Часть третья

В начале 1838 года, во Флоренций жили двое молодых людей, принадлежащих к самому изящному обществу Парижа, — виконт Альбер де-Морсерф и барон Франц д'Эпине. Они намеревались отправиться на карнавал того году в Рим, где Франц, проживший в Италий уже четыре года, мог служить Альберу за чичероне. Чтобы не пришлось, приехавши в вечный город в такую пору, ночевать где-нибудь на площади, они заранее написали к синьору Пастрини, содержателю гостинницы «Лондон», на Испанской Площади, и просили приготовить квартиру. Потом, чтобы воспользоваться остатком времени, Альбер поехал в Неаполь, а

Франц вздумал посетить остров Эльбу.

Осмотрев следы гиганта в Порто-Феррайо, Франц съездил в Пианосу, поохотиться за куропатками, но известия об изобилии дичи оказались ложными. Охота была ничтожна. Утомившись напрасно, охотник воротился в наемную лодку в неприятном расположении духа. Если бы вашему превосходительству угодно было, можно бы поохотиться, не то, что здесь! сказал хозяин лодки, заметив досаду молодого человека. - Где же это?

А вот, изволите видеть остров? продолжал лодочник, указывая на конусообразную темно-синюю массу, которая в отдалении торчала посереди моря. — Вижу. Какой же это остров?

Это Монте-Кристо. Дичи бездна, да какой еще! Дикие козы тысячами разгуливают! И позволения не нужно, чтобы охотиться: остров необитаем.

Так где ж там ночевать?

В пещерах, если угодно; а нето в лодке, или можно ехать назад тотчас же после охоты. Ведь нам по Средиземному-то всё-равно ходить, что днем, что ночью.

Франц был рад чем-нибудь рассеять досаду и охотно согласился на предложение. Хозяин приказал кормчему переменить направление. На это кормчий сделал какое-то замечание и матросы стали вполголоса совещаться.

— Ну, что нового? спросил Франц.

— Ничего, эччеленца. Только… надобно вам сказать, что остров-то под запретом.

Это что значить?

— Да то, что он необитаем, так на нем часто пристають контрабандисты и пираты из Корсики, Сардинии • Африки. Так, если узнають, что мы приставали, нас, по возвращении в Ливорно, заставят выдержать шестидневный карантин.

О! шесть дней! Это много. Мне нельзя промедлить столько времени.

— Конечно, неприятно. Да, впрочем, кто же скажеть, что вы изволили быть на Монте-Кристо?

— Уж, разумеется, не я! отвечал Франц.

— Ну, а мы и подавно не скажем! вскричал лодоч вик.

В таком случае едем на Монте-Кристо. Рулевой поворотил; матросы поставили паруса и лодка понеслась к синему конусу. Франц от нечего делать продолжал разговаривать с хозяином, который уселся в двух шагах от него.

— Ты, Гаэтано, сказал он, кажется, говорил, что Монте-Кристо служит привалом контрабандистам и пиратам. Ведь это зверь по-краснее дикой козы. Неужели в самом деле нынче еще есть пираты?

Как же, эччеленца: разумеется, ест - А я думал, что со времени взятия Алжира пираты существують уже только в романах Купера и Марриета. — Да, как же! Вот, говорят также, будто папа Леон Двенадцатый истребил бандитов, а между тем они каждый день останавливают путешественников у самых ворот Рима! Разве не изволили слышать, — с полгода будет, — ограбили французского посланника во ста шагах от Веллетри?

— Ну, вот! А если бы эччеленца изволили жить в Ливорно, так по временам слышали бы, как пропалает без вести то небольшое судно с товарами, то английская яхта, которую ждут или в Бастии, или в Порто-Феррайо, или в Чивита-Веккий. Не прийдет судно, ■ говорят, — разбилось о какую-нибудь скалу; а скала-то эта просто узенькая, длинная лодка с шестью или осемью человеками, которые в темную ночку подстерегли голубчиков где-нибудь по близости необитаемого острова, да и ограбили точно так же, как бандиты грабят почтовую карету на большой дороге.

— Но отчего же ограбленные не жалуются француз•кому или сардинскому или тосканскому правительству, чтобы наказали разбойников?

Отчего? возразил Гаэтано с улыбкой: да оттого что некому жаловаться. У пиратов первое дело-связать экипаж. Потом перегрузять, что нужно, в свою лодку; потом пробуравят в ограбленном судне дору и пошло ко дну. На воде следа не останется, а связанные не выплывуть. Кто же докажеть, что судно не само разбилось?

Если бы Франц раньше услышал подобный рассказ, он, вероятно, подумал бы прежде нежели согласился ехать прямо в притон таких осторожных и предусмотрительных промышлеников. Но лодка уже шла к Монте-Кристо и ему казалось, что воротиться будет малодушно. Барон Франц д'Эпине был из числа тех людей, которые напрасно не навязываются на опасность, но хладнокровно встречають ее, когда она подойдет нечаянно. Струсить он не мог.

Ветер дул не крепкий, но попутный. Лодка быстро приближалась к своей цели. До Монте-Кристо остава лось миль пятнадцать, когда солнце начало садиться.

Остроконечная гранитная масса, на которой Франц уже начинал местами различать зелень миртовых кустов и вересковых растений, опять потемнела. Вечерняя тень постепенно расстилалась по морю как широкий занавес. Только на вершине острова последние лучи еще остановились на минуту, подобно огненному султану на волкане. Но скоро и этот свет, подвигаясь всё выше и выше, исчез совершенно. Темно-серая каменная глыба более и более чернела. Через полчаса настала совершенная ночь. Остров совсем утонул во мраке. Но у Гаэтано и его. матросов, казалось, были рысьи глаза, которым темнота не помеха. Сверх-того, они были коротко знакомы с каждою скалой тосканского архипелага и не обнаруживали ни малейшего замешательства. Лодка спокойно шла впе ред. Прошло около часу по захождении солнца, когда Франц увидел на расстоянии четверти мили влеве темную массу. Полагая, что это может быть туча, он ничего не сказал. Но вдруг показался огон, как будто, от костра. Очевидно было, что на острове находились

люди.

Что это за огон, Гаэтано? спросил Франц: ты говорил, что остров необитаем! - Да; но я говорил также, что к нему пристают контрабандисты.

И пираты. Затем-то мы и плывем мимо. Видите, огон уже остался у нас позади.

Как! разве есть опасность? Огон этот, кажется, напротив, должен бы успокоивать. Люди подозрительвые не зажгли бы такого маяка.

— Э! это ничего не значит! Если бы вы могли в этой темноте сообразить положение острова, вы увидели бы, что этот огон не приметен ни из Корсики ни из Пианосы: только с моря.

— Так ты думаешь, что этот огон сулит нам неприятную встречу?

— Да нужно удостовериться, отвечал Гаэтано, продолжая вглядываться в огон.

Скоро свет исчез за углом скалы. Тогда Гаэтано приказал рулевому поворотить назад и, через несколько минут после этой перемены направления, лодка подошла к острову так близко, что до берегу оставалось шагов пятьдесят, не более. Подобрали паруса и остановились. Весь этот маневр исполнен был в глубочайшем безмолвин. Гаэтано продолжал свои распоряжения. Матросы приготовили весла, чтобы, в случае нужды, скорее уйти. Фрапц зарядил двуствольное ружье и карабин пулями и осмотрел замки. Гаэтано между тем скинул верхнее платье, приложил палец ко рту, в знак, чтобы товарищи молчали; тихонко спустился в воду и поплыл к берегу. Он плыл так осторожно, что не производил ни малейшего плеску. Только по блестящей струв от движений, можно было видеть его след. Скоро и струя исчезла: Гаэтано вышель на берег.

На лодке все молчали и не шевелились впродолжении получаса. Потом вода опять заструилась и через минуту Гаэтано влез на борть.

— Ну что, кто там? спросил Франц вполголоса.

Испанские контрабандисты, да с ними двое корсиканских бандитов. Ничего; можно причалить. Контрабандисты-то ведь свои люди, а бандитов они только-что приняли к себе и спасли от погони. Нельзя же не по мочь человеку в беде. Иной раз и бандитам приходится спасать нашего брата.

— Так, стало-быть, ты и сам тоже контрабандист, Гаэтано? вскричал Франц с удивлением.

Немножко занимаемся и этим, отвечал Гаэтано усмехнувшись: надо ж чем-нибудь житы

Так ты думаешь, что можно выйти на берег?

— Можно; ничего. Контрабандисты не воры. А бандиты?

Их только двое, да и тем не до грабежа: спасаются бегством. Впрочем они даже еще и не бандиты, а только будут бандитами. Их преследують за то, что шкурку сделали.

— Да из мщения убили человека. После этого что ж больше делать, как не в бандиты идти?

— Пятеро: двое бандитов, да трос контрабандистов. Пятеро? Ну, и нас ровно столько же. Причаливай! Матросы опять расправили паруса и стали огибать скалу, за которою скрывался огон. Они нарочно отошли поДальше, чтобы не возбудить подозрения, и всё держались вне светлой полосы от огня. Потом, приказав править прямо к тому месту, где промышленики по-видимому готовили себе ужин, Гаэтано звонким голосом запел рыбачью песню. Матросы хором повторяли припев.

При первом слове песни сидевшие вокруг огня встрепенулись и подошли к воде. Высмотревши лодку, которая в это время входила в светлую полосу, контрабандисты спокойно воротились на свое место. Только один остался на берегу и, подпустив лодку на двадцать шагов, поднял карабин и закричал:

Кто идеть?

Франц хладнокровно взвел курки. Гаэтано приказал подобрать паруса, чтобы остановиться, и на оклик отвечал, что едет Француз, который путешествуеть для своего удовольствия. Франц запретил сказывать пиратам свое имя. Получив ответ, сторожевой что-то сказал одному из сидевших у огня. Тот встал и ушел. Прошло несколько минуть, впродолжении которых обе стороны молча наблюдали друг за другом и не трогались с места. Наконец посланный воротился и крикнул

одно слово:

— Можно!

В четыре весельных удара лодка причалила. Гаэтано вышел первый. За ним Франц. Ружье висело у него за плечами, по-охотничьи. Карабин он держал в руках. При щегольском охотничьем костюме это вооружение не возбуждало никаких подозрений. Гаэтано и его матросы приятельски поздоровались с контрабандистами и в тридцати шагах от них указали Францу удобное место между скал, где можно было разложить огон для него. Видя, что опасаться в самом деле нечего, Франц обратил все свое внимание на аппетит, возбужденный привлекательным запахом жареной козы. Он приказал принести вина, хлеба и полдюжины куропаток, которые были у него в лодке, а Гаэтано вздумал предложить пару этих птиц контрабандистам, чтобы получить взамен часть козы, для разнообразия ужина. Покуда он ходил, Франц сам помогал матросам разводить огон.

— Ну, что? не хотят меняться? спросил он, когда Гаэтано воротился с пустыми руками.

— Нет, не то: меняться, они, пожалуй, согласны. Да они здесь не одни: у них есть начальник, которому сказали, что вы французский дворянин, и он велел просить вас к себе на ужин.

О! да видно, этот начальник контрабандистов человек благовоспитанный! вскричал Франц: что ж? зачем отказываться? Ведь и я принесу свою долю ужина. — Ну, это не нужно, возразил Гаэтано: у него есть что ужинать. Дело только в том, что он принимает вас у себя с странным условием.

У себя? Стало-быть, у него здесь свой дом? - Нет, дом не дом, а удобства есть, говорять. Кто же это? Знаешь ты его?

— Нет, не знаю, а слышал рассказы.

ное?

Что же об нем рассказывают? хорошее или дур

— Да всего по-маленьку.

А какое же он предлагает мне условие?

— Да требует, чтобы вы позволили завязать себе гла за и чтобы не снимали повязки, пока не скажуть.

— Я с своей стороны с удовольствием пошел бы. Говорят, у него там, в подземелье, такие роскошные палаты, что дворец Питти ничего не значит про тив них.

— Неужели? Кто же это говорил тебе?

Мой приятель, Кама, штурман Сан-Фердинанда. Он был однажды там и говорит, что такие чудеса найдешь только в волшебных сказках.

Что же здесь, подземелье Али-Бабы, что ли?

Не знаю. Я говорю что слышал.

— Так ты советуешь идти?

— Нет, зачем я стану советовать, эччеленца? ДБлайте, что вам угодно. Я только говорю, что позови он меня, я бы сейчас побежал.

Любопытство барона д'Эпине было возбуждено. Он рассудил, что даже в случае обману и грабежа может лишиться только нескольких сот Франков, которые имел при себе, и принял предложение. Гаэтано пошел сказать ответ, а Франц, желая по-больше разведать о гостеприимном предводителе контрабандистов, обратился к матросу, который ощипывал куропаток, и спросил, каким образом приехали эти люди. У берегу не видно было ни какого судна.

Не знаю, где оно теперь стоить, отвечал матрос: а есть судно: я видывал его.

— Хорошее?

Желаю вам такое иметь, эччеленца, если вы наме рены совершить путешествие кругом Света.

— Нет, маленькая яхта: сто тонн держить. Да только так построена, что хоть в какую хочешь погоду ступай в море. В Генуе строили.

В Генуе? Как же контрабандисть смеет строить себе судно в Генуе?

Я не говорю, что хозяин этой яхты контрабандист, отвечал матрос.

Но Гаэтано говорит, заметил Франц. Нет, и Гаэтано не его называл контрабандистом. Так кто же он?

Богатый барин. Он путешествует для своего удовольствия, так же как и вы.

Как же его зовут? спросил Франц с возрастающим любопытством.

— Между нашею братьей его зовут Синдбадом-Мореходом; но это, конечно, не настоящее его имя. - Синдбад-Мореход?

Да.

Где же он обыкновенно живет?

На море, а иногда и здесь, в своих подземных палатах.

Какой он нация?

Не знаю.

А что, из вас никто не пытался проникнуть в его волшебное жилище на этом острове?

Как же, случалось! Осматривали и обшаривали каждый уголок в двух пещерах, которые есть здесь в горе, но не нашли ни какого входу. Говорят, что вход в подземелье отворяется не ключом, а волшебным словом..

Вот тебе и раз! подумале Франц: значить, я въехал прамехонко в сказку из Тысячи и Одной ночи! - Его сиятельство ожидает вас, эччеленца! сказал позади голос, в котором Франц узнал сторожевого.

Вместо ответу Франц вынул из кармана платок и подал контрабандисту, который потребовал клятвы, что повязка его не будет снята преждевременно, потом тщательно завязал гостю глаза и повел его под-руку. Через -несколько минут Франц ощутил перемену атмосферы и догадался, что находится в подземелье. Потом послышался легкий шум и атмосфера опять переменилась, стала теплою и благоухающею. Наконец ноги его ступили на мягкий ковер. Тут вожатый оставил Франца и, после минутной тишины, кто-то сказал по-французски:

— Добро пожаловать, любезный гость! Снимите вашу повязку.

Франц не заставил просить об этом дважды и очутился перед человеком лет тридцати-осьми или сорока, в тунисском костюме, то есть, в красной феске с длинною синею шелковою кистью; в черном, суконном камзоле, с золотом; в широких красных шальварах; в штиблетах такого же цвету, с золотым митьем, и в желтых туфлях. За великолецным кашмировым поясом торчал осьшанный бриллиянтами канджар. Лицо, хотя почти мертвенно-бледное, было однако ж замечательной красоты: живые, проницательные глаза; прямой, чисто греческий нос, почти в уровень со лбом; черные красивые усы, из-под которых виднелись два ряда зубов, белых и ровных как жемчуг, — все это составляло удивительное целое. Только бледность была странна: можно было подумать, что этот человек провел долгое время в могиле и еще не успел воротить живой цвет.

Но более всего Франца удивила пышность убранства в комнате. Вся она была обита алою турецкою материей с золотыми цветами. В небольшом алькове стоял бархатный диван, над которым висело арабское opyжие, осыпанное дорогими каменьями. Посередине потолка висела люстра из цветного венециянского стекла. Весь пол был устлан мягким шелковым ковром, в котором ноги тонули до лодыжек. Дверь, через которую Франц вошел, и вход в другую ярко освещенную комнату закрывались пышными драпировками.

Хозяин дал гостю надивиться, а между тем и сам разглядывал его.

— Любезный гость, сказал он потом: сделайте милость, не взъищите за предосторожность, которую я употребил, когда вас вели сюда. Это я делаю оттого, что остров необитаем. Если бы тайна этого жилища открылась, я скоро нашел бы мой привал в довольно жалком состоянии. Это было бы неприятно, не потому что

ине жаль потери, но потому что я лишился бы возможности удаляться от света во всякое время, когда вздумаю. Теперь я постараюсь заставить вас позабыть маленькую неприятность. Вы найдете у меня то, чего, конечно, не надеялись найти на этом острове, то есть, порядочный ужин и изрядную постель.

— Помилуйте! вам совсем не в чем извиняться, возразил Франц: сколько мне известно, глаза обыкновенно завязывают всем, кого вводять в волшебные замки, и мне не на что жаловаться: то, что вы мне показываете, составляет прекрасное продолжение «Тысячи и Одной ночи».

— На это я вам скажу, что сказал Лукулл: если бы я знал, что вы пожалуете, я приготовился бы. Но теперь мое жилище и мой стол к вашим услугам в том виде, как есть. Не прогневайтесь. Али! стол готов?

В те же мгновение нубийский негр в белой тунике явился, приподнял драпировку из другой комнаты и знаком отвечал господину, что все готово.

Не знаю, согласны ли вы с моим мнением, сказал потом незнакомец: но я нахожу, что нет ничего столь неловкого как положение людей, которые проводят виесте несколько часов и не знают, как называть друг друга. Заметьте, что я уважаю законы гостеприимства и вовсе не требую, чтобы вы сказали мне подлинное ваше имя или титул. Я прошу только сказать мне какоенибудь имя, посредством которого я мог бы обращать к вам речь. Меня обыкновенно зовут Синдбадом-Море

ходом.

— А я, отвечал Франц: я вам скажу, что, как мне в этом положении, недостает только волшебной лампы, чтоб быть настоящим Аладдином, то я не вижу затруднения, по которому бы мне нельзя было на время носить имя этого сказочного героя. Таким образом мы останемся в восточной сфере, в которую меня занес, конечно, какой-нибудь добрый дух.

— Хорошо, синьор Аладдин, сказал странный хозяин: так милости просим. Ужин готов.

Они вошли в столовую, куда приглашал черный Нубиец.

Франц впадал из очарования в очарование. Продолговатая комната, в которой стоял роскошно накрытый стол, была вся из белого мрамору с дорогими античными барельефами. В каждом из четырех углов стояла статуя, с корзиною на голове. В корзинах лежали пирамидальные грулы самых лучших плодов, сицилиїские ананасы, малагские гранаты, балеарские апельсины, Французские сливы, и тунисские финики. Ужин состоял из жареного фазана, окруженного корсиканскими дроздами; из кабаньего окорока под холодным желе; из четверти козы, приготовленной по-татарски; из великолепного палтуса и колоссального морского рака, -не считая множества второстепенных блюд. Все это подавалось - на серебре и на японском фарфоре. Франц протирал глаза, чтобы удостовериться, что ему не грезится. Али один прислуживал у стола и исправлял эту должность так хорошо и расторопно, что гость изъявил хозяину свое удивление.

— Да! отвечал Синдбад: этот бедняк хорошо служит, потому что очень предан мне. Он помнить, что обязан мне жизнию. Он, кажется, дорожить своей головой и оттого несколько признателен мне за ся сохранение.

Али, хотя не понимал по-французски, однако ж догадался, что речь идет об нем, подошел к своему господину и почтительно поцеловал его руку.

— Какимъже это образомъслучилось, синьор Синдбад? спросил Франц.

О! это случай очень простой. Молодчик, кажется, слишком близко бродил подле сераля тунисского бея, так, что тот решил отрезать ему в один день язык, на другой руку, а на третий голову. Мне давно хотелось иметь для прислуги немого. Я подождал пока отрезали язык, а за руку и голову предложил бею двуствольное ружье, которое ему очень нравилось. Бей согласился и Али мой.

Все это он рассказал с таким хладнокровием, что Франц не знал, что подумать. Разговор обратился на кочевую жизнь хозяина, который рассказывал, что проводить большую часть времени в путешествиях и страстно любит быстро переноситься с одного места на другое. Между тем продолжался ужин, который, по-видимому, был приготовлен только для гостя, потому что хозлин едва прикасался и то только к некоторым яствам. Наконец Али принес дессерт, то есть, снял корзины с голов статуй и поставил на стол. Перед хозяином он особенно поставил небольшую серебряную кубыышку наподобие сахарницы, с крышкой. Почтение, с которым Али нес эту кубышку, возбудило любопытство Франца. Он открыл ее и увидел зеленоватое тесто, похожее на мягкий сыр, но совершенно незнакомое ему.

Вы хотите знать, что это за кушанье? спросил хо зяин.

— Да, признаюсь, любопытно.

— Это амвросия, которую Гебея подавала на стол Юпитеру.

— Верю, сказал с улыбкою Франц: но эта амвросия прошедши через человеческие руки, вероятно, утратила свое олимпийское имя и носить теперь какое-нибудь земное название?

— Кчему название? Если вы человек положительный и идол ваш золото, отведайте этого теста и перед вами откроются рудники и розсыпи Перу, Гузераты и Голконды. Если вы человек с воображением, если вы поэт, отведайте этого и пределы возможного исчезнуть: перед вами откроется область бесконечного; вы, свободные сердцем, свободные умом, можете разгуливать в безграничном царстве мечты. Если вы честолюбивы и дорожите земным величием, опять-таки отведайте этого и вы через час будете царем, властителем не только какогонибудь уголка земли в Европе или Азии, и притом не правителем, обремененным заботами, но спокойным и беспечным властителем целого мира. Отведайте и все будет ваше, все будет покорно вам и малейшему вашему желанию. Не правда ли, это привлекательно? И для всего этого нужно съесть только одну ложку… вот так, посмотрите.

Он взял хваленого вещества на чайную ложку, положил в рот и, закинув голову, закрыв глаза, сталь медленно жевать. Франц дал ему кончить эту операцию и потом спросил:

— Но, наконец, скажите, что это за кушанье? Мне хо чется знать…

— Вы слыхивали когда-нибудь о Старом Горце? возразил хозяин: о том самом, который хотел убить Филиппа-Августа?

— Слышал.

— Ну, так вызнаете, что он жил на роскошной горе, от которой получил свое живописное прозвание и где у него были великолепные сады, разведенные Гассанъбен-Сабой, а в садах чудесные уединенные беселки. В этих беседках, как говорит Марко-Поло, Старый Горец принимал своих избранных и угощал кушаньем, которое переносило их в эдем, вечно цветущий, вечно наполненный зрелыми плодами и неувядающими женщинами. То, что счастливцы принимали за действительность, была мечта, но мечта такая чудесная, такая роскошная, такая упоительная, что они отдавались телом и душою тому, кто им доставлял ее. Они не боялись даже смерти, потому что считали ее только переходом навек в это царство упоения и блаженства, в которое на минуты переносились, отведав пищи Старагө Горца. Пища эта та самая, которая теперь стоит перед

вами.

— А! так это хашиш! Да, я знаю… по имени, покрайней-мере: я слышал.

— Именно. Это хашиш, самый лучший александрийский хашиш, приготовленный Абу-Гором, великим мастером, великим человеком, которому надобно бы воздвигнуть вековые палаты с надписью: «Продавцу счастия признательное человечество».

— Мне хотелось бы испытать на себе действие этого удивительного кушанья, сказал Франц. - Вы сомневаетесь, что оно достойно моих похвал? Отведайте и судите сами. Но не останавливайтесь на первом опыте. К этому кушанью надобно привыкнуть, как ко всякому новому впечатлению. Человеческая природа обыкновенно борется с этою волшебною пищей. Нужно победить природу, нужно чтобы действительность уступила мечте и тогда мечта станет царствовать неогра ниченно, — тогда мечта сделается жизнью, а действительная жизнь сном. Постигнув наслаждения этой жизни в мечте, вы уже не захотите жить в действительности: за это я вам ручаюсь. Когда вы перейдете потом из вашего мира фантазии в мир других людей, вам покажется, что вы переноситесь из среды неаполитанского лета в камчатскую зиму. Отведайте.

Франц зачерпнул чайною ложкой столько же теста сколько видел у хозяина, положил в рот и, пожевавши, проглотил.

— Не знаю, каковы будут последствия, сказал он, поморщившись, но на вкус ваша амвросия вовсе не восхи тительна.

Это оттого, что ваш вкус еще не приучился распознавать всю прелесть этого дивного вещества. Скажите, полюбили вы с первого разу устрицы, чай, портер, трюфли и все подобные вещи, которые потом чуть не обожали? Понимаете ли вы Римлян, которые приправляли своих фазанов асса-фетидой? Понимаете ли вы Китайцев, которые с наслаждением едят ласточкины гнезда? Конечно, нет. Ну, так и хашиш. Покушайте его только дней семь-осемь с-ряду и никакая пища в мире уже не будет для вас равняться по вкусу с этим зеленоватым тестом, которое теперь кажется вам неприятным. Но не угодно ли пожаловать в вашу комнату? Али туда подаст нам кофе и трубки.

Они вошли в третий покой, по-меньше двух первых и убранный еще проще. Вокруг стен тянулся непрерывный широкий диван, устланный, так же как и пол, дорогими мехами, — львиными, тигровыми, медвежьими, собольими и бобровыми. Стены были обиты тем же. Это придавало им вид несколько темный, но очень живописный. Пол и диван, с этою постилкой были мягче

и теплее перип. Хозяин сам указал гостю место поудобнее. Али принес душистый кофе, приготовленный по-турецки, и трубки с великолепными мундштуками. Франц уже так привыкал ко всей этой роскоши, что совсем забыл, где находится. Постепенно в нем са мом начала совершаться удивительная перемена: вся фи. зическая усталость, все мысли о прошедшем, исчезли. Он начал чувствовать сладостное приближение сна вместе с очаровательными видениями. Тело его приобрело необычайную легкость; ум чудесно прояснялся, органы чувств как будто удвоили свою восприимчивость. Франц утопал в сиянии, в восхитительных благоуханиях и невыразимо-чудесной гармонической музыке. И в этом сиянии, в этом благоуханий, в этой гармоний ему представлялись видения, в сравнении с которыми все чудеса арабских сказок казались бледными и холодными. Восторг его превосходил всякое выражение, так, что он наконец измучился от избытка наслаждения и впал в бесчувственный сон.

Когда он проснулся, ему показалось, что начинается новый ряд видений, только в другом роде. Ему представилось, что он лежить в погребальном склепе, куда посереди мраку, подобно сострадательному взгляду, проникает только один слабый луч солнца. Он протянул руку и ощупал камень; окинул взором и увидел, что лежит завернутый в своем плаще, на груде сухих душистых листьев, в пещере. Все призраки мечты исчезли, все волнение пропало и уступило место спокойной действительности. Франц встал и вышел из пещеры. Небо было ясно, море спокойно. Воздух и вода отражали свет утреннего солнца. На берегу сидели матросы, разговаривали и смеялись. По-дальше, на про зрачных струях, покачивалась на якоре легкая лодка.

Франц несколько времени наслаждался свежестью ветерка, который обдувал ему лоб; вслушивался в слабый рокот волн, медленно приливавших к гранитному берегу, и, без рассуждения, без мысли, предался божественному очарованию природы, которое действует особенно могущественно, когда пробудишься от сна и фантасти ческих видений. Мало-по-малу эта виешняя жизнь, спокойная, чистая, великая, напомнила Францу невероятность его видений и прошедшее опять начало возникать в его памяти. Он вспомнил о своем прибытии на остров, о представлении предводителю контрабандистов, • великолепных подземных палатах, о роскошном ужине и ложке хашишу. Только ему казалось, что прошло уже около года с-тех пор как все это случилось: так сон его был обилен видениями. Впрочем, голова у него была совершенно свободна, тело отдохнуло. Он не ощущал ни какой тягости; напротив, чувствовал особенное довольство и чрезвычайную способность вдыхать в себя воздух. Он весело подошел к матросам. Они, увидев его, тотчас встали.

— Здравия желаю, ваше превосходительство! сказал Гаэтано: синьор Синдбад приказал кланяться вам и сказать что он, к величайшему своему сожалению, не мог проститься с вами. Он по весьма важному делу принужден был уехать, не дождавшись вашего пробуждения. Вон, там яхта его еще видна.

И Гаэтано указал на небольшое судно, которое на всех парусах шло к южной оконечности Корсики. Франц вынул из карману зрительную трубу и направил ее. На корме красивой венециянской яхты стоял таинственный хозяин подземных палат, в том же тунисском костюме. Он тоже смотрел в зрительную трубу и махал платком в знак прощания. Франц отвечал тем же. Через секунду над кормою заклубилось белое облачко и, редея, медленно поднялось по синему небу. Потом послышался слабый звук выстрела.

Слышите! он прощается с вами, сказал Гаэтано. Франц схватил карабин и также выстрелиль, но не надеялся, что звук этот перелетить широкое пространство до яхты. Через несколько минут потом яхта совсем исчезла из виду. Тогда и она и ее хозяин, и все, что в этой встрече было действительного, все слилось у Франца с грезами от хашиша. Сходив еще раз в пещеру и убедившись, что через нсе, без хо• зяина, действительно нет ни какой возможности про

Т. LXXШ. Отд. ИИ.

никнуть в таинственное подземелье, он воротился на лодку и отправился назад в Ливорно. Там он на время совершенно забыл о своем приключении, потому что нужно было спешить в Рим.

Виконт Альбер де-Морсерф уже ожидал своего приятеля в гостиннице синьора Пастрини. Рим уже был в обыкновенном лихорадочном волненив, какое предшествует великим событиям. А в Риме великих событий бывает четыре в год: карнавал, Святая Неделя, праздник Тела Господня и день Святого-Петра. Все остальное время город впадает в глухую неподвижность, в среднее состояние между жизнью и смертью, в состояние, от которого он кажется станциєю между этим и тем светом, станциею величественною, поэтическою и всегда очаровательною.

Франц не без труда пробрался до гостинницы по улицам, запруженным экипажами и взад и вперед снующим, хлопочущим народом. Квартира молодых людей состояла из двух комнат и одного кабинета. Остальные покои их этажа были заняты каким-то знатным богачом, Мальтийцем или Сицилийцем, — синьор Пастрини и сам хорошенько не знал.

Ну, хорошо, хорошо, синьор Пастрини, возразил Франц перерывая его объяснения: позаботьтесь теперь, чтобы нам было что поужинать, а завтра утром, чтоб была коляска на весь карнавал.

— Ужин сию-минуту будет подан, отвечал Пастрини: но что касается до коляски…

Как! что касается? вскричал Франц: полноте! полноте шутить, синьор Пастрини! Коляска непременно должна быть.

— Монсиньор, отвечал Пастрини почтительно кланяясь: я сделаю все, что возможно. Больше ничего не могу обещать вашему превосходительству.

Когда же мы узнаем, что именно оказалось возможным?

— Завтра утром, эччеленца.

Да о чем же туть долго толковать? заметил Альбер: заплатим по-дороже, вот и все. Ведь известно, что стоить: у Диака и Арона, двадцать пять Франков за будний день, тридцать или тридцать-пять за воскресенье или праздник. Прибавьте пять Франков за коммиссию, по экстренному случаю, и полно об этом.

— Извините, ваше сиятельство, но я боюсь, что и за двойную цену не найдете.

— В таком случае, можно запрячь лошадей в мою дорожную.

— Лошадей не найдете, эччеленца.

Альбер посмотрел на Франца как человек, которому сказали непостижимое слово.

Понимаете вы это, Франц? Нет лошадей! Но разве нельзя нанять почтовых лошадей?

зад.

Почтовые лошади все наняты уже две недели на

Каково! Что вы на это скажете? спросил Франц. Я скажу, что, когда что-нибудь превосходить мое понятие, так я имею привычку не ломать головы по-пустому. Готов ли ужин, синьор Пастрини?

— Готов, эччеленца.

— Ну, так будем ужинать.

— А коляска и лошади? спросил опять Франц. - Как-нибудь, да будут. Заплатим по-дороже, так синьор Пастрини родит, да подаст.

Морсерф привык думать, что для полного кармана нет ничего невозможного, и потому хорошо поужинал, спокойно уснул и видел во сне, что разъезжает по улицам в коляске, запряженной шестернею.

Наутро, проснувшись первый, Франц позвонил. Колокольчик еще не переставал звенеть, когда синьор Настрини явился. На вопрос о коляске и лошадях, он сделал отчаянную гримасу, которая должна была выражать убийственное нет. Нашелся только один старый кабриолет, который единственно по торжественному случаю временно носил звание коляски и который с парою лошадей можно было нанять на два дня до начала карнавала. Это был ответ действительно отчаянный, однако ж молодые люди не отказались воспользоваться предложенным экипажем хоть на эти неважные дни и всё еще надея

лись, что между тем отъищут другой к началу настоящего праздника. Опи хотели также нанять окно, которое бы выходило на Корсо, но и это синьор Пастрини считал невозможным. По его справкам оказывалось, что за день до приезду «их превосходительств» последнее окно в палаццо Дориа было нанято одним русским князем. Виконт де-Морсерф и барон д'Эпине во всем опоздали. С отчаяния они принялись завтракать и приказали подавать нанятую коляску, временную и единственную свою утеху в прискорбном положении. Они вздумали съездить посмотреть собор Святого Петра. Это заняло почти целый день, так, что воротились в трактир обедать уже под вечер. Отпуская извозчика на отдых, Франц приказал ему опять быть тут к осьми часам. Он хотел показать своему другу Колизей при лунном освещении и потому дал извозчику наперед все нужные наставления касательно марштрута.

Синьор Пастрини обещал своим гостям царское пиршество и угостил их довольно сносным трактирным обедом. Жаловаться было не на что. К концу обеда он явился и Франце, полагая, что хозяин пришел принять благодарность, приготовился держать речь в италиянском вкусе, но скромный синьор Пастрини остановил его на первом слове.

Я очарован и восхищен одобрением вашего превосходительства, сказал он; но я не затем пришел. Так зачем же?

А вот, изволите видеть, эччеленца… Вы приказали подать коляску к осьми часам вечера? Да.

Вы намерены посмотреть Колоссео?

— То есть, Колизей.

Точно так. Это всё-равно. Но вы приказали вашему кучеру…

— Нашему извозчику.

Точно так. Это совершенно одно и то же. Вы приказали вашему кучеру выехать через ворота дель-Пополо, объехать вокруг стен и воротиться через ворота Сан-Джованни?

Точно так, синьор Пастриви.

Это невозможно, эччеленца, или по крайней мере очень опасно.

Невозможно! вскричал Альбер: невозможно! Да скажите, ради Бога, что же возможно в вашем вечном городе?

— Все возможно, ваше сиятельство… до-поры до времени. У нас, в Риме, если уж что можно, так можно, а нет, так, что хотите делайте, всё будет нет.

— Ну, так у нас, в Париже, лучше: у нас, если что решительно невозможно, так заплатишь вдвое и явится.

— Но… смею думать, ваше сиятельство, что и в Париже не за все можно заплатить, потому что…

— Ну, далее, далее! сказал Франц: отчего же невозможно или по крайней мере опасно ехать через ворота дель-Пополо и воротиться через Сан-Джованни? Кто нам может помешать?

— Как кто? А знаменитый Луиджи Вампа!

— А кто таков знаменитый Луиджи Вампа? спросил Морсерф: он может-быть очень знаменит у вас, в Риме, а у нас, в Париже, об нем мало слышно. — Так вы не знаете, кто таков Луиджи Вампа?

К стыду моему должен признаться, нет. - О, монсиньор! это бандить, это знаменитый бандит, в сравнении с которым Дечесари и Гаспароне просто школьники.

Слышишь, Франц? вскричал Альбер: вот и бандиты! В Риме есть бандиты! Предупреждаю вас, почтенвейший хозяин, что я не поверю ни одному слову из того, что вы нам теперь расскажете. Условившись в этом, вы можете говорит сколько вам угодно. Я слушаю. И так, в некотором царстве, в некотором государстве, жил был… Что же вы не рассказывае

те?

Синьор Пастрини обратился к Францу, который показался ему более рассудительным из двух молодых людей.

— Эччеленца, сказал он с важностью: если вы счи таете меня лгуном, так с моей стороны было бы бесполезно говорит то, о чем я намеревался доложить вашим превосходительствам.

Виконт вовсе не говорит, что вы лгун, любезный синьор Пастрини, отвечал Франц: он только не поверит вам, вот и все. Но я поверю, будьте спокойвы; говорите.

Однако ж, эччеленца… вы понимаете, что, если станут сомневаться в моей правдивости…

И! полноте, любезнейший! вы через-чур щекотливы. Кассандра была прорицательница, и то говорила, несмотря что ей никто не хотел верить. Вы по-крайнеймере можете утешиться тем, что имеете половину слушателей на своей стороне. Говорите же, что это такое Луиджи Вампа?

Я уже имел честь доложить, эччеленца: это страшный бандить, такой, какого мы не видали со времен Мастриллы.

— Ну, какое же отношение имеет этот бандит к поездке, которую мы задумали?

— Такое, что можете через одни ворота выехать, а в другие пе въехать. Отчего же?

Оттого что, как ночь настанет, так в пятидесяти шагах за городскими воротами уже не безопасно.

В самом деле? вскричал Альбер.

— Монсиньор, возразиль Пастрини, уязвленный до глубины сердца насмепливым тоном молодого человека: я говорю это не вам, а его превосходительству, барону, который не раз бывал в Риме и знает, что этими вещами не шутять.

Что ж? и я не шучу, спокойно отвечал Альбер. Друг мой, Франц! вот нам и приключение, совсем готовое! Мы начиним нашу коляску пистолетами, карабинами и двуствольными ружьями. Когда Луиджи Вампа вздумает остановить нас, мы схватим его, привезем в Рам и подарим папе, который, за такую услугу, конечно, велит нам самим назначить себе награАу. Тогда мы скромно выпросим коляску и пару лошадей на время карнавала и невозможное сделается возможным. Сверх-того можно надеяться, что признательный римский народ увенчает нас в Капитолие и, как Курция и Горация Коклеса, провозгласить спасителями отечества. Покуда Альбер говорил, синьор Пастрини смотрел на него с выражением, которого главную черту составляло сострадание, но которого вполне описать не

— Вашему превосходительству, я вижу, не известно, что в подобных случаях путешественники не имеют обыкновения защищаться, сказал он потом.

Как! не имеют обыкновения защищаться? вскричал Альбер, которому кровь прилила в голову от одной мысли сдаться беспрекословно.

— Нет, не защищаются, эччеленца, потому что это было бы бесполезно. Что вы станете делать одни, или хоть бы и двое, против дюжины молодцов, которые варуг выскочат изо рва или из-за какого-нибудь угла и все разом прицелятся в вас винтовками!

— Гром и молния! я лучше позволю себя убить чем спокойно отдаться в руки мошенникам.

Пастрини обратился к Францу с видом, который выражал: «Товарищ вашего превосходительства, очевидно, сошел с ума!»

Любезный Альбер, ваш ответ величествен и стоит Корнелевского «Qu'il mourut!» Но только Гораций отвечал это тогда, когда речь шла о спасении Рима. Оно стоило чего-нибудь. Что ж касается до нас, то дело идеть только об удовлетворении простой прихоти, для которой смешно было бы пожертвовать жизнью.

Per Вассо! вскричал Пастрини: вот, что дело, так уж дело! Альбер налил себе рюмку лакрима-кристи и ворча что-то, стал по-немногу прихлебывать.

— А о Луиджи Вампа я вам доложу, продолжал трактирщик: я всю его историю знаю… сам бывал у него в руках…

— Ну, историю его ты нам после расскажешь, когда будст время, перебил Франц: а теперь нам пора ехать. Ваш Луиджи Вампа остановить нас или не остановить: это еще вопрос. Рискнуть можно. Пусть хоть и ограбит, не беда: мы не много возьмем с собой.

— Так вы непременно хотите ехать, эччеленца? - Непременно! непременно! возразили молодые люди в один голос: велите подавать коляску.

Пастрини поклонился и вышель. Молодые люди поехали.

Франц, побывавши на острове Монте-Кристо и наслушавшись от Гаэтано рассказов о пиратах и бандитах, был довольно расположен верить возможности неприятной встречи с знаменитым Луиджи Вампой. Но все эти мысли исчезли, как-скоро перед ним явился мрачный, громадный призрак Колизея, местами пронизанный, сквозь проломы и арки, бледными лучами луны.

Как-скоро коляска остановилась, к услугам путешественников тотчас явилось несколько чичероне, словно из земли выросли. В минуту засветили Факелы и пошли показывать и рассказывать. Побродив несколько времени по внутренним портикам, Франц отстал от Альбера, которому проводники пошли показывать подробности львиной ямы, ложи гладиаторов и седалища цезарей, и сел помечтать в тени колонны, против пролома, через который мог обнять взором всю гранитную громаду. По-временам он взглядывал на мерцающий свет Факелов, который в отдалении то появлялся и освещал бродившие подобно привидениям образы Альбера и его провожатых, то исчезал посереди развалин. Через несколько минут Франц услышал шаги по лестнице, которая вела на галерею, где он сидел. Верх лестницы был освещен луной, а далее ступени постепенно терялись в темноте. Из этой темени поднялся человек. Это мог быть такой же путешественник, который предпочитал болтовне провожатых уединенное созерцание, и появление его никого не удивило бы. Но по некоторым беспокойным, нетерпеливым движениям Франц догадался, что этот незнакомец пришел с каким-нибудь особенным намерением: он очевидно кого-то поджидал. Франц машинально отступил далее в тень, за колонну.

Таинственный незнакомец, привлекший внимание Франца, стоял в полутени, которая не позволяла рассмотреть его лица. Оно притом было почти совершенно закрыто сверху широкополою шляпой, снизу полою плаща, перекинутою через плечо. Косвенный лунный свет через пролом падал только на ноги, обутые в изящные лакированные сапоги и красиво охваченные черными панталонами. В десяти шагах от обоих посетителей находилась другая полуразрушенная и, частию, заросшая лианами арка, которая вела на одну из внешних галереї. Через несколько минут нетерпеливого ожидания незнакомца, за этою аркой послышался легкий шорох. Вслед за тем мелькнула тень и в отверзтии явился другой человек, в одежде поселянина. Он с легкостью кошки перелез через груду камней, которыми была завалена нижняя часть арки, и вмиг очутился подле незнакомца в плаще.

— Извините, ваше сиятельство, если я заставил вас ждать, сказал он на римском наречив: я опоздал немногими минутами. Сейчас только пробило десять часов на башне Сан-Джованни-Латеранского.

Это я пришел слишком рано, а не ты запоздал, отвечал чисто по-тоскански, тот, что был в плаще: впрочем, я уверен, что если б ты и заставил меня прождать, так не без причины.

— Разумеется, ваше сиятельство. Я сейчас из замка Сант-Анджело, где с большим трудом удалось поговорит с Беппо.

— Беппо один из тюремных сторожей в замке. Он у меня на жалованье, и зато обязан сообщать мне о всем, что происходить на его глазах.

— Ого! я вижу, ты человек предусмотрительный! - Как быть, ваше сиятельство! Ведь почем знаешь, что может случиться? Может быть, и я когда-нибудь попадусь в сеть как бедный Пеппино, и мне пригодится крыса, которая может перегрызть веревку.

— Ну, что же ты узнал?

Во вторник, как обыкновенно перед праздниками, будет казнь. Двое осуждены. Один подвергнется мадзолате. Это негодяй, который убил своего воспита теля и не стоит ни какого внимания. Другому отрубят голову. Это несчастный Пеппино.

Что ж делать, любезнейший! Ты внушаешь такой ужас, не только папскому правительству, но и соседним, что непременно хотять сделать примерное наказание.

Но Пеппино даже не принадлежит к моей шайке! Он только тем и виновать, что доставлял нам съестные принасы.

По этому он ваш сообщник. За то его и казнят проще нежели как казнили бы тебя, если б ты попался. Впрочем, на нынешний раз довольно будет и одного колесованного. Надобно разнообразить удовольствия публики и давать зрелища в разных вкусах.

— Да, и я так думаю. Поэтому я хочу дать им еще третье зрелище, которого, конечно, никто не ожидает.

Любезный друг, ты, кажется, хочешь сделать ка кую-то глупость.

Я хочу только предупредить казнь бедняка, который попал в белу, за то что услужил мне. Мне совестно будет на себя посмотреть, если я ничего не сделаю для Пеппино.

Что же ты хочешь делать?

Я поставлю своих людей, человек двадцать, подле эшафота и, когда осужденного приведуть, мы с кинжалами бросимся на стражу, отобьем его и похитим.

— Это, мне кажется, очень опасно, гораздо опаснее моего плану.

А в чем же заключается ваш план, ваше синтельство?

Я дам две тысячи пиастров знакомому человеку, который выхлопочет отсрочку казни Пеппино до будущего году, а потом дам еще две тысячи пиастров другому знакомому человеку, который найдет случай выпроводить его из замка.

Я думаю, что я с моим золотом один могу сделать в десять раз больше нежели ты со всею своей шайкой и со всеми кинжалами, пистолетами и винтовками. Положись на меня.

— Но, на случай, если вам не удастся, мы будем наготове.

— Будь на-готове, если это может доставить тебе удовольствие.

— Вторник после-завтра, монсиньор. Вам остается

Только один день.

— Так что ж? День состоит из двадцати-четырех часов, час из шестидесяти минут, минута из шестидесяти секунд, а в осемьдесять шесть тысяч четыреста секунд много дела можно сделать.

— Если вы успеете, ваше сиятельство, как мы уз наем?

Я нанял три крайних окна в кофейной Росполи. Если я выхлопочу отсрочку, в двух боковых окнах будут вывешены драпировки из желтой камки, а в среднем белая с красным крестом.

— Ах, ваше сиятельство! если вы спасете Пеппино, то найдете во мне уже не преданность, а покорность. - Смотри, не роняй слова даром, любезный. Можетъбыть, прийдет время, я напомню тебе это… можетъбыть, ты мне понадобишься.

Я всегда буду готов служить вам, ваше сиятельство. В каком бы краю света вы ни были, вам стоит только написать: «сделай это!» и я сделаю, честное слово...

Ст! идуть! Это путешественники осматривают Колизей при факелах. Трутни, проводники могут узнать тебя, а мне, как ни любезно твое знакомство, не хотелось бы, чтобы нас застали вместе: это может немножко повредить моему положению в обществе.

— И так, ваш знак?...

— Средняя драпировка белая с красным крестом. Если ж нет, так все три желтые.

— Тогда берись за ножи, я позволяю и буду туть, чтобы посмотреть, как вы отделаетесь.

— Прощайте, ваше сиятельство. Я полагаюсь на вас, располагайте мною.

С этими словами поселянин исчез в арке, через которую пришел, а незнакомец в плаще, нахлобучив шляпу, спустился по лестнице на арену. Через полминуты потом Франц услышал свое имя под сводамв галереи. Это Альбер звал его, но он не отвечал на первый оклик, чтобы не дать знать таинственным посетителям, что подслушал их разговор.

Через несколько минут потом Франц ехал в гостинницу и с непростительною рассеянностью слушал археологическое и живописно-романтическое повествование своего товарища о достопримечательностях дивного памятника Флавия-Веспасиана. Его занимало таинственное свидание, которое он подсмотрел. Одного из этих людей он, без-сомнения, не знал и видел впервые. Зато другой, хотя был постоянно закрыт тенью, широкою шляпой и высоко закинутым плащом, казался ему знакомцем. Он узнавал его по голосу, которого не мог забыть, слышав однажды. В этом голосе, впрочем спокойном и ровном, было что- το насмешливое, острое и металлическое, от чего Франц вздрагивал посреди развалин Колизея точно так же как в подземелье острова Монте-Кристо. Он был убежден, что этот человек не кто иной как СиндбадъМореход. Любопытство его было возбуждено в высшей степени. Тысячи догадок и предположений не давали ему уснуть почти во всю ночь.

Следующий день прошел для молодых людей в хлопотах об экипаже и месте, откуда бы можно было видеть карнавал. Франц отъискал двух-трех знакомцев, через которых надеялся найти местечко гденибудь на балконе или в окне, а Альбер нашел средство обойтись без лошадей. Он придумал запрячь пару волов в тележку, нарядиться с Францом неаполитанскими жнецами и таким образом в лицах представить превосходную картину Леопольда Робера. Он был в восторге от своей идеи и, опасаясь прозевать волов, как прозевали лошадей, тотчас же поручил ис

полнение расторопному и услужливому синьору Пастрани.

Друзья с хохотом и шутками развивали и обработывали этот забавный проект поздно вечером, когда Пастрини просунул голову в полуотворенную дверь и спро сил:

Permesso?

Без-сомнения, позволяется! вскричал Франц.

— Ну, что? нашли тележку, наняли волов? прибавил Альбер.

— Лучше этого, монсиньор, лучше этого!

Что же такое, говорите по-скорее!

Вам известно, что рядом с вами у меня живет граф Монте-Кристо…

— Монте-Кристо! вскричал Франц с изумлением. Точно так, эччеленца. Вы изволите знать его сия тельство?

Я? Нет. Но меня только удивляет, отчего вы раньше не сказали нам имени нашего соседа.

— Помилуйте, эччеленца! когда же было говорит об пем? Во-первых, вы не изволили спрашивать, а во-вторых, мы с вами ни минуты не переставали хлопотать об экипажах и местах. Ну, вот, и сго сиятельство граф Монте-Кристо узнал о вашем затруднении и предлагает вам два места в своей коляске и два места у своих окон в палаццо Росполи.

Альбер и Франц переглянулись.

— Но, возразил Альбер: как принять предложение этого иностранца… человека, которого мы вовсе не зна ем?

— Кто он… откуда, этот граф Монте-Кристо? спро сил Франц.

Он очень знатный барин, Сицилиец пли Мальтиец, наверное не знаю, но он благороден как Боргезе и богат как золотой рудник.

— Мне кажется, сказал Альбер Францу: что если граф хотел сделать нам предложение, которое бы мы могли принять как деликатную услугу, то написал бы нам записку или иначе как-нибудь…

В эту минуту тихонко постучали в дверь.

Войдите! крикнул Франц.

Дверь отворилась и на пороге явился лакей в изящной ливрее.

От графа Монте-Кристо барону д'Эпине и виконту де-Морсерфу, сказал он передавая две визитные карточки синьору Пастрини, который подал их молодым людям.

— Граф просить позволения навестить господ своих соседей, продолжал лакей: и потому имеет честь спросить, когда их можно будет видеть.

Скажи графу, отвечал Франц, что мы сами будем иметь честь навестить его завтра утром. Лакей ушел.

Вот, что называется изящною любезностью! вскричал Альбер: теперь я вижу, синьор Пастрини, что ваш граф Монте-Кристо в самом деле знатный барин.

Так вы принимаете его предложение?

Без-сомнения. Однако ж, признаться, мне жаль моей тележки, волов и живописных костюмов. Если бы не окна в палаццо Росполи, я отказался бы от коляски и воротился бы к первой моей идее. Как вы думаете, Франц?

— Да, и меня тоже окна в палаццо Росполи побуждают принять предложение, отвечал Франц.

Он вспомнил о разговоре, который подслушал в Колизее; о сигнале, который должен быть подан в окнах палаццо Росполи, и все это вместе с именем Монте-Кристо убедило его, что незнакомец в плаще, приходивший на таинственное свидание, гостеприимный Синдбад-Мореход и богатый и любезный сосед Мальтиец-одно и то же лицо. Франць горел нетериением увидеть и, может быть, разгадать сколько-нибудь этого таинственного человека, который очевидно обладал большим богатством, принадлежал к изящному обществу, а между тем находился в связях с контрабандистами и бандитами, которых обязывал, конечно, для того что бы повелевать ими, как своим немым Нубийцем, спасенным от руки палача.

Настало утро и друзья отправились к соседу. В комнатах его они нашли роскошное убранство, какого вовсе не предполагали в доме синьора Пастрини. В передней их встретил тот же лакей, который приносил визитные билеты. Он ввел посетителей в гостиную и пошел доложить. Хозяин не заставил себя ждать, тотчас явился. Альбер пошел к нему на встречу, а Франц, сколько ни был приготовлен, остался на месте как пригвожденный. Перед ним стоял Синдбад-Мореход.

— Господа, сказал входя граф Монте-Кристо: извините, что я позволил вам предупредить мое посещение, но явившись часом раньше к вам, я мог бы прийти не во-время. Ктому ж, вы сами приказали сказать, что пожалуете ко мне, и я счел долгом ожидать вас.

— Мы ваши должники, граф, возразил Альбер: и приносим искреннюю благодарность. Вы избавляете нас от большого затруднения. Мы с бароном уже пускались в изобретения и придумывали самые фантастические колесницы в ту минуту, когда получили ваше обязательное приглашение.

— Поверьте, господа! продолжал Монте-Кристо, знаком приглашая молодых людей сесть на диван: никто как Пастрини виноват, если я так долго оставлял вас в замешательстве: зачем он не сказал мне ни слова об этом? Я здесь на чужбине, живу один и всякий случай познакомиться с соседями мне очень приятен.

Молодые люди поклонились. Франц еще не нашелся сказать слово. Хозяин также ни одним словом, ни одним взглядом не обнаруживал желания быть узнанным и сам смотрел на него, как на совершенно новое лицо. Франц не сомневался, что видит перед собою и Синдбада-Морехода и таинственного господина, который приходил в Колизей на свидание с бандитом, однако ж желал как-нибудь удостовериться в этом и склонил разговор, согласно с своим желанием.

Вы были так любезны, граф, что предложилипам место в вашей коляске и в палацце Росполи, сказал он: но вы знаете, что чем больше человечу дають, тем более он желает. Не можете ли вы нам хоть присоветовать, каким образом найти местечко на площади дель-Пополо?

Ах! да, правда! рассеянно отвечал граф, продолжая вглядываться в Морсерфа: на площади дель-Пополо, кажется, сегодня будет какая-то казнь.

— Да, было объявлено.

— Да, да, постойте; я, кажется, приказал вчера моему управляющему позаботиться об этом. Можеть-быть, я в состоянии буду оказать вам и эту маленькую услугу. Он позвонил. Вошел управляющий; он как одна капля воды на другую походил на контрабандиста, который завязывал Францу глаза на острове Монте-Кристо.

— Бертуччьо, достал ты окно на площади дель-Пополо? — Достал, ваше сиятельство. Но уже было довольно поз дно…

Как! вскричал граф нахмурив брови: ведь я давпо сказал, что хочу име иметь окно!

Окно есть, ваше сиятельство. Но все уже были заняты. Я принужден был заплатить…

— Хорошо, хорошо, синьор Бертуччьо, избавь моих гостей от хозяйственных подробностей. Окно есть, и довольно. Скажи кучеру адресь и позаботься, чтобы все нужное было там приготовлено. Ступай.

Управляющий поклонился и хотел идти.

— Да, погоди! сказал граф: спроси у Пастрини, получил ли он объявление о казни, и принеси сюда.

— Не нужно, возразил Франц, вынимая записную книжку: я видел это объявление и списал. Вот оно слово в слово.

— Ну, так не нужно, синьор Бертуччьо. Ты можешь идти. Дай только знать, когда будет готов завтрак. Господа, продолжал он обращаясь к молодым людям, вы, конечно, сделаете мне честь, позавтракаете со мною? - Право, граф, возразил Альбер: вы так осьшаете нас любезностями, что нам совестно…

— Надеюсь, вы не откажетесь доставить мнеэто увоволь ствие? Я много путешествую и скоро думаю быть в Париже. Тогда вы, конечно, тоже окажете мне гостеприимство. Бертуччьо, поставь три прибора.

Бертуччьо вышель. Монте-Кристо взял у Франца записную книжку и прочел объявление о казни с таким же выражением, как читают театральную аффишку:

«Сим до общего сведения доводится, что сегодня, двад «цать-второго февраля, будут казнены смертию некто по «именц Андреа Рондоло, виновный в убийстве, совершен«ном над особою честного и достопочтенного дон-Чеза«ре Торлини, каноника церкви Сан-Джованни-Латеранска«го, и некто по имени Пеппино, по прозванию Рокка-Приo«ри, уличенный в сообщничестве с мерзким бандитом «Луиджи Вампой и его шайкою. Первый подвергнется мад«золате, последний отсечению головы».

— Да, так было сначала положено, сказал Монте-Кристо, прочитав: но со вчерашнего дня сделано некоторое изменение в этом церемониале.

— О! вскричалт Франц.

— Да, вчера, у кардинала Роспильози, где я провел вечер, шла речь об отсрочке казни одного из осуж денных.

— Андрея Рондоло? спросил Франц.

Нет, другого-то... (граф взглянул на записную книжку, чтобы припомнить) Пеппино Рокка-Приори. Это лишает вас зрелища гильотины. Зато остается мадэолата, казнь очень любопытная для того, кто видит ее в первый раз, даже и во второй: она не так проста и однообразна как отсечение головы гильотиною. Механический топор не ошибается, не дрожить, не повторяет ударов тридцать раз, как тот солдат который рубил голову графу де-Шале и которому Ришлиё, быть-может, еще особенно рекомендовал осужденного. Ах, прибавил он с презрением: не говорите мне о европейдах, когда дело идет о казни: их жестокость ис- тинно находится еще в детстве или, лучше сказать, в старости.

— Право, граф, возразил Франц: можно подумать, что вы делали сравнительные изъискания и глубоко изучили казни у всех народов!

— Да, мало таких, которых бы я не видал, холодно отвечал граф.

И вы находили удовольствие в этих зрелищах? - Первое мое чувство было отвращение, второе - равнодушие, третье-любопытство.

Любопытство? Это страшное слово, граф.

Отчего же? В жизни есть только одно истинно важное занятие: это-смерть. Не любопытно ли изучать, какими различными способами душа может отделяться от тела, и как люди переносят таинственный переход от жизни к смерти, сообразно характерам, темпераментам и даже правам различных стран. Могу вас уверить, что чем больше кто видел смертей, тем легче самому умирать. Поэтому смерть есть, может-быть, кара; но она еще не достаточное искупление.

— Я не совсем понимаю вас, возразил Франц: объяснитесь, пожалуйста, потому что вы не поверите, как ваши речи возбуждают мое любопытство.

— Извольте, сказал Монте-Кристо, и на бледном н це его просвечивалась краска желчи, как у другого выступила бы краска крови: послушайте. Если бы, например, кто-нибудь глубокими, невыразимыми, неслыханными терзаниями погубил вашего отца, вашу мать, вашу милую, — одним словом, — какое-нибудь существо, которое, когда его вырвут из вашего сердца, оставить ничем не наполнимую пустоту, вечно-кровавую рану, то удовлетворит ли, утешить ли вас железо, которое пройдет между затылочными позвонками убийцы и причинить на несколько секунд физическую боль тому, кто втечении бесконечных лет терзал вас нравственно?

— Да, я знаю, что в качестве утешителя человеческое правосудие недостаточно, отвечал Франц: оно за кровь может пролить кровь и только. Больше от него и требовать нельзя.

— Впрочем, продолжал граф: я представляю вамъеще только случай материальный, такой, где общество, оскорбленное в одном из своих членов, мстить смертьюза смерть. Но разве нет миллионов истязаний, которы ми внутренность человека может быть раздираема и на которые общество не обращает ни какого внимания и не представляет за них даже своего обыкновенного, недосгаточного удовлетворения? Разве нет преступлений, за которые турецкий кол, персидская колода и ирокезский бич были бы возмездиями слишком слабыми и которые между тем остаются совершенно безнаказанными?... От- вечайте, есть ли такие преступления?

— Есть, отвечал Франц: и для наказания их некоторые общества нравственно одобряют дуэль.

А! дуэль! вскричал граф: прекрасное средство! прекрасное мщение! Человек похитит вашу невесту; целую жизнь, созданную Богом для счастия, превратит ее в скорбь и унижение; уничтожит ваше спокойствие, вашу радость; наполнит вашу голову безумием, сердце отчаянием, и вы сочтете себя отмщенным, когда проколете ему грудь шпагой или пробьете лоб пулею! Прекрасно! Не считая того, что вам же за это достанется, и что часто он же выйдет победителем и оправдается в глазах общества! Нет, если бы мне случилось мстить, я не удовольствовался бы такою местью… Но... какой у нас стран■ный разговор для карнавала! Как это он начался, я право не понимаю... А! да! вы желали иметь место на площади дель-Пополо... Хорошо, хорошо; будет место. Но сперва не угодно ли позавтракать? Вот уже идут доложить.

Дверь в самом деле отворилась и вошел человек с докладом, что завтрак готов.

Граф Монте-Кристо угощал своих гостей с роскошью, которая, при всей своей изъисканности, уже не удивляла Франца после того, что он видел в подземелье необимаемого острова. Притом рассуждения этого странного человека наводили на него неописанный ужас. При этих речах и при виде бледного лица, черных волос и огненных, сверкающих глаз, ему невольно представлялся Байроновский кровожадный лорд Рутвен и все старинные поверья о вампирах и бродящих мертвецах-кровопийцах. Он почти не мог есть. Граф Мно те-Кристо был так же умерен как и Синдбад-Мореход: он сидел за столом, по-видимому, только для того, чтобы исполнить обязанность хозяина. Один Альбер деМорсерф действовал как человек, который был осужден втечении четырех или пяти месяцев довольствоваться италиянскою кухней, которая, как известно, не очень завидна. По окончаний завтрака Франц посмотрел на часы.

— Разве вы куда-нибудь торопитесь? спросил МонтеКристо.

Извините нас, граф, отвечал Франц: у нас еще есть тысяча дел и заботь.

Какие же?

У нас еще нет маскарадных костюмов, а сегодня они необходимы.

Не беспокойтесь об этом: у нас, на площади дельПополо есть, я думаю, особая комната. Я прикажу принести туда костюмы, какие вам угодно будет назначить, и мы там же замаскируемся.

После казни? вскричал Франц.

— Без-сомнения; после, во время или перед казнью, как хотите.

В виду эшафота?

Эшафот принадлежит к празднеству.

— Нет, право, граф, я отдумал, возразил Франц: покорно вас благодарю за обязательные услуги, но… я удовольствуюсь местами, которые вы предлагаете мне в своем экипаже и в палаце Росполи.

Но вы лишаете себя очень любопытного зрелища, уверяю вас.

Вы после расскажете мне, возразил Франц, и я уверен, что ваш рассказ произведет на меня почти такое же впечатление как и самое зрелище. Ктому ж, я не раз уже хотел посмотреть на казнь и никогда не мог решиться. А вы, Альбер?

— Я видел казнь Кастеня, отвечал де-Морсерф: но не помню хорошенько, как это было. Я, кажется, был немножко пьян: это случилось в день моего выхода из училища.

Вы могли не видеть казни в Париже, продолжал грам обращаясь к Францу: но из этого еще не следует, что бы вы не должны были видеть ся и за границей. Путешествують для того, чтобы научиться; переменяют место для того, чтобы видеть новое. Подумайте же, не странно ли будет, когда вас спросят, как казнят в Риме? и вы ответите: не знаю. Ктому ж, говорят, осужденный — негодяй, который злостно убил своего благодетеля и второго отца. Если поедете в Испанию, вы будете смотреть на бой быков, неправда ли? Так предположите же, что мы едем смотреть такой же бой. Вспомните о древних римских цирках, где травили и убивали по триста львов и по сотне людей. Вспомните об осьмидесяти-тысячах зрителей, которые там рукоплескали; о важных матронах, которые водили туда своих дочерей-невест, по прелестных белоручках Весталках, которые нетерпеливо подавали пальчиками знак гладиаторам, чтобы не ленились добить издыхающего зверя или полумертвого человека.

Франц поддался убеждениям, а Альбер был на все согласен. Опи поехали.

Комната, которую Бертуччьо нанял для своего барина на площади дель-Пополо, была с одним окном, но довольно просторная и совершенно отдельная. На стульях лежали приготовленные маскарадные костюмы, на которые однако ж Франц не обратил ни какого внимания. Он смотрел на площадь. Окно выходило прямо на эшаФот, воздвигнутый подле обелиска, увенчанного крестом. На эшафоте стояли два столба, между которыми блестел полукруглый острый топор. Подле этой машины сидели два человека. Они спокойно разговаривали, завтракали и потягивали вино из небольшой фляжки. Это были помощники палача. При одном взгляде на них, Франц почувствовал, что холодный пот выступает у него на лбу. От эшафота тянулось шпалерами в два ряда войско до дверей церкви Санта-Мариадель-Пополо, в часовню которой были переведены осужденные на последнюю ночь перед казнью. Вся площадь и все прилегающие улицы, казалось, были вымощены голо вами. Многие женщины держали своих детей на плечах. Гора Пинчио казалась огромным амфитеатром, на ступенях которого не оставалось ни одного пустого места. Не говоря уже о кровлях и окнах, каждый малейший выступ на строениях поддерживал свою живую статую. И над всею этою толпой стоял гул от говору, криков и смеху.

Вдруг все затихло. Дверь церкви отворилась и по промежутку между рядами солдат потянулась братия кающихся, олетых в серые мешки, с двумя только отверзтиями для глаз. Каждый держал в руках зажжевую свечу. За ними шел дюжий человек высокого росту, в одном исподнем платье и сандалиях, прикрепленных веревками. Грудь и руки его были обнажены. За поясом торчал длинный нож, а на плече он нес железную палицу. Это был палач. За ним шел сперва Пеппино, потом Рандоло. Пеппино был красивый молодец лет двадцати-четырех, с загорелым, но открытым и бойким лицом, Он шел довольно смело и держал голову прямо, как будто высматривая и выжидая чего-то. Рондоло был человек средних лет, с дикою, низкою и жестокою физиономией, обросший всклоченною бородой. Движения его казались совершенно машинальными; ноги подкашивались; голова с унынием

склонялась на плечо.

Мне кажется, вы говорили о какой-то перемене в церемониале казни? заметил Франц графу Монте-Кристо, который также не спускал глаз с зрелища.

— Да, я говорил вам правду, спокойно отвечал тоть.

Однако ж, вот, осужденных уже ведуть. Это ничего. Отмена прийдет в свое время.

И действительно, в ту самую минуту, когда Пеппино подошел к эшафоту, один кающийся, который по видимому запоздал, торопливо пробрался сквозь расступившуюся перед ним стражу и подал начальнику своего братства сложенную вчетверо бумагу. Тот развернул ее, прочел и поднял руку.

— Хвала и благодарение Господу! сказал он внят ным, громким голосом: его святейшество милует одного из осужденных преступников.

Помилование! помилование! вскричала толпа.

При этом слове Рандоло вздрогнул и выпрямился. Кто? кто помилован? вскричал он. Пеппино стоял безмолвно, неподвижно и задыхался.

Помилован Пеппино Рокка-Приори. Смертная казнь его отменяется, сказал начальник кающейся братии, передавая бумагу начальнику стражи.

Пеппино помилован! вскричал Рандоло: отчего же он помилован? Отчего я не помилован? Нам следовало виесте умереть! Мне обещали, что он умрет прежде меня… По какому праву меня одного казнять? Я не хочу один умирать! Не хочу!..

Он вцепился в окружающих, рвался, ревел и делал безумные усилия, чтобы разорвать веревки, которыми были связаны его руки. Помощники палача соскочилис эшафота и схватили его.

Что это значит? спросил Франц у графа, не понав крику осужденного, потому что он говорил на римском провинцияльном наречии.

Что значить? повторил Монте-Кристо: вы не догадываетесь? Этот человек, осужденный на смерть, беснуется, оттого что подобный ему не умрет. Он скорее готов растерзать своего товарища когтями чем дозволить ему наслаждаться жизнью, которой сам лишает-ся. О люди, люди! отродье крокодила! как назвал вас Карл Моор. Я узнаю вас в этом брате вашем: вы всегда и во всем достойны себя!

Палачи наконец овладели осужденным и потащили его на эшафот. Он всё продолжал кричать: «Я не хочу один умирать! Я не хочу один умирать!»

— Посмотрите, посмотрите! вскричал граф, схватив молодых людей за руки: это, право, любопытно! Вот человек, который уже покорился-было своей судьбе, был готов умереть и, если не спокойно, так беспрекословно шел на плаху. Знаете, что придавало ему эту твердость? знаете, что утешало его?... Мысль, что дру гой разделит с ним терзание казни; мысль, что другой умрет с ним и прежде его.

И граф захохотал таким страшным хохотом, что товарищей его обдало холодом.

Ужасная борьба осужденного с палачами всё еще продолжалась. Вся толпа тоже озлобилась и кричала: «Смерть! смерть злодею!» Франц отшатнулся от окна, но Монте-Кристо удержал его.

Что вы? вскричал он: неужели вам жаль его? Вот уместное сострадание! Как вы думаете, если бы вы услышали крик, что бежит бешеная собака, что бы вы сделали? Вы схватили бы ружье и застрелили бы бедное животное, которое виновато только тем, что его укусила другая собака; а здесь вы жалеете о человеке, которого никто не кусал, который между тем убил своего благодетеля, и, не будучи уже в состоянии убивать, яростно рвется и непременно хочет видеть наперед смерть своего товарища по несчастию. Нет, нет; смотрите, смотрите!

Увещание было почти не нужно: страшное зрелище неодолимою силой приковало к себе глаза Франца. Помощники палача, несмотря на неистовые крики и сопротивление осужденного, поставили его на колени. Палач держал палицу на-готове. Когда, по знаку его, помощники отступили, осужденный хотел вскочить, но не успел: палица ударила ему в висок…

Тут уже Франц не мог более выдержать, отскочил от окна и в полуобмороке упал на кресло. Альбер остался, но закрыл глаза и вцепился в оконный занавес, без которого наверное тоже упал бы. Монте-Кристо один спокойно вглядывался во все подробности казни.

Пришедши в себя, Франц увидел, что Альбер, бледный как смерть, пьет воду, а граф Монте-Кристо, поверх черных брюк и лакированных сапогов весело надевает белый костюм паяца. На площади этафот, палачи, осужденные, все исчезло: осталась только шумная, волнующаяся, веселая толпа народу. Колокол Монте-Чито

pio, в который звонять только по случаю смерти папы и при открытии маскерада, громко гудел.

— Проворнее, проворнее; одевайтесь. Видите, карнавал уже начался, сказал граф Монте-Кристо Францу. Молодые люди машинально повиновались, надели одинакие с графом костюмы и маски. Коляска уже стояла у подъезду, наполненная букетами и конфектами. Они сели и пристали к рядам экипажей.

Трудно представить себе противоположность разительнее той, какая тут явилась. Вместо мрачного и страшного зрелища смерти, площадь дель-Пополо представляла вид шумной, разгульной оргии. Из всех дверей и окон показываются толпы масок; из-за всех углов улиц выезжают экипажи, наполненные паяцами, арлекинами, разноцветными домино, маркизами, крестьянами, гротесками и характерными костюмами; все это кричит, хохочет, бросает букеты, конфекты и яйца, наполненные мукой; нападает словом и делом на знакомых и незнакомых, своих и чужих, и никто не имеет права сердиться, всякий хохочеть и отвечает тем же.

Франц и Альбер, после сильного впечатления от сцены казни, были сначала смущены быстрым переходом, но мало-по-малу всеобщее обаяние и их увлекло: они почувствовали потребность принять участие в этом шуме, движении и вихре. Горсть конфектов и муки, ударившись Альберу в затылок и засыпав его и товарищей пылью, окончательно втолкнула его в сражение, которое завязалось между всеми встречными. Он запустил обе руки в мешки с конфектами и стал швырять направо и налево. Франц последовал его примеру. Суматоха сделалась общею.

Представьте себе широкую и прекрасную улицу Корсо, по которой с обеих сторой сплошь тянутся четырех и пяти-этажные дворцы; все окна, все балконы увешаны коврами и разноцветными драпировками и битком наполнены зрителями и масками, знатными и богатыми, италиянцами и иностранцами, старыми и молодыми. Из этих окон и с балконов женщины горстями сыплют конфекты на проезжающих и обратно получают тучи букетов. Вся атмосфера наполнена градом летающих во все стороны конфект, цветов, муки и пыли. А на мостової пестрая, непрерывная, волнующаяся толпа; пешие смешиваются с экипажами и лошадьми; странные и смешные костюмы; здесь разгуливает колоссальный кочан капусты, там бычачья голова мычит на человеческом туловище; там огромная собака ходить на задних ногах. И посереди всего этого иногда приподнимается маска; вы видите прелестное личико, за которым хотите пуститься в погоню, но не можете, потому что ее отделяет от вас толпа демонов и фантастических уродов. Представьте себе все это и вы получите слабое понятие о том, что такое карнавал в Риме.

При втором проезде через Корсо граф приказал остаповиться и просил у товарищей позволения оставить их одних в экипаже. Франц взглянул на верх. Они находились перед палаццом Росполи. В среднем этаже два окна были драпированы желтою камкой, а одно белою с красным крестом.

— Господа, сказал Монте-Кристо: когда вам наскучит быть актерами и вы захотите превратиться в зрителей, так вы знаете, что в этих окнах вам приготовлены места. Между тем располагайте экипажем по вашему благоусмотрению.

Мы забыли сказать, что на козлах этого экипажа сидел огромный черный медведь, а на запятках стояли две зеленые обезьяны, которые делали всем встречным гри масы.

Франц поблагодарил графа за обязательное предложение. Альбер был слишком занять: он любезничал с полною коляской римских поселянок, которые также принуждены были остановиться и которых он осыпал цветами. К-несчастию для него, ряды опять потянулись и они разъехались в разные стороны.

— Ах, Франц! вскричал он: видел ты этих рим

— Целая гурьба! И я уверен, что всё хорошенькие.

Какое несчастие, что ты в маске, Альбер! Вот был бы случай утешиться в давнишнем горе.

— Да! в самом деле, это убийственно! Пять месяцев живу в Италии и ни одного любовного приключения! Авось, теперь, во время карнавала, найдется хоть маленькое утешение.

Но несмотря на эту надежду, весь день прошел, и ничего не случилось кроме двух-трех встреч с теми же римскими поселянками. При одной из этих встреч, случайно или умышленно, у Альбера упала маска. Вместотого чтобы оправиться, он схватил остаток букетов и бросил к поселянкам. Одна из красавиц, вероятно, тронутая любезностью паяца, при последовавшей встрече, в свою очередь бросила ему букет фиалок. Он торжественно вдел его в петлицу на груди. Поселянка

захлопала в ладоши.

— Ну, вот и начало приключения! вскричал Франц: браво! браво!

— Смейся, сколько хочешь, возразил Альбер, а поселянка - красавица. Ты не заметил ее подбородка, который выглядывает из под маски.

Не хочешь ли остаться один в коляске? продолжал Франц: я охотно выйду, чтобы не мешать тебе.

Нет, нет; кчему так круто поворачивать? Я не хочу бросаться, как новичек, на первую приманку. Если прекрасной поселянке угодно пойти дальше, мы завтра встретимся.

Ты мудр как Нестор и осторожен как Улисс, любезный Альбер.

Альбер был прав: прекрасная незнакомка тоже, по-видимому, не располагала продолжать интригу в тот день. Молодые люди проехэли еще несколько концов, но уже не встречали поселянок, и отправились к палаццо Росполи. В окне с красным крестом на белой драпировке уже никого не было. В других двух окнах сидели незнакомые лица, вероятно, приглашенные граФом Монте-Кристо. В эту минуту загудел колокол, который открывал и закрывал маскерад. Кучер, ничего не говоря, поворотил экипаж и молодые люди по

ехали в гостинницу. Синьор Пастрини встретил их на пороге.

Первою заботой Франца было осведомиться о МонтеКристо, по Пастрини успокоил его, сказав, что граф держит четыре экипажа, из которых один в назна ченный час уже отправился за ним в палаццо Росполи. Сверх-того ему поручено было передать двоим друзьям ключ от графовой ложи в театре Арджентина. Принявши уже столько услуг, нечего было больше церемониться. Они пообедали и отправились слушать оперу, поручив наперед синьору Пастрини приготовить для следующего дня костюмы римских поселян.

На другой день, в десятом часу утра, Альбер уже примерял щегольской голубой бархатный камзол и шляпу с пучком лент, когда пришел граф Монте-Красто. Он умел так любезно и деликатно уклоняться от всякой благодарности, что молодые люди не находили ни какой возможности не принять его предложений. Экипаж достался в их распоряжение на целую неделю. Место свидания назначили в палаццо Росполи. От экипажа Альбер не отказывался уже и потому, что он был ему совершенно необходим для продолжения интриги с римскими поселянками, которые также катались в великолепной коляске. Ему не хотелось явиться чем-нибудь

ниже их.

Монте-Кристо провел у молодых людей около получасу, говорил много и с легкостью. Он, казалось, был очень начитань, знал литературы почти всех стран. Будучи у него, Франц и Альбер с одного взгляду на стены могли приметить, что он любил художества. Несколько слов, оброненных случайно, доказали, что и науки ему не чужды. В особенности он занимался химисй. Все это, при замечательной физиономии, необыкновенно изящном обращении и колоссальной роскоши, делало его достойным самого громкого титула. Виконт Альбер де-Морсерф сознался, что никогда не видывал человека более достойного носить звание дворя

нина.

В два часа, по первому удару в колокол, Альбер и

Франц поехали опять на Корсо. У Альбера в петлице торчал увядший букет фиалок. Через несколько минут к ним в экипаж упал точно такой же, только свежий. Он прилетел из коляски, паполненной прелестными паяссинами. Случай ли то был или рассчет любезности, только дамы, с которыми виконт затеял интригу, как будто по условию нарядились в его костюм, так же как он перенял наряд у них. Альбер прицепил свежий букет в петлицу, но удержал увядший в руках и при вторичной встрече страстно прижал его к губам, что несказанно потешило красавиц. Франц во всей этой шутке не находил себе ни какой роли. Он был не совсем в духе и потому вскоре попросил завести себя домой. Альбер остался один. Шум, веселье и оеснование в этот день еще возрасли: по крайней мере так казалось Морсерфу. Вечером, приехав домой, он был в восторге. Прелестная незнакомка приподняла маску и показала ему лицо свое. Он клялся Францу, что никогда не видывал ничего прекраснее; что дама его сердца очевидно принадлежит к знатному кругу и что он положительно влюблен. Приметив всю выгоду одиночества, он просил Франца уступить ему коляску и на следующий день одному. Франц охотно согласился и отправился смотреть на карнавал из окон палацца Росполи, где был и граф Монте-Кристо. Очарованный Альбер уже принялся действовать решительно и написал страстную записку, которую спрятал в огромный букет камеллий. Незнакомку свою он встретил опять в костюме поселянки. Она тоже довольно решительно отъискивала его. По возвращении с этой прогулки, Альбер был уже совершенно вне себя.

— Посмотри! посмотри! кричал он, вбежав в комнату к Францу и размахивая красиво сложенною бу мажкой.

Она отвечала? вскричал Франц с удивлением. Читай.

Франц взял записку и прочитал: «Во вторник вечером, в семь часов, выходите из «вашей коляски против улицы Понтефичи и ступайте за «римскою поселянкой, которая отниметь у вас моколет«то, когда вы ступите на первую ступень церкви Сан«Джакомо. Чтобы она могла узнать вас, будьте в ва«шем костюме паяса и переважите правое плечо розовою «лентой. До той поры вы не увидите меня.

«Постоянство и скромность.»

— Ну, что ты думаешь об этом, любезный друг? спросил Альбер, когда Франц дочитал.

Я думаю, что ты счастливец, отвечал тот: что ж тут больше думать?

Это было в четверг. На вторник друзья уже были приглашены на бал к знаменитому римскому банкиру герцогу Браччьяно, так же как и граф Монте-Кристо. Но Альбер надеялся не быть на этом бале, хотя Франц доказывал, что прекрасная незнакомка тоже не может не быть там, если она знатная. Впродолженип четырех дней она в самом деле не являлась на Корсо или по крайней мере не подавала ни какого знаку. Альбер сгарал от нетероения.

Наконец настал вторник, последний и самый шумный день карнавала, когда веселье Римлян доходить до истинного беснования. В этот день уже не было ни одного рта, который бы не кричал, ни одной руки, которая бы не бросала сахарных и мучных шутих. Над городом стон стоял от бури неистового веселья. В три часа зало ракет возвестил, что начинается скачка. Вслед за тем послышался топот лошадей и звон оружия. Отряд карабинеров проехал вдоль Корсо, чтобы очистить дорогу скакунам. Потом второй зали раксть возвестил, что улица чиста, и вслед за тем посреди всеобщего крику и визгу, под градом сахарных и цветочных картечь, подобно теням, промелькнули семь или осемь лошадей. Потом три пушечных выстрела с замка Святого-Ангела возвестили, что номер третий выпграл, и экипажи и толпы масок опять запрудили Корсо. Поднялся новый шум, новое движение: явились продавцы мокколи.

Мокколи или мокколетти различной величины восковые свечки, который зажигаются в заключение карна вала, и доставляют разъигравшейся толпе самую забавную потеху. Каждый непременно вооружается све чею и игра состоит в том, чтобы сохранить свой огон и погасить его у других. Тут же являются на сцену колоссальные мехи, гигантские щипцы, нечеловеческие опахала и тысячи изобретений для погашения этих огней. Едва смерклось, едва мелькнули над толпою два три огонка и зажглась самая великолепная иллюминация, какую можно придумать: пятьдесят-тысяч свеч засветились разом, как от удару волшебного жезла, словно звезды упали с неба, смешались с толпой и забегали взад и вперед по всем направлениям. Поднялся неописанный визг, хохот, крик, и туть уже исчезло всякое различие общественных степеней: Факкино пристает к князю, князь к транстеверину, поселянин к купцу, Женщины к мужчинам, мужчины к женщинам; все задувают и зажигают и опять задувають. Эта потеха продолжалась часа два. Корсо ярко освещался до самых крыш. Альбер каждые пять минут поглядывал на часы. Наконец стрелка указала на семь. Друзья находились против самой улицы Понтефичи. Альбер, с зажженою мокколеттой в руке, соскочил на земь. Две или три маски пытались погасить у него огон, но он, как искусный боксёр, растолкал их и пробрался прямо к паперти Сан-Джакомо. Франц следил за ним глазами и видел, как римская поселянка подошла и отняла у него мокколетто. Альбер не только не защищался, но предложил ей руку и они исчезли в толие. Велел за тем в последний раз загудел колокол Монте-Читорио и в ту же минуту все мокколетти разом погасли, все крики затихли. Все исчезло в глубоком мраке. Слышался только стук экипажей, которые развозили гуляющих по домам. В окнах изредка только мерцал огон сквозь опущенные сторы.

Карнавал кончился.

Франц обелал у Пастрини один в своей комнате и скучал, потому что внезапная тишина, которая воцарилась вдруг после такого шуму и веселья, произвела на него грустное впечатление. Он дожидался своего другадо одиннадцати часов и, не дождавшись, один поехал на бал к Браччиано. Во весь вечер его не оставляло тревожное беспокойство насчет друга, который мог безразсудно вдаться в неизвестную опасность, попасть в руки обманщиков или навлечь себе неприятность своею страстью к похождениям.

Часу в первом один из людей герцога Браччиано подошел к Францу и доложил, что Пастрини прислал просить его домой, потому что пришел какой-то человек с письмом от виконта де-Морсерфа.

Где же этот человек?

В трактире у Пастрини.

Отчего же он не принес записку сюда? Не знаю. Посланный ничего не сказал.

А где посланный?

Ушел.

Франц не сказал ни кому ни слова, вышел из великолепных зал герцога Браччиано на крыльцо и тут только вспомнил, что отпустил свой экипаж до двух часов. Надобно было идти пешком. К счастию, от палацца Браччиано, который стоить на углу Корсо и площади Святых-Апостолов, до гостинницы «Лондон» не более десяти минуть ходьбы. Франц почти побежал. Подошедши к трактиру, он увидел стоявшего посереди улицы человека в широком плаще и, догадавшись, что это, должно-быть, посланный, пошел к нему. И плащ пошел на встречу. Франц получил записку, но таинственный курьер ни за что не согласился войти в дом. Франц, предчувствуя недоброе, поспешно вошел в свою комнату и по дороге встретил Пастрини, на котором лица не было. Франц приказал подать огня, развер нул записку и прочитал три раза: так его озадачило содержанис.

«Любезный друг, получив эту записку, потрудись «достать в моем портфеле, в среднем ящике контор«ки, кредитное письмо, прибавь свое, если не хватить, «поезжай к банкиру Торлония, возьми четыре тысячи «пиастров и отдай тотчас же подателю. Надобно, чтобы «эта сумма была доставлена ко мне нынешнею же ночью. «Я полагаюсь на тебя так, как ты можешь полагаться

«на меня.

«Твой друг, Альбер де-Морсерф.

«Р. Ѕ. Я верю в существование италиянских банди

«тов».

Под этими строками было написано другою рукой, поиталиянски:

«Если сказанные четыре тысячи пиастров не будут «доставлены к шести часам утра, то виконт Альбер «де-Морсерф перестанеть существовать.

«Луиджи Вампа».

Времени терять было нельзя. Франц побежал к конторке, достал кредитное письмо в шесть тысяч пиастров, но из которого более половины было уже истрачено. Своего кредитного письма барон д'Эпине не имел на римских банкиров, потому что не располагал долго оставаться в Риме и взял с собою из Флоренция только сотню лундоров. К дополнению требуемой суммы не доставало семи или осьми сот пиастров. Франц мог, правда, надеяться па услужливость Торлонии, зятя герцога Браччиано, и поспешил назад в палац, чтобы застать банкира. Но вдруг ему блеснула

счастливая мысль.

— Дома граф Монте-Кристо? спросил он у Пастрини, который беспокойно прохаживался в передней. - Дома, эччеленца; сейчас приехал.

Не спить еще?

Не думаю.

Скажите, что мне очень нужно видеть его. Пастриви пошел и через минуту воротился с ответом, что граф просит пожаловать.

Монте-Кристо принял Франца с удивлением, но, по обыкновению, очень вежливо. Барон извинился, объяснил, что пришел поговорит о весьма важном деле, и подал Альберову записку.

— Ого! сказал Монте-Кристо, прочитав.

Заметили вы приписку? спросил Франц. - Вижу, вижу.

Что ж вы на это скажете?

Что надобно выкупить вашего друга, иначе его застрелять. Есть у вас требуемая сумма?

— Не достает осьми сот пиастров.

Надеюсь, что вы не обратитесь ни к кому кроме меня, сказал Монте-Кристо и выдвинул в своей конторке ящик, до-верху наполненный золотом: сделайте одолжение, возьмите, сколько вам нужно.

— Покорно благодарю, граф. Если бы дело касалось меня, я непременно занял бы у вас. Но… нужно ли посылать эти деньги Луиджи Вамие? прибавил он пристально посмотрев на графа.

Я думаю, отвечал тоть: приписка довольно ясна и обстоятельна.

Конечно; однако мне кажется, что если бы вы потрудились поискать, то нашли бы другое средство, гораздо по-проще.

Какое же? спросил Монте-Кристо, с изумлением и устремил на барона свой глубокий, проницательный взгляд.

— Например, если бы мы с вами вместе отправились к Луиджи Вампе, спокойно отвечал Франц: я уверен, что он не отказался бы освободить Альбера.

Я? но какое же, вы думаете, я могу иметь влияние на этого бандита?

Очень большое. Вы, кажется недавно, оказали ему одну из тех услуг, которые не позабываются. - Какую же?

—

Вы спасли жизнь Пеппино.

А!... Кто вам это сказал?

Какая до того надобность! Я знаю.

Граф на минуту остался безмолвен и нахмурил брови.

— Если я поеду к Вампе, вы поедете со мной? спросилон потом.

Если мое общество не будет вам неприятно. Хорошо; быть так. Погода прекрасна. Прогулка по окрестностям Рима может доставить нам удовольствие. А где человек, который принес записку?

Да.

Надобно позвать его, чтобы узнать, куда ехать. Он не войдет в комнату… не хочет войти. К вам, может быть, но ко мне иное дело.

Граф подошел к окну, отворил и свистнул особенным образом. Человек в плаще отделился от тем• ной стены противоположного дому и вышел на середи• ну улицы.

— Поди сюда! сказал граф таким тоном, как сказал бы своему лакею.

Посланец бегом вбежал на крыльцо и в полминуты явился на пороге кабинета.

А! это ты, Пеппино? сказал граф.

Пеппино, вместо ответу, упал на колени, схватил руку графа и оспал поцелуями.

Ты еще не забыл, что я спас тебе жизнь? Это странно! Это было уже ведь с неделю назад.

— Нет, эччеленца, я этого никогда не забулу, отвечал Пеппино с выражением глубокой признательно

— сти.

— Никогда?... Ну, встань; отвечай.

Пепинно встал и беспокойно оглянулся.

О! ты можешь смело говорит перед этим синьором, сказал граф взглянув на Франца: это мой приятель.

В таком случае извольте спрашивать, эччеленца. - Каким образом виконт де-Морсерф попал в руки Луиджи?

— Коляска Француза несколько раз встречалась с коляскою Терезы.

— Любовницы Луиджи?

— Да, эччеленца. Француз делал ей глазки; Тереза для потехи отвечала тем же; Француз, бросил ей букет, она тоже… разумеется с согласия Луиджи.

— Как! вскричал Франц: разве Луиджи Вампа тоже сидел в коляске с римскими поселянками? - Он правил за кучера, эччеленца.

— Ну, потом? спросил граф.

Потом Француз написал записку, просил свидания. Тереза отвечала и назначила свидание, только вместо ее Беппо явился на паперти Сан-Джакомо.

Так эта девушка в костюме поселянки…

Был наш мальчик, лет пятнадцати. Но Французу нечего совеститься, что попал в просак: Беппо не первого его поддел.

Он и увез его? спросил граф.

Он. Карета дожидалась в конце улицы Мачелло. Бепно уселся и пригласил Француза. Тот не заставил повторить просьбы и поехали. Беппо сказал, что везет сго на виллу, в одной миле от Рима. Француз кричал, что готов ехать на край света. Выехали за ворот Сан-Паоло и прискакали к катакомбам Сан-Себастиана, где теперь Луиджи. Приметив ошибку, Француз хотел-было защищаться и даже порядочно подушил белного Беппо за горло, но другие подоспели и уняли молодца. Вслед за тем атаман послал меня, вот, к его милости, с запиской.

Так Луиджи теперь в катакомбах? Точно так, эччеленца.

Монте-Кристо позвонил и приказал вошедшему слуге, чтобы подавали карету и чтобы Али садился за кучера. Через минуту карету подали. Пеппино, по приказанию графа, сел на козла, подле кучера. В Али Франц узнал немого Нубийца, которого видел в пещерах острова Монте-Кристо. Поехали. На заставе часовой не хотел пропустить так поздно ночью, но Монте-Кристо показал подписанную губернатором бумагу, в силу которой ему дозволялось въезжать и выезжать беспрепятственно во всякое время, и его пропустили.

Они ехали по старой Аппиевой дороге, обставленной с обеих сторон могилами. Луна начала всходить. Францу от времени до времени казалось, будто часовые движутся между развалинами и, по знаку Пеппино, опять исчезают в тени. Немного не доезжая до цирка Каракаллы, карета остановилась. Пеппино засветил факел и пошел вперед по известной тропинке между развалинами. Монте-Кристо и барон д'Эпине следовали за ним. Минуть в пять они пришли ко входу в катакомбы, где стоял - так же часовой. Пеппино сказал ему слово на-ухо и бандит поклонился.

Здесь! сказал Пеппино графу: угодно вам войти, пли прикажете вызвать?

— Нет, войдем. Ступай.

Они спустились в узкий подземный ход, по которому принуждены были пройти шагов пятьдесять, нагибаясь и по одиночке. Потом их опять окликнул часовой и на ответ провожатого пропустил на лестницу. Сошедши ступеней двадцать вниз, они очутились в самых катакомбах, на перекрестке пяти подземных корридоров, по стенам которых находились в несколько ярусов - ниши наподобие гробов.

— Хотите посмотреть на лагерь бандитов в покое? спросил граф, обращаясь к Францу.

— Любопытно, отвечал тот.

Ну, так пойдемте… Пеппино, погаси факел. Пеппино погасил и они остались в глубоком мраке. Только в глубине одного из длинных корридоров, на расстоянии шагов пятидесяти, на черных каменных - стенах начинал мелькать багровый отсвет огня. Они молча пошли к этому свету. Шуму шагов почти совсем - не было слышно на мягком песке. В конце корридора аркады выходят в большую четвероугольную храмину, также окруженную нишами. Посередине этой комнаты лежать четыре камня, служившие прежде алтарем, как видно по кресту, который возвышается над ними. Единственная лампа, поставленная на пьедестал колонны, освещала это убежище. Перед лампою, облокотясь и обратившись спиною къаркам, сидел человек и читал книгу. Это был Лунжди Вампа. Кругом, около стен, на полу и на каменной скамье, сидело и лежало в разных положениях, человек двадцать бандитов, закутанных в широкие плащи. У каждого под руками находился карабин. В глубине, едва приметно, подобно тени, молча, медленно ходил взад и вперед часовой.

Когда Франц достаточно насмотрелся на эту живописную картину, Монте-Кристо приложил палец к губам, чтобы Пеппино молчал, и подошел к Вамие. Тоть был так занять чтением, что ничего не приметил. Но часовой, который ходил у задней стены, увидел позади атамана высокую тень и вдруг вскрикнул:

Вампа с живостью поднял голову и в то же время выхватил пистолет. Все бандиты вмиг очутились на ногах и двадцать карабинов прицелились в графа. - Полно, полно, любезный. Вампа! сказал граф с спокойною улыбкой: так ли принимают друзей?

Отставь! вскричал Вампа бандитам и почтительно снял шляпу.

— Извините, signor conte! Ваше посещение до такой степени неожиданно, что я не узнал вас.

— Кажется, что у тебя вообще память коротка, Вампа. Ты забываешь нетолько лица своих знакомцев, но и условия, которые заключаешь с ними.

Что же я забыл, эччеленца? спросил бандит, с видом человека, который рад исправить свою ошибку. - Между нами было, кажется, условлено, чтобы не только я, но и все друзья мои почитались неприкосновен ными.

— Когда же я погрешил против этого условия, эччеленца?

Ты похитил сегодня вечером виконта Альбера де Морсерфа. Этот молодой человекмой друг, прибавил граф с таким выражением, что Франц вздрогнул: мало этого, он впродолжении всего карнавала ездил на Корсо в моей коляске. Из этой коляски его взяли, привезли сюда и требуют выкупу.

— Зачем меня не предупредили об этом, вы? вскричал атаман, обращаясь к бандитам, которые отступили от его грозного взгляду: зачем допустили до такого проступку против его сиятельства, у которого в руках жизнь всех нас? Клянусь, эччеленца, если бы я знал что это сделано с умыслом, я собственною рукой застрелил бы виновного.

— Вот видите, сказал граф, обращаясь к Францу: я говорил вам, что это случилось по ошибке.

— Вы не одни, оччеленца? спросил Вампа с беспокой ством.

— Со мной тот, к кому была адресована записка. Я хотел доказать ему, что Луиджи Вампа человек с креиким словом. Пожалуйте сюда, эччеленца, прибавил граф, обращаясь к Францу: вот, Луиджи Вампа сам скажет вам, что он в отчаянии от своей ошибки.

Франц подошел. Атаман бандитов пошел к нему на встречу.

— Добро пожаловать, эччеленца; милости просим, сказал он: вы слышали, что сказал граф, и что я отвечал. Будьте уверены, что ваш друг схвачен по ошибке.

— Но где же он? Я не вижу его, сказал Франц, оглядываясь с беспокойством.

— Я надеюсь, что он остался невредим? прибавил граф, нахмурив брови.

— Он здесь, отвечал Вампа, указывая на дверь, перед которою ходил часовой.

Потом Вампа сам отодвинул железную задвижку и они вошли в другую четвероугольную комнату, также освещенную одною лампой. Подле лампы лежал на соломе Альбер, закутанный в плащ бандита. Он спал глубоким сном.

— Не дурно! для человека, которого в семь часов утра ожидает залп карабинов! сказал граф с улыб кой.

Вампа тоже смотрел на спящего с удивлением и уважением. Такое доказательство неустрашимости внушало ему невольное почтение.

Вы правы, граф! сказал он: этот человек должен быть одним из ваших друзей. Эччеленца! неугодно ли встать? прибавив он, тронув Альбера за пле чо.

Альбер протянул руки, потер и открыл глаза, - А это вы, капитан? Черт вас возьми! Кчему вы разбудили меня? Я видел во сне, что танцую галопад с прекрасною графиней Г***, на бале у Браччиано. Который теперь час? Кчему было так рано будить?

— Теперь второго половина. Я пришел сказать вам, что вы свободны, эччеленца.

— Любезный друг, продолжал виконт с совершенною свободой ума: на будущее время запомните себе правило великого Наполеона, который сказал: «будите меня только для дурных вестей». Если бы вы не разбудили меня, я кончил бы галоп, и был бы признателен вам до гроба… Так вы получили выкуп?

— Каким же образом я свободен?

— Некто, которому я ни в чем не могу отказать,

— А! по чести, этот некто очень любезен!

Альбер осмотрелся и приметил Франца.

Как! это ты, любезный друг? Ты пришел за мной? - Нет, я ничего не мог бы сделать. Это наш со сед, граф Монте-Кристо освобождает тебя.

— А! граф! вскричал Альбер, встав и оправляя свой маскерадный костюм: право, вы человек истинно неоцененный. Я вечный ваш должник, во-первых, за экипаж, во-вторых, за это посещение.

Он подал графу руку. Тот вздрогнул, однако ж отвечал тем же.

Так вы говорите, что я свободен, синьор Луиджи? продолжал Альбер, обращаясь к бандиту. - Совершенно свободны, эччеленца.

В таком случае-счастливо оставаться. Поедемте. господа, поедемте. Мне хочется чего-нибудь поужинать. Я плохо обедал сегодня.

Они вышли. Все бандиты стояли со шляпами в руках. Вампа сам взял у Пеппино факель и проводил гостей до кареты.

Жаль, что уже так поздно, сказал Альбер: я с удовольствием поехал бы еще к Браччиано, чтобы осуществить прекрасный сон.

Что ж? теперь еще можно бы, отвечал граф.

— Да! но покуда переоденешься, покуда доедешь, бу дет поздно.

Стали садиться в экипаж.

— Ах, позвольте! вскричаль Альбер, поспешно вынул сигару и закурил у факела Вампы, потом вежливо поклонился и прибавил: благодарю, синьор капитан; прощайте.

Если вам, эччеленца, или вашему другу вздумается когда-нибудь навестить меня, где бы я ни был, сделайте милость, пожалуйте, отвечал Вампа также с покло ном: будьте уверены, что найдете радушный прием. Честное слово Луиджи Вампы.

— При первом удобном случае не премину навестить. До свидания, синьор капитан. - Простите, эччеленца.

Они поехали. Дорогою Альбер весело продолжал разговаривать с графом Монте-Кристо, но воздержался от неделикатных расспросов насчет своего освобождения. Тот, с своей стороны не думал давать ни каких объяснений. Франц молчал и думал о странном трепеть, который пробежаль по членам графа, когда он подавал Морсерфу руку.

На другой день утром граф Монте-Кристо пришел проститься с молодыми людьми. Он уезжал в Венецию, а потом намеревался побывать в Париже. Виконт де-Морсерф также предполагал скоро отправиться в Париж и убедительно приглашал к себе обязательного приятеля. Монте-Кристо дал слово быть; надеялся воспользоваться этим знакомством, чтобы приличным образом войти в парижское общество, и назначил даже день и час, когда приедет к виконту де-Морсерфу, — двадцать-первого мая, утром, в половине одиннадцатого. Расстались.

Тут только де-Морсерф приметил мрачную задумчивость своего друга д'Эпине. На расспросы Франц открыл свои сомнения насчет графа Монте-Кристо. Внезапная дружба и особенная услужливость этого человека в отношении к Альберу казались ему странными и подозрительными, а более всего его занимал вопрос: отчего Монте-Кристо вздрогнул, когда в первый раз нечаянно принужден был подать руку. Монте-Кристо никогда, ни прежде ни после, не подавал им руки, хотя на словах был всегда любезен как-нельзя более. Альбер все это находил очень обыкновенным, спорил и успокоивал своего друга. Тогда Франц рассказал ему первое свое знакомство с Мореходом-Синдбадом, описал сцену в Колизее и потом стал говорит об освобождении самого Альбера из рук Вампы. Альбер слушал с напряженным любопытством, но в сношениях знатного и богатого человека с контрабандистами и бандитами не видел ничего нового, потому что это искони водилось в Италии. После всего этого он с большим еще нетерпением сталь ждать минуты, когда будет иметь удовольствие ввести в парижское общество человека, во всех отношениях такого необыкновенного как граф Монте-Кристо.

Через несколько дней друзья расстались. Барон д'Э пине располагал провести еще несколько времени в Италии и поехал во Флоренцию. Виконт де -Морсерф уехал в Париж.

Двадцать-первого мая, в десятом часу утра, виконт Альбер де -Морсерф ожидал к себе графа Монте-Кристо. Виконт жил в улице Гельдер, в доме своего отца, но занимал квартиру совершенно отдельную и меблированную с роскошью, приличною богатому молодому человеку, который вел жизнь совершенно независимую. Он не полагал наверное, что странный гость приедет именно в назначенное время, но как обещание дано с оригинальною точностью, то и он, хоть для шутки, вздумал созвать нескольких приятелей и дать великолепный завтрак, который приказал приготовить ровно к половине одиннадцатого. В числе приглашенных был только один старинный наш знакомец, Максимилиан Морель, недавно воротившийся из Африки капитан сипагов, красивый мужчина с широким открытым лбом, быстрыми глазами, черными усами, высокого, стройного росту, в богатом полу-французском полу-восточном мундире, с крестом Почетного Легиона на широкой груди. Остальные были Люций Дебре, секретарь министра иностранных дел, также высокого роста, но худощавый, бледный молодой человек, с тонкими, холодными губами, с серыми, неподвижными глазами и вечно озабоченным лицом; потом журналист Бошан и граф де-Шато-Рено, богатый молодой человек, который, подобно виконту де-Морсерфу, не носил ни какого звания кроме родового и ничем особенно не занимался, за недосугом. Он совершил только один поход в Алжир, для прогулки, и там сблизился с Морелем, который при одной схватке спас ему жизнь.

Назначенное время приближалось. Собравшиеся приятели понуждали хозяина, чтобы давал завтрак. Особенно торопили Дебре и Бошан. Секретарю нужно было после завтраку побывать еще атеров, а журналисту Плате речь депутата Данглара. "алительность, виконт де-Мор предстояло выслушать Чтобы оправдать свок серф стал приготов. их к знакомству с ожидаемым гостем и рассказла свое похождение в Риме с бандитами и приключение Франца на острове Монте-Кристо. Слушатели единогласно решили, что все это сказки, которыми Альбер, по примеру мадам Ментенон, хочет заменить гостям неготовое блюдо. Один не верил в бандитов, другой знал на-перечет все графские фамилии в Европе и не слыхивал о графе Монте-Кристо. Только один Морель не спорил: имя Синдбада-Морехода было ему знакомо и об острове Монте-Кристо он коечто слышал от матросов своего отца, прибывших на новом «Фараоне.» Любопытство его было возбуждено в высшей степени, но он молчал.

Столовые часы стали бить половину одиннадцатого. Собеседники решительно зашумели. Альбер просил еще пяти минут сроку. Журналист и секретарь слышать не хотели об отсрочке и грозились уйти без завтраку. Но не прошло одной минуты, как дверь отворилась и каммердинер Жермень доложил:

Его сиятельство граф Монте-Кристо!

Все собеседники невольно вздрогнули и онемели от изумления. Все рассказы Альбера о невероятных чудесах роскоши и странном таинственном характере нового гостя вмиг приобрели полный вес действительно сти.

Граф был одет очень просто, но чрезвычайно изящно и с таким вкусом, что первые европейские львы принуждены были бы признать его законодателем щегольства. Как этот наряд, так и необыкновенная ловкость обращения, тонкая вежливость и замечательная физиономия бледного лица с огненными глубокими глазами, черными волосами и белыми, мелкими, очень острыми зубами, произвели на всех сильное впечатление.

Настоящий лорд Рутвен, настоящий вампир! подумал Бошан, который никогда не верил в вампиров.

Настоящий князь! подумал Дебре, который отвергал возможность существования какого-бы то ни было графа Монте-Кристо.

Монте-Кристо с улыбкою пошел прямо к Альберу, который подавая руку соешил к нему навстречу.

Точность - учтивость царей, говаривал кто-то из ваших государей, кажется, сказал Монте-Кристо: но путешественники, к несчастию, не всегда могут держаться этого правила, как бы тверда ни была их воля. Я надеюсь, любезный виконт, что вы простите мне просрочку двух или трех секунд и поверите, что я покрайней-мере желал явиться исправно по вашему приглашению. Пятьсот миль не легко проехать без всякой остановки, особенно у вас во Франции, где, кажется, запрещено бить почталионов.

А я только-что предупреждал о вашем приезде нескольких приятелей, которых собрал, чтобы приготовить вам встречу. Позвольте представить их вам, граф. Вот граф де-Шато Рено, которого предки сидели за Круглым-Столом и участвовали в Крестовых походах. Вот мосьё Дебре, секретарь министра иностранных дел. Вот его лучший друг и страшная гроза его министерства, знаменитый у нас журналист Бо

шан, а вот, наконец, храбрый капитан синагов Максимилиан Морель.

Монте-Кристо с каждым раскланивался чрезвычайно учтиво и совершенно бесстрастно, но при имени Мореля глаза у него сверкнули, верхняя века чуть приметно дрогнула. Он сделал шаг вперед.

Капитан носит мундир новых французских победителей? сказал он: прекрасный мундир.

Голос его при этом звучал как-то особенно гармонически, но невозможно было определить от какого именно чувства.

видывали наших Африканцев,

Вы никогда не граф? спросил Альбер.

Никогда, отвечал граф, опять совершенно владея собой.

Так поздравляю вас с этим первым случаем. Под мундиром, который вы видите, бьется одно из самых храбрых и самых благородных сердец изо всей армии.

— Виконт! помилуйте… возразил Морель.

Не перебивайте мою речь, капитан… Уверяю вас, граф, продолжал Альбер, что лучшего случая вы не могли найти. Прошу полюбить. Я считаю его одним из лучших моих друзей, потому что он геройски спас жизнь самому старинному моему другу, графу Шато-Рено.

— А! у капитана благородное сердце! сказал МонтеКристо: тем лучше для него.

Это странное и довольно неуместное восклицание всех удивило, но между тем оно было произнесено таким приятным и почта нежным тоном, что Морелю невозможно было обидеться.

Вошел человек и доложил, что завтрак подан. Виконт де-Морсерф повел своих гостей в столовую. Граф, по обыкновению, был чрезвычайно умерен, едва прикасался к кушаньям. Альбер заметил это и изъявил свое сожаление, что при выборе блюд не умел попасть на вкус дорогого гостя.

— Не беспокойтесь, виконт, отвечал граф с улыб кой: завтрак ваш очень хорош, а для меня, как для космополита, не существует особенной определенной кухни. Странствуя почти всю жизнь, я перепробовал пищу у всех народов и до сих пор ем все, что вам угодно, только ем мало. Сегодня вы замечаете мою воздержность, между тем как сегодня именно я в большом аппетите. Я со вчерашнего утра ничего не ел.

Как! со вчерашнего утра? вскричали все гости: вы ничего не кушали целые сутки?

В окрестностях Нима мне нужно было своротить с дороги, чтобы получить некоторые сведения. Это задержало меня, а остановиться для обеда не хотелось.

— Так вы обедали в карете? спросил Морсерф. - Нет, я спал. Я всегда сплю, когда скучаю и не чувствую довольно твердости, чтобы искать рассеяния, или когда голоден, а есть не хочу.

Вы управляете сном, граф? спросил Морель. Почти.

У вас есть средство на это?

Самое верное.

Вот было бы прекрасно для нас, Африканцев! С нами нередко случается, что нечего на зуб положит и нечем горло промочить.

— Да, но, к-несчастию, мое средство, прекрасное для человека, который ведет такую жизнь как я, было бы очень опасно в применении к целой армии: она не проснулась бы тогда, когда нужно.

Можно узнать это средство? спросил Дебре.

Конечно, я не таю его, отвечал Монте-Кристо: это смесь превосходного опиуму, -за которым я сам ездил в Индию, чтобы наверное получить чистого, — и лучшего хашишу, какой собирается между Тигром и Евфратом. Из этих двух веществ, смешанных по ровной части, делаются пилюли, которые и глотаешь, когда нуж

но.

И вы всегда носите эти пилюли с собою? спросил Бошан. - Всегда, отвечал Монте-Кристо и вынул из кармана бонбонерку, состоявшую из одного выдолбленного изумруда, с золотою крышкой, которая раздвигаясь пропускала по одной зеленоватые пилюли величиною с горошину. Всех пилюль бонбонерка могла заключать в себе с дюжину. Она пошла по рукам. Дивились уже не пилюлям, а огромному изумруду.

— Кто же приготовляет вам это кушанье? ваш повар? спросил Бошан.

Нет. Неужели вы думаете, что я лучшее наслаждение свое поручу недостойным рукам какого-нибудь повара. Я довольно хороший химик и приготовляю свои пилюли сам.

Какой удивительный изумруд! вскричал Шато-Рено: я никогда не видывал такого большого, хотя у матери моей было довольно много замечательных Фамильных драгоценностей.

— У меня было три таких изумруда, сказал МонтеКристо: один я подарил султану, который украсил им эфес сабли, а другой папе, тот вставил его в тиару. Третий, как видите-выдолблен. От этого он лишился половины цены, но зато служит к чему-нибудь.

Все посмотрели на Монте-Кристо с изумлением. Он говорил с такою простотой, что, очевидно, или говорил правду или был съумасшедший. Но изумруд находился в руках и первое мнение необходимо взяло верх. Что же вам дали взамен этих великолепных подарков? спросил Дебре.

— Султан подарил мне невольницу, а папа человека.

— Уж не Пеппино ли? вскричал Морсерф.

— Может-быть, отвечал граф с улыбкой.

— жизнь

— Вы не можете себе представить, граф, какое наслаждение доставляют мне все ваши речи! вскричал Альбер: я заранее уже говорил моим друзьям о вас, как о человеке баснословном, как о волшебнике из «Тысячи и Одной-Ночи», но Парижане люди такие тонкие на рассуждение, что принимают за мечты воображения истины самые неоспоримые, если эти истины сколько-нибудь несогласны с условиями их ежедневной жизни. например, Дебре, который каждый день читает, и Бо

от, шан, который каждый день печатает, что на Бульваре, в прошедшую ночь, такой-то ограблень; что в улице Сен-Дени или в Сен-Жерменском Предместин такие-то двое убиты, и которые между тем отвергают существование бандитов в Риме. Пожалуйста, граф, скажите им сами, как меня похитили бандиты и как, без вашего великодушного заступничества, я теперь томился бы в катакомбах Сан-Себастиана, вместо-того чтобы давать им завтрак в моем недостойном домике в улице Гельдер.

Вы обещали мне не упоминать об этой безделице, виконт, заметил Монте-Кристо.

Это не я обещал, граф! вскричал Морсерф: вы кому-нибудь другому оказали такую же услугу и того смешиваете со мной. Я, напротив, прошу вас, будемте говорит объэтом. Вы мне сделаете большое удовольствие, если объясните некоторые обстоятельства, которые оста лись непонятными для меня.

Но, кажется, возразил граф с улыбкой: вы сами играли в этой истории такую роль, что можете хорошо знать подробности.

— Да, конечно, все что до меня касается, я знаю и пересказал уже вот этим господам. Но мне непонятно, каким образом вы, граф, могли внушить такое почтение римским бандитам, которые никого и ничего не ува жають.

Это очень просто, отвечал Монте-Кристо: я знал Луджи Вампу, десять лет назад, когда он еще был пастухом. Впоследствии он напал-было на меня и хотел схватить так же, как вас схватили, для выкупу. Но я сам с моими людьми связал его и десятерых его бандитов. Тогда я мог отдать его римскому правительству, у которого управа коротка и которое для Луиджи Вампы еще больше поторопилось бы, но я отпустил всех.

С условием, чтобы вперед не шалили? вскричаль со смехом журналист.

Нет, просто с условием, чтобы вперед уважали меня и всех моих. Может быть, вам это покажется странным, господа социалисты и прогрессисты, но, при знаюсь вам, я нимало не занимаюсь моим бложним, - никогда не забочус об обществе, которое не заботится обо мне, и, - скажу даже более, - которое большею частию заботится обо мне только затем, чтобы вредить мне. Я держусь совершенного беспристрастия и нейтралитету между враждебными друг другу обществами и ближними моими и за это те и другие не имеют права сердиться; напротив, должны быть благодарны мне.

— Браво! вскричал Шато-Рено: вот первый отважный человек, от которого я слышу откровенное и смелое признание в эгоизме. Это мне нравится. Браво, граф!

— Да, конечно, это откровенно, заметил Морель; но я уверен, что граф вередко отступает от правил, которые проповедует так положительно.

— Когда же я отступил от этих правил? спросил Монте-Кристо.

— Но, мне кажется, когда освобождали графа де-Морсерфа, чужого вам человека, вы служили не себе, а своему ближнему и обществу.

— Которого он составляет украшение, прибавил Бо• ман и выпил бокал шампанского.

— Видите, граф! вскичал Мерсерф: и вы, самый тонкий логик, какого я знаю, и вы попались в сеть логического выводу. Вам ясно доказали, что вы нетолько не эгоист, но, напротив, филантроп. Но вот, что верно, граф: вы истинный космополит. Вы называетесь Турком, Мальтийцем, Индейцем, Китайцем, дикарем, а едва вступили в Париж, вы уже обладаете важнейшим свойством или важнейшим недостатком Парижан, то есть, вы приписываете себе пороки, которых у вас нет, и скрываете свои добродетели.

Любезный виконт, возразил Монте-Кристо: во всем, что я сделал или сказал, я не вижу ничего, чем бы заслужил похвалы, которыми вы и ваши друзья осыпаете меня. Вы были для меня уже не чужой, потому что мы вместе жили и время проводили: я не мог оставить вас в руках бандитов. Притом я услуживал вам не даром: я тогда уже намерен был воспользоваться вашим знакомством, чтобы найти вход в парижское об

Т. LXXI. Отд. ИИ.

щество, когда приеду во Францию, и вот, вы видите, что я приехал напомнить вам ваше слово.

Я сдержу его с удовольствием, граф. Жалею только, что буду очень мало нужен вам. Вы, с вашим именем, с вашею наружностью, с вашим богатством и с вашим умом, не имеете ни какой надой-ности в представителе. Вы сами собой представитесь п, без-сомнения, будете везде приняты как-нельзя лучше. Я могу пригодиться вам разве только на то, чтобы объяс нить некоторые обычаи парижской жизни, указать наша средства к комфорту, наши базары и приискать вам праличную квартиру. Я не смею предложить вам квартиру у себя, как вы предлагали мне в Риме. Я не проповедую эгоизма, зато я действительно эгоист по превосходству: У меня, кроме меня самого, нет места и тени, разве только тени женского роду.

А что, вы не женились? спросил Монте-Кристо: вы, кажется, в Риме говорили мне, что собираетесь же ниться.

— Да, но это всё еще только предположение.

В предположении заключается намерение, заметил

Дебре.

Я с своей стороны вовсе не имею этого намерения, возразил Морсерф; но отец хочеть. Потому я надеюсь, скоро представить вам, граф, если не настоящую, так будущую мою невесту, мадмоазель Евгению Данглар. — Евгению Данглар!.. Позвольте... Отец ее-барон Данглар, банкир?

— Да, отвечал Морсерф, новопожалованный ба рон.

Что до этого за дело! возразил Монте-Кристо: он, вероятно, оказал государству услуги, которые стопли такого вознаграждения.

Огромные услуги, сказал Бошань: он в 1829 го ду пополнил заем для Карла Десятого шестью миллонами и за это получил баронское достоинство и кресть Почетного Легиона, который носит не в кармане, как мо жно бы предполагать, а просто во второй петлице.

— Тише, тише, господин журналист! вскричал Альбер со смехом: поберегите это для вашего журнала, а в моем присутствин пощадите моего будущего тестя… Но, прибавил он, обращаясь к Монте-Кристо, вы произносите его имя таким тоном, как будто знаете его.

— Нет, не знаю, отвечал Монте-Коисто небрежно, но мы, вероятно, скоро познакомимся, потому что я имею кредить на него через банкиров Ричарда и Блунта из Лондона, Арштейна и Эскелеса из Вены и Томсона и Френча из Рима.

— Томсона и Френча! вскричал Морель: вы знаете Томсона и Френча?

Это мои банкиры вт. Риме, спокойно ота те-Кристо: могу я вам служить у них чем намудь?

— Ах, граф, вы могли бы, может-быть, помочь нам в розъиске, который доселе оставался бесплодным. Этот торговый дом некогда оказал нам большую услугу: но до-сих пор всегда, не знаю почему, отрекал ся.

— Извольте, капитан, отвечал Монте-Кристо: что от меня будет зависеть, с удовольствием сделаю.

Вы чрезвычайно обяжете меня и сестру мою, граф. У вас есть сестра?

— Есть, добрая и прекрасная сестра.

— Замужем?

— Да, девятый год.

— Счастливо живет?

Так счастливо, как только позволено быть на земле, отвечал Максимилиан: она вышла за человека, которого любила и который остался верен нам в несчастин, -за Эмануэля Эрбо.

Монте-Кристо чуть приметно улыбнулся.

Однако ж мы по поводу мосьё Данглара, удалились от первого и самого важного предмету нашего разговору, заметил Альбер: речь шла о том, чтобы приискать графу приличную квартиру в нашей столице. Давайте, господа, вскладчину: нет ли у кого счастливой идеи? ГраФу Монте-Кристо нельзя же поселиться у нас где-нибудь в трактире. Я предлагаю Шоссе-д'Антень: это настоящий центр Парижа.

На Оперном Бульваре лучше, возразил Бошав: там, я знаю, есть прекрасный дом, совершенно отдельный.

Не трудитесь, господа, перебил Монте-Кристо: у меня уже есть квартира. Я послал моего управляющего и моего негра вперед, несколькими днями раньше, и они уже купили мне дом и обмеблировали. Я еще не видал, потому что боясь опоздать на свидание, приехал прямо сюда; но вот мой адрес.

Он подал Морсерфу бумажку и тот прочитал: «Элисейские Поля, номер тридцатый».

Вот это оригинально! вскричал Шато-Рено. И истинно по-княжески, заметил Дебре.

Стало-быть, у вас уже все в порядке, сказал Морсерф: вам недостает только обзавестись хозяйкой на время вашего пребывания в Париже.

И это есть, отвечал Монте-Кристо, с тою разницей, что вы, господа, ищете себе ваших хозяек в оперном или водевильном театре, а я добыл невольницу в Константинополе, именно за изумруд, который я вам показывал.

— Невольницу? вскричал Дебре: но вы забываете, что ваша невольница уже свободна с той минуты как ступила на землю Францип.

Кто же ей скажет это? спросил Монте-Кристо.

— Как, кто? Первый встречный.

Она говорит только по-ромайски. А! это другое дело.

Но мы по-крайней мере увидим ее? спросил Бошан: пли, имея уже немых, вы держите также евнухов?

— О, пет! так далеко мой ориентализм не простирастся, отвечал Монте-Кристо: все окружающие меня, свободно могут уйти, как-скоро им вздумается, но я полагаю, что никому не вздумается.

Завтрак давно был кончен. Дебре первый заметил, что уже второй час, и собрался идти. За ним последо вали и другие. Монте-Кристо один остался у Альбера, который намеревался представить его отцу и матери, а в ожиданий показывал свои собрания оружий, редкостей и картин. Монте-Кристо был хороший знаток в живописи и с первого взгляду на произведения определял и называл мастеров. В кабинете Альбера его особенно поразил портрет работы Леопольда Робера. Это была женщина лет двадцати-пяти, смугловатая, с огненными черными глазами и длинными ресницами, в живописном костюме каталонских рыбачек. Она смотрела на море и прекрасная профиль ее отделялась от двойной лазури волн и неба.

На минуту воцарилось молчание, впродолжении которого Монте-Кристо пристально смотрел на портрет и человек, по-наблюдательнее Альбера, мог бы приметить, что бледное лицо его на мгновение озарилось слабым румянцем, а по плечам и груди пробежал легкий тре пет.

— Прекрасный портрет! Чей это? спросил он потом совершенно спокойно.

— Моей матери, отвечал Альбер: он так похож, что и теперь, мне кажется, маменька ни сколько не изменилась против него.

— Так, фантазия. Портреть этот написан в отсутствие батюшки. Маменька, конечно, хотела сделать ему приятный сюрпризт, но странно как-то случилось, что портрет ему не понравился. Ни даже превосходная работа Робера не помирила его с ним… Правду сказать, между нами, любезный граф, батюшка один из самых усердных перов в Люксамбурге и почтенный генерал, но весьма посредственный знаток в художествах. Зато маменька сама примечательно пишет масляными красками. Она слишком ценила эту работу, не хотела кинуть совершенно и потому велела повесить здесь, по-дальше от глаз папеньки. Извините, граф, что я вам рассказываю такие домашния подробности. Но я буду иметь удовольствие представить вас отцу моему, так, пожалуйста, не вздумайте при нем хвалит этот пор

треть. Эта картина и без того производит всегда очень сильное впечатление на маменьку: она редко видить ее без того, чтоб не заплакать. Впрочем, появление этого портрета - единственное облако, которое на минуту омрачило союз батюшки и матушки: они до сих пор живут так же согласно, как в первый день брака.

В эту минуту воротился человек, посланный с докладом, и сказал, что граф де-Морсерф готов принять гостя. Они пошли.

В передней графа, над дверьми в залу, находился лепной работы герб, который имел не маловажную цену в глазах хозяина, как то можно было заключить по всей сообразно рассчитанной отделке комнаты. МонтеКристо остановился перед этим гербом и рассмотрелего со вниманием.

— Это герб вашей фамилии? спросил он.

— Да, отвечал Альбер: этот голубой щит с семью птицами отцовский герб, а этот, с серебряною башней-фамилии моей матери. Она Испанка, но фамилия Морсерф французская и, как говорять, одна из самых старинных в южной Франций.

— Да, это доказывают птицы, заметил Монте-Кристо: почти все вооруженные пильгримы, которые были в Святой Земле, принимали в герб или крест, символ обета, или перелетных птиц, символ далекого пути, который надеялись совершить на крыльях веры. Один из ваших предков, вероятно, был в крестовых походах, положим с Людовиком Святым, так и это уже поведет ваш род до тринадцагого столетия. Порядочная древность!

Я наверное не знаю… забыл. Но у отца где-то есть родословное дерево. Там все обстоятельно выве дено.

Они вошли в залу и Монте-Кристо опять остановился перед другим портретом, который изображал мужчину лет тридцати осьми, в генеральском мундире, с командорским крестом Почетного Легиона на шее и с несколькими другими орденами. Монте-Кристо еще раз сматривал портрет, когда вошел сам граф де-Морсерф.

Ему было лет сорок-пять; но он казался гораздо старше. Черные его усы и брови резко отличались от совершенно седых волос, обстриженных наподобие щетки. На нем был черный фрак с разноцветною лентой в петлице. Обращение его было довольно благородно и предупредительно. Монте-Кристо, не трогаясь с места ждал, пока он подойдет, и устремил на него свой пристальный, магнитический взор.

После первых обычных приветствий, граф де-Морсерф просил гостя сесть и сам сел против него. Монте-Кристо, разговаривая, продолжал внимательно всматриваться в лицо хозяина и как будто старался разобрать следы, проведенные утомлением и заботами: он находил в этих преждевременных морщинах

целую историю тайных терзаний.

Жена моя была занята своим тоалетом, когда Альбер уведомил ее о вашем посещении, сказал Морсерф: через десять минут она будет здесь.

Много чести для меня, отвечал Монте-Кристо с поклоном: с первого дня приезду в Париж тотчас вступить в сношение с человеком, которого заслуги равняются его славе и которого счастье справедливо отличило. Но, я думаю, на равнинах Метиджы или в горах Атласа еще найдется маршальский жезл, который оно может предложить искусному и храброму генералу?

О! возразил Морсерф, слегка покраснев: я оставил военную службу и, будучи пером, совершенно предался политике; изучаю промышленость и полезные искусства. Впродолжении двадцати-летней моей службы я, ко нечно, имел желание, но не имел времени на это.

Да, такие идеи поддерживают превосходство вашей наций над другими народами, сказал Монте Кристо: будучи дворянином из древнего, знатного дому и обладая богатым имением, вы служили с первых чинов. Это уже редкость. Потом, сделавшись генералом, пером Франции и командором Почетного Легиона, вы принимаетесь снова за ученье с единственною целию и надеждой быть современем полезным своим ближним… Вот, это истинно прекрасно! это истинно благородно и высоко! Альбер слушал с удивлением: он никогда не ви дывал Монте-Кристо в подобном энтузиасме. У графа Морсерфа по лицу промелькнула тепь.

Увы! продолжал Монте-Кристо: мы, в Италии, не так поступаем. Мы ростем, каковы уродились, и впродолжении всей жизни сохраняем ту же зелень, тот же рость и часто ту же бесплодность, какою отличались наши предки.

Но для человека, такого как вы, Италия не отечество, возразил граф де -Морсерф: Франция протягивает к вам руки. Примите ее призыв. Она, можетъбыть, не будет неблагодарна к вам. Своих детей она иногда обижает, но иностранцев всегда уважает.

— Ах, батюшка! вскричал Альбер с улыбкой: видно, что вы не знаете графа Монте-Кристо. Его удовольствия-в мире фантазий. Он не ищет почестей и принимает их лишь столько, сколько нужно для свободного пропуску на заставе.

— Вот самое верное определение, какое мне когдалибо удавалось слышать обо мне! сказал Монте-Кристо с улыбкой.

— Вы были господином своей будущности и избрали путь, усеянный цветами, сказал граф де-Морсерф со вздохом.

— Именно, отвечал Монте-Кристо с улыбкою, кторой не передал бы ни один живописец и не объяс Нил бы ни один физиолог.

Если бы я не опасался утомить вас, граф, продолжал генерал: я пригласил бы вас с собою в палату. Сегодня заседание довольно любопытное для тех, кто еще не знает наших новейших сенаторов.

Я буду вам очень благодарен, генерал, если вы повторите это приглашение в другой раз, отвечаль Монте-Кристо: но сегодня мне польстили надеждою видеть графиню де-Морсерф и я подожду.

— А вот и матушка! вскричал виконт.

Обернувшись, Монте-Кристо увидел графиню Мор серф на пороге гостиной. Она была бледна и неподвижна и как будто опиралась на золоченую ручку двери, когда гость вдруг взглянул на нее.

Монте-Кристо встал и низко поклонился. Она отвечала также безмолвным и важным поклоном.

—

Что с тобою, моя милая? спросил генерал: не жарко ли здесь? Тебе дурно?

Что с вами, маменька? вскричал виконт, бросившись к Мерседес.

Она обоих поблагодарила улыбкой.

— Нет, сказала она, мне не дурно, но я не могла без некоторого волнения увидеть в первый раз человека, без великодушной защиты которого мы теперь, можетьбыть, были бы в слезах и в отчаянии. Я обязана вам жизнью моего сына, граф, продолжала она, подошедши к Монте-Кристо с величием королевы: я благословляю вас за это и благодарю от всего сердца за то, что доставили мне случай высказать вам мою признательность.

Монте-Кристо поклонился еще ниже. Он был еще бледнее нежели Мерседес.

— Графиня, сказал он, и вы, генерал, слишком щедро награждаете меня за поступок, который в сущности очень прост. Спасти человека, избавить отца от скорби и предохранить сердце матери от сокрушения — долг человеколюбия.

Счастлив мой сын, что приобрел в вас друга. Я благодарю Бога, что Он так устроил! сказала графиня де-Морсерф с глубоким выражением, подняв взор к небу.

Гостю показалось, что в ее прекрасных глазах заблестели слезы.

Граф де-Морсерф еще раз извинился, и, поручив гостя жене, отправился в палату. После непродолжительного общего разговору и обязательных, настоятельных приглашений со стороны хозяйки, Монте-Кристо тоже ушел. Виконт Альбер проводил его до крыльца, где уже стояла великолепная городская коляска с графским гербом.

Воротившись, Альбер нашел свою мать в будоаре. Она сидела в глубоких бархатных креслах и лицо ее тонуло в облаке белой дымки, которою она обернула голову. Будоар освещался слабо сквозь опущенную стору, так, что бледность была не слишком приметна. Но по голосу виконт заметил, что графиня расстроена. Сверх-того, между благоуханием роз и гелиотропов, который разливался с жардиньерки, он приметил следы острого запаху солей. На камине стоял вынутый из тоалетного прибора Флакон.

Вы не здоровы, маменька? спросил молодой человек с беспокойством.

Я?... нет, мой друг. Но… эти цветы так сильно пахнуть…

— Надобно приказать вынести их, сказал Альбер и позвонил: вы, кажется, не совсем здоровы. Вы давеча уже были так бледны, когда вошли в гостиную.

Я была бледна?

Бледность эта удивительно шла вам к лицу, маменька; но она тем не менее испугала и батюшку и меня. Вошел лакей. Альбер приказал ему вынести все цветы и покуда это приказание исполнялось, мать и сын молчали.

Какая это фамилия Монте-Кристо? спросила графиня, когда лакей ушел: родовая, или по имению, или просто титул?

По имению, кажется, отвечал Альбер: у графа есть небольшой остров этого имени в Тосканском Архипелаге. Впрочем, граф не имеет ни каких претензий на древность рода и сам называет себя случайным графом, хотя в Риме все почитают его очень знатным дворянином.

Манеры его прекрасны, сказала графиня: по-крайнеймере, сколько я могла заметить в короткое время его визита.

О! они превосходны! так превосходны, что я не видывал ничего изящнее во всех аристократиях Евро пы.

Графиня подумала с минуту и потом сказала: Ты видел, Альбер… Это вопрос матери, ты понимаешь, мой друг… ты видел графа Монте-Кристо в его доме. Ты довольно проницателен и привычен к свету; у тебя более такту нежели обыкновенно бывает у молодых людей твоих лет… Как ты думаешь, действительно ли граф то, чем он кажется?

ном.

ны.

Чем же он кажется?

Ты сам сейчас сказал: очень знатным дворяни

Я вам сказал, что в Риме все в этом увере

Но что ты сам думаешь об нем, Альбер? - Признаюсь вам, у меня нет совершенно положительного мнения об нем. Я думаю, он Мальтиец.

Я не о происхождении его спрашиваю. Я спрашиваю об нем самом.

А! об нем самом! Это иное дело. Я видел в нем столько странного, столько необыкновенного, что готов считать его одним из Байроновых героев, каким-нибудь Ларою или Вернером, одним из тех, на которых несчастие наложило свое роковое клеймо и которые, силою своего гения вышедши из борьбы победителями, покоряют себе и судьбу и счастье и становятся выше всех условий общества.

Ты говоришь, что у него есть остров?

— Да, необитаемый, пустынный остров, который не имеет ни жилья ни гарнизону и служит пристанищем контрабандистам всех наций, пиратам всех стран. Кто знает, может быть, эти достойные промышленики платять ему дань за пристанище.

Может-быть! отвечала графиня задумчиво.

Но какая до этого надобность! продолжал Альбер: будь он контрабандист, будь он пират, всё-таки, согласитесь, маменька, что граф Монте-Кристо человек замечательный и будет иметь величайший успех в парижских гостиных.

А сколько ему лет? спросила Мерседесь, очевидно придавая большую важность этому вопросу.

— Лет тридцать пять или тридцать шесть.

Так молод! Это невозможно! сказала Мерседес, отвечая в одно время на то, что говорил сын, и на собственную свою мысль.

Однако ж это правда. Три или четыре раза граф говорил мне, конечно, без всякого особенного умыслу: тогда-то мне было пять лет, тогда-то было десять, тогда двенадцать. Мне самому было очень любопытно знать настоящие его лета. Я подмечал эти подробности и сверял показания. Выходило всегда верно. Ему именно лет тридцать пять. Притом же, заметьте, маменька, как светлы его огненные глаза, как черны волосы, как гладок лоб. Это человек нетолько здоровый, но и молодой.

Графиня опустила голову на грудь, как будто под тяжестью горьких мыслей.

И этот человек дружен с тобою, Альбер? спросила она боязливо.

Я так полагаю, маменька. А ты… тоже любишь его?

Он мие нравится, несмотря на то, что Франц д'Эпине хотел уверить меня, будто граф Монте-Кристо существо страшное, чуть ли не выходец с того света. Мерседес затрепетала от ужасу.

— Альбер, сказала она дрожащим голосом: я всегда предостерегала тебя от новых знакомств. Теперь ты мужчина. Ты сам уже можешь подать мне совет, однако ж я повторяю тебе, будь благоразумен и осторо жен.

Милая маменька, чтобы с пользою употребить этот совет, мне еще нужно бы знать, чего именно остерегаться. Граф никогда не играет; пьет он только воду, чуть подкрашенную испанским вином; богат он так, что и у индейского набоба занимать не станеть: чего же вы хотите, чтобы я остерегался в знакомстве с ним?

Ты прав, Альбер, отвечала графиня: мои опасения смешны… особенно если вспомнить, что этот человек спас тебе жизнь. Кстати, как принял его отец твой? Мы должны принимать графа более пежели пристойно. Де-Морсерф бывает так занять… дела иногда наводят мрачное расположение духа. Он нехотя можеть…

О, не беспокойтесь! Папенька был любезен какънельзя более. Ему очень польстили два или три тонкие комплимента, которые граф умел сказать так метко и искусно, как будто знал батюшку лет тридцать. Каждая из этих льстивых стрелочек приятно пощекотала паценьку, — прибавил Альбер улыбаясь: так, что * они расстались чуть не друзьями. Батюшка хотел даже везти графа с собою в палату, слушать речь, которую будет говорит.

Графиня не отвечала. Она погрузилась в такую задумчивость, что глаза ее мало-по-малу закрылись. Молодой человек, стоя, смотрел на нее с тою более нежною и - более горячею детскою любовью, которую обыкновенно питают дети к матерям красавицам. Потом, видя, - что глаза сомкнуты совсем, он прислушался к ее спокойному дыханию и думая что она уснула, тихонко, на цыпочках ушел и осторожно затворил дверь.

Какой бес этот Монте-Кристо! проворчал он, - вышедши: не даром я ему предсказывал, что он произведет впечатление в нашем обществе. Я измеряю его действие по непогрешимому термометру: матушка обратила на него внимание, значить, он замечателен.

Между тем Монте-Кристо приехал в свой дом. Он употребил шесть минуть на дорогу, но этих шести минут было достаточно на то, чтобы двадцать молодых щеголей могли приметить новый экипаж работы Келлера и пару лошадей, за которые мистер Дрек два дня - назад не соглашался взять двадцати тысяч Франков.

Дом, который Бертуччьо купил для графа Монте-Кристо, стоял по правую сторону Елисейских Полей, - между двором и садом. Группа больших деревьев, посереди двора, маскировала часть фасада. По сторонам этой группы, подобно рукам, простирались две аллеи от решетчатых вороть до двойного подъезду, на каждой - ступени которого стояли фарфоровые вазы с цветами. Дом этот, уединенный на довольно большом пространстве, кроме главных ворот имел другой выход на - улицу Понтьё.

Прежде нежели кучер кликнул привратника, чугунныя крылья ворот распахнулись, экипаж не убавляя ходу подлетел к подъезду. Но еще не успел остановиться, как ворота опять затворились. Графу Монте-Кристо служили с быстротою молнии.

Когда экипаж остановился, у дверец явились два человека. Один был Али. Он улыбался своему господину с неописанною простодушною радостью и был достаточно награжден одним взглядом Монте-Кристо. Другой почтительно поклонился и подал руку, чтобы помочь графу выйти из кареты.

— Благодарю, мосьё Бертуччьо, сказал Монте-Кристо, с легкостью соскочив с подножки: а нотариус?

В приемной, ваше сиятельство, отвечал Бертуччьо. - А визитные карточки, на которых я приказал вы ставить номер этого дому?

— Отпечатаны, ваше сиятельство. Я был у лучшего гравера в Пале-Рояле. Он при мне вырезал доску и первую карточку, как изволили приказать, я тотчас же отправил к барону Данглару. Остальные лежать на камине, в спальной.

— Хорошо. Который час?

— Четыре часа.

Монте-Кристо отдал шляпу, перчатки и трость лакею, который стоял у двери в переднюю, а сам с Бертучьо пошел в залу.

Какие жалкие мраморы! сказал он, проходя через переднюю: надеюсь, что будут найдены другие.

Бертуччьо поклонился.

В приемной, недалеко от двери, стоял худенький старичок, в черном истертом фраке и пожелтевшем белом галстухе.

Вы нотариус, которому поручена продажа загородного дому, который я покупаю? спросил граф.

Точно так, ваше сиятельство, отвечал нотариусь.

— Купчая с вами?

Со мною.

А где этот дом, который я покупаю? продолжала граф небрежно и обращаясь вполовину к Бертуччьо, вполовину к нотариусу.

Управляющий отвечал жестом, который значил «не знаю».

Нотариус посмотрел на графа с удивлением.

— Как, ваше сиятельство! Вы не знаете, где находится дом, который вы намерены купить?

— Право, не знаю. Как же мне знать? Я сегодня приехал из Кадиса и никогда не бывал в Париже, в первый раз посещаю Францию.

— А, это другое дело! сказал нотариус: дом, который вашему сиятельству угодно купить, находится в Отёле.

При этом слове Бертуччьо видимо побледнел. А где это -

Отёль? спросил Монте-Кристо.

В двух шагах отсюда, отвечал нотариусь: немножко по-дальше Пасси. Местоположение прекрасно: посереди Булонского Лесу.

Так близко! Но разве это можно назвать дачей, загородным домом? Что это тебе вздумалось, Бертуччьо, выбрать для меня загородный дом у самых ворот Парижа?

Мне? вскричал управляющий с странным выражением: нет, право, нет!... Ваше сиятельство мне не изволили поручать покупки дачи. Извольте припомнить, ваше сиятельство… это кто-нибудь другой, не я.

— Ах, да! правда. Теперь помню. Я прочел объявление в газетах и меня соблазнило лживое название дача.

— Теперь еще можно переменить, с живостью подхватил Бертуччьо: если вашему сиятельству угодно будет приказать мне, я поищу в других местах и найду хорошую дачу в Ангиене или в Фонтне или в Бельвю.

— Нет, не нужно! небрежно возразил Монте-Кристо: я куплю этот дом, каков есть, потому что уже так сказал однажды.

И не ошибетесь, ваше сиятельство, заметил нотариусь, который опасался лишиться своего вознаграждения, если покупка не состоится: имение прекрасное: есть своя вода; роща частая; дом со всеми удобствами, хотя с давних пор необитаем. Я уже не говорю о мебели: она старинная, по и это самое может придать ей цены нынче, когда древности в такой моде.

Так дача хороша?

— Прекрасна, ваше сиятельство.

— Ну, так надобно воспользоваться удобным случасм. Где купчая?

Нотариус подал бумагу и Монте-Кристо подписал, взглянув наперед на имена владельцев и на план строения.

— Бертуччьо, сказал он потом: выдай господину нотариусу пятьдесят пять тысяч Франков.

Бертуччьо нетвердыми шагами вышел и скоро воротился с пучком банковых билетов, которые нотариусь пересчитал и удержал в руке.

сто.

Все ли формальности кончены? спросил Монте-Кри

Все, ваше сиятельство.

А ключи у вас?

Они отданы привратнику, и ему приказано ввести ваше сиятельство в дом, как хозяина.

— Хорошо.

И Монте-Кристо кивнул нотариусу так, что это значило: «вы можете идти; вы мне не нужны больше».

Позвольте, ваше сиятельство, скромно заметил нотариусь: вы, кажется, ошиблись. Но этой продаже мае следует получить всего пятьдесят тысяч Франков.

А ваше вознаграждение?

Оно подразумевается в той же сумме.

Это вам дасть тот, кто продасть. Но надобно же, чтобы и я дал вам что-нибудь за труды, возразил граф и рукою сделал прощальный знак.

Нотариус вышел из залы, отступая задом и низко кланяясь. Он никогда еще не видывал таких покуша телей.

— Проводи господина нотариуса, сказал граф управляющему.

Бертуччью пошел проводить.

Оставшись один, Монте-Кристо вынул из кармана портфель с замком, отворил ключиком, который все гда носил на шее, вынул несколько бумаг и стал сличать с купчим документом.

— Отёль, Фонтанная улица, номер тридцатый. Так. Теперь надобно еще удостовериться; надобно пополнить признание, которое вырвалось в минуту страху наказания и отчаяния. Бертуччьо! вскричал он, три раза ударив молоточком по металлическому бубну, который издавал звонкий, и продолжительный звук: Бертуччьо! Управляющий явился на пороге.

— Ты, кажется, говорил когда-то, что ты бывал во Франции?

В некоторых частях Франции бывал, ваше сия тельство.

Так тебе, конечно, знакомы окрестности Парижа? Нет, ваше сиятельство, нет, отвечал управляющий с нервическим трепетом, который не мог ускользнуть от наблюдательности такого знатока в ощущениях, каков был Монте-Кристо.

Жаль! сказал граф: очень жаль, если ты никогда не бывал в окрестностях Парижа, потому что я хочу сегодня вечером съездить, посмотреть мой новый загородный дом, и ты мог бы доставить мне некоторые необходимые сведения.

В Отёль! вскричал Бертуччьо, побледнев совершенно: мне ехать в Отёль?

Что ж тут удивительного, что ты поедешь в Отёль, Бертуччьо? Если я буду жить в Отёле, так и ты, конечно, будешь жить там же, потому что у меня слу жишь.

Бертуччьосклонил голову перед повелительным взглядом господина и не отвечал ни слова.

Что с тобою? Не угодно ли позвонить, чтобы подавали карету? сказал Монте-Кристо таким тоном, каким Людовик Четырнадцатым произнес знаменитое:. «Мне чуть не пришлось дожидаться»!

Бертуччьо выскочил в переднюю и хриплым голосом закричал:

— Карету его сиятельства!

В ту же минуту экипаж подали.

Т. LXXI. — Отд. 11.

ющий.

А твоя шляпа? спросил граф, надевая свою. Я тоже поеду, ваше сиятельство? отвечал управля-

Без-сомнения. Ведь я буду жить в Отёле, так ты должен распорядиться.

Не бывало еще примеру, чтобы приказание графа не ис. полнили. Бертуччьо без малейшего замечания последовал за своим господином в карету и почтительно сел против него на переднем месте. Волнение его с каждою минутой возрастало. Он, очевидно, чувствовал неодолимое отвращение и ужас к тому месту, куда неволею ехал.

В двадцать минут они приехали в село. Монте-Кристо приметил, что Бертуччьо украдкою перекрестился и про себя читал молитву.

Вели остановиться в Фонтанной улице, у номера двадцать-осьмого, сказал Монте-Кристо, устремив свой неумолимый взгляд на управляющего. У Бертуччьо холодный пот выступил на лбу, однако ж он повиновался, высунулся из кареты и крикнул кучеру:

В Фонтанной улице, номер двадцать-осьмой! Этот двадцать-осьмой номер стоял на краю села. Время шло к вечеру, который стемнел тем более, что небо заволоклось громовыми тучами. Карета остановилась. Лакей соскочил и отворил дверцы.

Что ж ты, Бертуччьо? Разве ты не хочешь выйти из кареты? Кой черт! Что с тобою сегодня сделалось? Бертуччьо поспешно выскочил из кареты и подставил графу свое плечо. На этот раз Монте-Кристо оперся и медленно, по одной, спускался с трех ступенек каретной подножки.

— Постучись, Бертуччьо, сказал он потом. Бертуччьо постучал; привратник вышель.

— Что угодно? спросил он.

— Новому хозяину, его сиятельству графу Монте-Кристо, угодно посмотреть свой дом, сказал Бертуччьо.

А! так он уже продан?

— Да, любезный друг, и я постараюсь сделать так, чтобы ты не жалел о прежних хозяевах.

— О! я и так не имею причин жалеть об них. Я почти не видал прежних хозяев. В последние пять лет они ни разу не бывали и, право, хорошо сделали, что продали дом, который им ровно ни к чему не служить и не приносит ни какого доходу.

А как звали прежнего хозяина? спросил МонтеКристо.

Маркиз де-Сен-Меран, отвечал привратник. — Маркиз де-Сен-Меран! повторил Монте-Кристо: кажется, это имя мне знакомо… Маркиз де-Сен-Меран…

И он, казалось, припоминал.

— Старинный дворянин, очень преданный дому Бурбонов, прибавил привратник: у него была единственная дочь замужем за мосьё Вильфором, который был королевским прокурором сперва в Наме, а потом в Версали.

Монте-Кристо как будто нечаянно взглянул на Бертуччьо. Тот был бледен как полотно и прислонился к стене, чтобы не упасть.

Эта дочь умерла? кажется, я слышал! спросил опять Монте-Кристо.

— Давно! уже двадцать-второй год тому. И с-техъпор мы три раза, не больше, видели бедного маркиза. Монте Кристо взглянул опять на Бертуччьо и, удостоверившись, что этой струны нельзя более натягивать, без того, чтобы она не лопнула, прервал разговор и потребовал у привратника свечи, чтобы идти в покои. Привратник побежал в свою комнату, пошарил по углам и воротился с ответом, что свечи у него нет: есть только лампа, которую неудобно носить.

— Ну, так не нужно. Бертуччьо, возьми каретный фонарь и посвети мне.

Бертуччьо повиновался беспрекословно, но по трепету всех членов приметно было, чего это стопло ему.

Они прошли по довольно обширному нижнему этажу, потом поднялись во второй, который состоял из гостиной, уборной, ванной и двух спален. Из одной спальной круглая лестница вела прямо в сад.

Какая прекрасная лестница! заметил Монте-Кристо: как это удобно. Посвети мне, Бертуччьо. Ступай вперед. Посмотрим, куда ведет эта лестница.

В сад, ваше сиятельство, сказал Бертуччьо.

— А ты почем знаешь, Бертуччьо?

— То есть, я полагаю, что она ведет в сад…

А вот посмотрим.

Бертуччью вздохнул и пошел вперед. У внешней двери он остановился.

— Ну, что ж? спросил Монте-Кристо.

Но тот, к кому относился вопрос, был оглушен, 0безсилен, уничтожен. Глаза его блуждали вокруг, какъбудто искали следов ужасного минувшего, а судорожно сведенные руки как будто отталкивали страшные воспоминания.

— Ну, что же, Бертуччьо? повторил граф. — Нет, нет! вскричал Бертуччьо, поставив фонарь в угол: нет, ваше сиятельство, я не пойду далее! это невозможно!

— Это невозможно! это ненатурально, и не может пропзойти случайно. Отчего вы, покупая дом в окрестностях Парижа, вздумали купить именно в Отёле и купили именно номер двадцать-осьмой, в Фонтанной улице? Ах, зачем я раньше не признался вам во всем! Тогда вы, конечно, не потребовали бы, чтобы я пришел сюда. Я надеялся, что дом, который вы покупаете, не этот, а другой какой-нибудь. Как будто в Отёле нет другого продажного дому кроме этого, где совершилось убийство!

Ого! вскричал Монте-Кристо, вдруг остановившись: что это ты, какое-то гадкое слово произносишь, Бертуччьо? Этакая голова! Всё какие-нибудь тайны или суеверия! Что это такое? Изволь взять фонарь и пойдем посмотреть сад. Со мною, я надеюсь, ты не будешь бояться.

Бертуччьо взял фонарь и дрожащими руками отворил дверь. Небо было мрачно. Луна будто силилась пробиться сквозь осаждавшую тьму, но, беспрестанно одолеваемая, исчезала и только изредка освещала края черных туч,

— которые потом становились еще чернее и уходили в глубину беспредельности.

Бертуччьо хотел поворотить влево.

— Нет, сказал Монте-Кристо: зачем идти в аллеи? Вот прекрасный лужок. Пойдем прямо.

Бертуччью отер лоб и пошел по лугу, но все клонил влево. Монте-Кристо, напротив, держал вправо и, поровнявшись с группою деревьев, остановился. Управляющий не выдержал.

— Уйдите, ваше сиятельство! вскричал он: уйдите, умоляю вас! Это именно то место…

— Какое место?

— Гле он упал.

— Любезный друг, опомнись, возразил Монте-Кристо, смеясь: вспомни, что мы здесь не в Сартене и не в Корте. Притом, это не лес, а сад, хотя и запущенный, однако ж за это еще не должно клеветать на него.

— Умоляю вас, не стойте здесь! умоляю вас!

— Ты, кажется, съума сошел, Бертуччьо! холодно сказал граф: если правда, то так и скажи: я отправлю тебя до беды в больницу.

— Ваше сиятельство! вскричал Бертуччьо, сложив руки в таком положении, что граф расхохотался бы, если б важное намерение не побуждало его к внимательному наблюдению за малейшими выражениями терзаемой совести.

— Мосьё Бертуччьо, сказал он, пощадите свои руки. Кчему вы их так ломаете? И глаза у вас выворачиваются, словно у беснующагося, из которого бес не хочеть выйти. А я всегда замечал, что самый упорный в этом отношении бес - тайна. Я знаю, что вы Корсиканец; Я знаю, что вы мрачны и что у вас всегда на уме вертелась старинная история мести. В Италин я не обращал на это ни какого внимания, потому что там эти вещи в ходу. Но во Франции убийство вообще не принято. Здесь есть полиция, которая преследует этого роду вещи; есть судьи, которые осуждают их, и палачи, которые наказы

вають.

Бертуччьо опять с мольбою сложил руки и, подняв их с фонарем, невольно осветил свое искаженное ужасом лицо. Монте-Кристо посмотрел на него виродойжений минуты с таким же дико-радостным выражением, как на казнь Рондоло в Риме, потом продолжал голосом, от которого новый трепет пробежал по жи лам управляющего:

Так аббать Буссони солгал мне, когда после своего путешествия по Франции, в 1829 году, послал вас ко мне с письмом, в котором рекомендовал драгоценные ваши качества? Хорошо; я напишу к аббату. Пусть он отвечает за вас, когда поручился. Я узнаю, что это за убийство. Только прошу помнить, синьор Бертуччьо, что живя в какой-нибудь стране я имею обыкновение сообразоваться с ее законами, и что я совсем не намерен за тебя ссориться с французским правосудием.

О! не делайте этого, ваше сиятельство! вскричал Бертуччьо в отчаянип: ведь я служил вам верно и честно! Я у вас всегда был честным человеком! Я даже делал добро, когда мог…

Не спорю, отвечал Монте-Кристо: но отчего же ты в таком ужасе? Это дурной знак: от чистой совести лицо у человека не искажается, как теперь у тебя, и руки не дрожать.

Ваше сиятельство… вы ведь сами сказали мне, что аббат Буссони, который слушал мое признание в темнице, в Ниме, предупредил вас о том, что на совести моей лежит укор!

Да; но как он писал мне, что ты можешь быть хорошим управляющим, так я полагал, что ты украль что-нибудь и только.

О! помилуйте! вскричал Бертуччьо с презрением. — Или, зная что ты Корсиканец, следовательно, мстителен, и не мог устоять против искушения «сделать шкурку,» как у вас говорится, — хотя это, собственно, совершенно превратное выражение, потому что вы не делаете, а уничтожаете и человека и его шкурку.

— Да! это правда, ваше сиятельство! это правда! векричал Бертуччьо, упав на колени, да, я убил человека… из мщения, клянусь из одного мщения!

— Гле же это убийство совершено?

— Здесь, здесь, ваше сиятельство… на этом месте. Как! в моем доме?

— Тогда он еще не принадлежал вам, ваше сиятельство, простодушно возразил Бертуччьо.

Но кому же он принадлежал? Маркизу де-Сен-Меран… Зачто же ты мстил маркизу де-Сен-Меран? О! нет, не ему, а другому.

Вот странная встреча! заметил Монте-Кристо, по-видимому задумываясь: надобно же, чтобы так случилось! чтобы я совершенно нечаянно купил дом, в котором мой управляющий лет двадцать назад совершил убийство!

Это судьба! это роковое предопределение! я уверен: иначе быть не может. Мало того, что вы купили именно этот дом: вы пошли именно по той лестнице, по которой он сошел в сад; вы остановились именно на том месте, где он рыл могилу для ребенка… Все это не может быть делом простого случая…

— Хорошо; пусть это судьба, пусть это предопределение. Но расскажи же мне, как было дело.

О! нет, вет! не могу, не могу! Я однажды уже рассказывал аббату Буссони… но это было там, в Ниме, в темнице… далеко отсюда… Здесь я не могу рассказывать… Такие рассказы не повторяются.

В таком случае, любезный друг, я отправляю тебя к твоему покровителю. Толкуй с ним о своих тайнах. Мие не нужен слуга, который в моем доме боится привидений и своей совести. Ктому же, признаюсь тебе, я не желаю, чтобы полицейский коммиссар вдруг как-нибудь пожаловал ко мне в гости. Черт возьми! я знал, что вы немножко Корсиканец, синьор Бертуччьо; я знал, что вы старинный контрабандист, и видел, что вы хороший управляющий. Но это еще не все: у вас есть еще какие-то тайные качества. Мне не нужно таинственных. Вы уже не служите у меня, синьор Бертуччьо.

Q! ваше сиятельство, простите! вскричал Бертуччьо со страхом: не гоните меня! ради Бога, не гоните от