное наказанис, которому он подвергает меня, однако ж волю мою не переменю и пусть свет судит, на чьей стороне был здравый рассудок. Я выдам Валентину за барона д'Эпине, потому что, по моему разумению, этот брак приличен и, наконец, потому что я отец и могу выдать свою дочь, за кого хочу.

Как! сказал граф, у которого прокурор взглядами постоянно выпрашивал одобрения: мосьё Ноартие лишает мадмоазель Валентину наследства, потому что она выходить замуж за барона д'Эпине?

— Да, да! именно по этой причине! вскричал ВильФор, пожимая плечами.

Или по-крайцей-мере под этим предлогом, прибавила мадам Вильфор.

Это истинная причина, подтвердил муж: поверь мие, я знаю моего отца.

— Но понятно ли это? вскричала жена: чем, я вас спрашиваю, барон д'Эпине хуже для мосьё Ноартие нежела другой кто-нибудь?

— Я знал одного Франца д'Эпине, заметиль МонтеКристо: не тот ли это?… Сын генерала де-Кенеля, которого король Карл Десятый сделал бароном д Энине.

Тот самый, отвечал Вильфор.

— Да он прекрасный молодой человек!

— Поэтому-то я и полагаю, что имя его служить только поводом, а не причиною, сказала мадам Вильфор: стараки-тираны в своих привязанностях. Ноартие вообще не хочеть, чтобы его внучка выходила замуж.

И вы не знаете причины этой ненависти? спросил Монте-Кристо, обращаясь к Вильфору. Не знаю… вовсе не понимаю.

тия?

Можеть-быть, какая-нибудь политическая антипа

— Это может быть, отвечал Вильфор: батюшка и генерал д'Эпине жили в такое смутное и тревожное время, когда вражда партий и политические расколы были очень обыкновенны.

Ваш батюшка был бонапартист, кажется, вы говорили? - Да; а генерал д'Эпине принадлежал к роялистам. - Ну, вот, видите! вскричал Монте-Кристо: они, вероятно, встретились на политическом поприще: вот и вражда. Это не тот ли генерал д'Эпин, который был тайно убит, ночью, по выходе из клуба бонапартистов, куда его завлекли в надежде завербовать?

Вильфор посмотрел на графа почти с ужасом. - Не тот? спросил Монте-Кристо.

— Тот самый, отвечала мадам Вильфор: моему мужу именно потому и пришла мысль женить детей, что отцы ненавидели друг друга. Он хотел погасить эту вражду союзом любви.

— Идея высокая вскричал Монте-Кристо: мысль, исполненная человеколюбия, мысль героическая, достойная удивления всего света. В самом деле умилительно было бы видеть мадмоазель Валентину де-Вильфор замужем да баропом Францом д'Энне.

Вильфор вздрогнул и посмотрел на Монте-Кристо, как будто хотел в глубине сердца прочесть намерение, с каким сказаны эти слова. Но на губах графа была обыкновенная улыбка, а в глазах неподдельное удовольствие.

Да, сказал прокурор: хотя для Валентины потеря дедовского имения составляет несчастие, однако ж я не думаю, чтобы этот брак не состоялся… я не думаю, чтобы д'Эшине через это отступился. Он увидит, может-быть, что я стою этой суммы, я, который жертвую ею, чтобы сдержать ему слово. Он рассчитает, что Валентина и без того довольно богата имением матери, которым управляют маркиз и маркиза де-Сен-Меран.

А они стоют ее любви, вполне заслуживают, чтобы Валентина угождала им так же, как угождает дедушке Ноартие, прибавила мадам Вильфор. Они в будущем месяце приедут в Париж. Тогда Валентина, после такого огорчения, может избавиться от обязанности заживо хоропить себя в комнате дряхлого старика.

Монте-Кристо с тайным наслаждением слушал нестройные голоса оскорбленных самолюбий и обиженного корыстолюбия.

Но мне кажется, заметил он после некоторого молчания: мне кажется, что, если мадмоазель Валентина виновна в том, что выходить замуж против воли мосьё Ноартие, так это однако ж пе касается до Эдуарда! За что же он и его лишает наследства?

Не правда ли, граф! вскричала мадам Вильфор с выражением, которого невозможно описать: не правда ли, что это песправедливость, вопиющая несправедливость? Бедный Эдуард точно так же близок мосьё Ноартие как и Валентина; а между тем, если бы Валентине не предстояло выйти за Франца д'Эпине Ноартие оставил бы ей все свое имение! Не говоря уже о том, что Валентина кроме всего этого втрое богаче Эдуарда.

Полно, полно! сказал Вильфор: оставим этот разговор. Извините, граф, что мы занимаем вас такими семейными дрязгами. Пусть батюшка деласть что, ему угодно. Я поступлю, как мне велить совесть и долг и как обязан поступить, потому что дал слово.

Однако ж, возразила мадам Вильфор, возвращаясь к единственной мысли, которая шевелилась в глубине ее души: может-быть, лучше будет сообщить барону д'Эпине об этом обстоятельстве, чтобы он сам отказался.

— О! это было бы большое несчастие! вскричал ВильФор.

— Большое несчастие? повторил Монте-Кристо.

— Без-сомнения, отвечал Вильфор по-тише. Разошедшаяся свадьба, хотя бы и по денежным причинам, всегда бросает невыгодную тень на девушку. Ктому же старинные слухи, которые я хотел заглушить, от этого могут возобновиться еще сильнее. Но иет, нет; этого не будет. Если д'Эпине честный человек, он через это лишенис наследства сочтет себя еще более связанным нежели прежде. Иначе можно будет заключить, что он действовал из одного корыстолюбия. Нет, это

невозможно.

Я согласен с мосьё Вильфором, сказал МонтеКристо, устремив взгляд на мадам де-Вильфор и если бы я мог ему советовать, я предложил бы связать это дело-и чем скорее тем лучше, - так крепко, чтобы уже невозможно было развязать; я советовал бы непременно заключить союз, который приносит столько чести уму и сердцу мосьё де-Вильфора.

Прокурор встал с видимым восхищением. Жена его слегка побледнела.

— Прекрасно! сказал Вильфор: вот все, чего я желаю. Я с удовольствием держусь совета такого человека как вы, граф, прибавил он подавая ему руку: на все, что сегодня происходило, я смотрю как на небывалое. План мой ни сколько не переменяется.

— Будьте уверены, отвечал Монте-Кристо, что свет, как он ни несправедлив, отдаст вам справедливость за такой поступок: за это я вам ручаюсь. Ваши друзья будут гордиться этим, а д'Эпине, — хотя бы ему пришлось взять Валентину без приданого, -должен почесть себя счастливым, что вступает в семейство, где уме ют возвыситься до подобного пожертвования, для того чтобы сдержать свое слово и исполнить долг.

Говоря это Монте-Кристо встал и приготовился идти. Вы уже хотите оставить нас, граф? спросила мадам Вильфор.

— Принужден, сударыня. Я приехал только напомнить вам ваше обещание на субботу.

— Неужели вы думали, что мы позабудем?

Вы слишком добры, сударыня. Но мосьё де-Вильфор так занят…

—

Мой муж дал слово, граф, перебила прокурорша: а вы видели, что он держит свое слово даже тогда, когда все теряет. Как же не сдержать там, где можно только выиграть?

— А где у вас будет обед? спросил Вильфор: в вашем доме, на Елисейских Полях?

Нет. И это-то еще более возвышает цену вашего самопожертвования: вы обещали приехать ко мне на да

— Гле же это? Близко от Парижа?

— У самых ворот. В полу-миле от заставы. В Отёле.

В Отёль? вскричал Вильфор ах, да! правда. Жена говорила мне, что вы живете в Отёле. Ведь ее подле вашего дому спасли. В каком же месте в Отёле?

— В Фонтанной улице. Номер двадцать-осьмой. Вильфор ничего не сказал. Он задыхался.

— Вообрази, сказала ему жена: ведь это дом маркиза де-Сен-Мерана! Граф купил его. Неправда ли, очень хорошенький дом, граф?

— Прелестный! Я доволен им.

— Представьте же себе! Муж мой никогда не хотел жить в нем!

— Неужели? Отчего же?

Я не люблю Отёля, отвечал прокурор, победив свое волнение.

Но, возразил Монте-Кристо с беспокойством: неужели я буду так несчастен, что это предубеждение лишить меня удовольствия видеть вас у меня в доме?

— Нет, граф… я надеюсь… будьте уверены, что я сделаю все, что будет от меня зависеть.

О! нет, нет, нет! вскричал Монте-Кристо: я не принимаю ни каких отговорок. Если вы в субботу в шесть часов не приедете, я Бог знает что подумаю.

— Приеду, граф, приеду! с живостью возразил ВильФор.

— Благодарю вас, сказал Монте-Кристо и опять собрался идти.

— Куда же вы так торопитесь, граф? спросила мадам Вильфор: вы, кажется, хотели что-то сказать, но вам помешали другим вопросом.

— Право, я не знаю, сударыня, сказать ли?

— Я, в качестве истинного зеваки, елу посмотреть на вещь, которая часто по целым часам занимала меня грезами.

Что же это такое?

— Телеграф.

— Телеграф? повторила прокурорша.

Именно. Часто я видел из-дали эти белые башни с длинными черными руками, подобными лапам огромного жука, и всегда они производили на меня странное впечатление. Видя, как эти непонятные знаки с строгою точностью рассекают воздух, и рисуются то на серых облаках, то на светлой лазури, я воображаль, как они на сотни миль перебрасывают неведомую волю человека, сидящего за одним столом, к другому человеку, за другим столом, в противоположном конце линий. Я удивлялся могуществу мысли, которая управляет всем этим, и хохотал. Я вериль тогда в гениев, сильфов, в демонов и никогда мне не приходило на мысль вблизи посмотреть на этих белых насекомых с тощими черными лапами: я боялся найти у них под крыльями маленького человеческого духа, очень важного, надутого педантизмом и напичканного наукой, интригой и политикой. Но представьте же себе! В один прекрасный день я узнаю, что двигатель каждого телеграфа-бедняк, который получает тысячу двести Франков жалованья, а за двадцати-пяти-летнюю службу триста Франков пенсиону, и которого все дело состоит в том, чтобы целый день смотреть на своего товарища, на такое же насекомое с черными лапами, и бессмысленно повторять знаки, которых сам вовсе не понимает. Тогда мне любопытно стало посмотреть на такую улитку и присутствовать при комедии, которую она из середины своей раковины разъигрывает с соседкой, передергивая несколько снурков одни за другими.

И вы за этим-то и едете?

За этим.

— На какой же телеграф? В министерство внутренних дел или на обсерваторию?

О, нет! Там я нашел бы людей знающих. Онв, пожалуй, принудят меня понять вещи, которых я не хочу знать, и против моей воли растолкуют мне тайны, которых сами не понимают. Нет! я хочу сохранить мои мечты о насекомых. Довольно и того, что я потерял мечты о людях. Поэтому я не пойду ни на министерский телеграф, ни па обсерваторию. Мне нужен телеграф загородный, телеграф в чистом поле, такой, где я могу найти настоящего двигателя телеграфов, совершенно окаменелого человека.

кой.

Вы странный человек! сказал Вильфор с улыбНа какую линию вы присоветуете мне отправиться? спросил Монте-Кристо. - Разумеется, на ту, которая теперь больше всего занята, отвечал Вильфор.

— Стало-быть, на испанскую.

— Разумеется. Не угодно ли, я достану вам записку от министра, чтобы вам показали…

— Нет, нет ведь я говорю вам, что не хочу слы шать ни каких объяснений. С той минуты как я пой му что-нибудь, телеграф перестанеть существоватьлляменя: останется только такое-то приказание от мосьё Дюшателя или мосьё Монталиве байонскому или другому префекту. Напротив, я хочу сохранить черноланое насекомое во всей чистоте и в полном уважений.

Так поезжайте же. Через два часа стемнеет и вы ничего не увидите.

Ах! вы пугаете меня. Который же телеграф самый ближайший?

По байонской дороге шатилидиский.

А потом?

— Монлерийский, кажется.

— Благодарю вас. До свидания. В субботу я вам расскажу мои впечатления.

Монте-Кристо не в тот вечер, как говорил, а на другой день, утром, поехал в Монлери, изучать правы насекомых, называемых телеграфами.

В то же утро Дебре прискакал к баронессе Данглар. У вашего мужа много облигаций испанского займа?

— Пусть сбывает скорее как можно, по какой бы то ни было цене.

Отчего так?

Оттого что Дон-Карлос бежал из Буржа и воротился в Испанию.

— Почему вы знаете?

— Почему я знаю! возразиль Дебре, пожав плечами: спросите, длячего я вам даю знать об этом прежде чем другим.

Баронесса побежала к мужу. Данглар побежал продавать облигацив. Лишь-только об этом разнесся слух, Фонды упали. Данглар потерял пятьсот тысяч Франков, но был рад, что избавился от облигаций.

Вечером в газетах было напечатано.

«Телеграфическое известие:

«Король Дон-Карлось скрылся из Буржа и воротился в Испанию через каталонскую границу. Барселона

Во весь тот вечер только и речей было, что о предусмотрительности и счастии банкира, который потерял только пятьсот тысяч Франков в таком обороте. Те, которые сохранили свои купоны или купили у Данглара, считали себя разоренными и провели неприятную ночь. Наутро в другой газете было напечатано:

«Сообщенное вчера известие о тайном отъезде донъКарлоса и восстаний Барселоны, не имеет никакого основания. Король дон-Карлось не выезжал из Буржа и Полуостров наслаждается совершенным спокойствием. К этой ошибке подало повод ложное истолкование телеграфического знаку, по причине тумана.»

Фонды опять поднялись гораздо выше прежнего. Для Данглара это составило всего убытку миллион Франков. - Бедный Данглар! вскричал Монте-Кристо с состраданием, когда Бошан рассказал ему об этом приключении.