Часть пятая

С первого взгляду отёльский дом графа Монте-Кристо не представлял ничего особенного, ничего такого, чего можно было ожидать от жилища человека, который обладает несметными богатствами. Но зато за порогом зрелище переменялось совершенно. Бертуччьо превзошел сам себя в ловком и быстром исполнении приказаний своего прихотливого и взыскательного господина. Дом, который впродолжения двадцати лет стоял в запустенин, мрачный и печальный, наполненный затхлым воздухом, так сказать, запахом времени, этот дом в четыре дня переродился совершенно, украсился самою ченною роскошью, наполнился светом, благоуханием и жизнью. В пять часов Монте-Кристо приехал и молча прошел по всему дому, осмотрел каждый угол. Бертуччьо с трепетом и беспокойством ходил за ним, взглядывал на каждую вещь и потом на графа. Но, осмотревшись наконец в своем кабинете, Монте-Кристо сказал: - Хорошо. И лицо управителя просияло.

Ровно в шесть часов приехал Морель. Через несколько минут потом стали съезжаться другие: сперва Шато-Рено и Дебре, потом Данглар, потом оба Кавальканти и, наконец, Вильфор. Данглар был бледен и очевидно расстроен. Жена его, всходя на крыльцо и в комнаты, беспокойно, но быстро озиралась, потом так же быстро и неприметно передала Дебре записочку. Заметил это один только Монте-Кристо. Мадам ВильФор смотрела только с любопытством, но прокурору, очевидно, стоило большого труда казаться спокойным. Нежный отец, маиор Бартоломео Кавальканти, в новом, блестящем мундире, с несколькими орденами на груди, тщательно причесанный и чистенько выбритый, казался очень порядочным отцом. Почтительный сын его, Андреа, также был весь новенький, прямо с

иголочки.

Морель, Шато-Рено и Дебре стояли у окна и разговаривали между собою, когда велед за громким докладом Батиста вошли Кавальканти. Шато-Рено и Дебре взглянули на отца и на сына и, естественно, долее остановились на последнем.

Кавальканти! повторил Дебре.

Звучное имя, заметил Морель.

— Да, сказал Шато-Рено, правда, Италиянцы хорошо называются, зато дурно одеваются.

Вы слишком взыскательны, Шато-Рено, сказал Дебре: портной его, очевидно, один из лучших, и платья совершенно новые.

Про это-то я и говорю. Этот господин точно в первый раз сегодня оделся.

Кто эти господа? спрашивал между тем Данглар у Монте-Кристо.

Вы слышали: синьоры Кавальканти.

Это знакомит меня с именем и только.

— Ах, да! правда. Вы не знаете италиянского дворянства.

Кавальканти, из княжеского роду. - Хорошее состояние?

Баснословное.

Что они с ним делають?

Пытаются прожить и не могут. Они приезжали ко мне третьягодня и, кажется, говорили, что у них есть кредитив на ваш дом. Я пригласил их для вас. Я вам представлю

Но мие кажется, они очень чисто говорят по-французски.

— Да, сын воспитывался в южной Франции, в Марсели, кажется, или где-то в окрестностях, не помню. Он в совершенном восторге.

Отчего? спросила баронесса.

От Француженок. Он пепременно хочет съискать се бе невесту в Париже.

— Хороша мысль! сказал Данглар, пожав плечами.

Мадам Данглар посмотрела на мужа с выражением, которое во всякое другое время могло служить началом бури. Но тут она ничего не сказала. Мадам Данглар в этот день была чрезвычайно кротка.

Барон, кажется, очень мрачен сегодня? сказал МонтеКристо, когда Данглар отошел: уж не делают ли его министром?

Нет еще, кажется. Он просто не в духе, потому что немножко проиграл на бирже, и не знает, но ком выместить. В эту минуту приехали Вильфоры. Приняв их, как должнө внимательному хозяину, граф приметил, что в соседнюю комнату тихонко вошел Бертуччьо, и пошел к нему.

Бертуччьо взглянул в полу-отворенную дверь и вздрогнул.

Монте-Кристо не спускал с него глаз.

— Боже мой! вскричал Бертуччьо.

Что такое? спросил граф.

Эта женщина!… эта женщина!…

— Которая?

В белом платье… на которой так много бриллиянтов…

белокурая!...

— Мадам Данглар?

Я не знаю, как ее зовуть, но это она!… это она!

Кто она?

Та, что ходила по саду!… что была беременна… и до жидалась… дожидалась…

Бертуччью остановился, с открытым ртом, бледный св поднятыми в гору волосами.

Кого же она дожидалась? спросил граф.

Бертуччьо, не отвечая указал на Вильфора, с таким же дви жением как Макбет указывал на Банко.

О!… о!… бормотал он: вы видите?

Кого? что?

Его?

Кого же? королевского прокурора, де-Вильфора? Без-со мнения, вижу.

Так я не убил его!

О-го! да ты, кажется, съума сходишь, любезный синьор

Бертуччьо.

Так он не умер. повторил Бертуччьо.

Как видишь. Вместо-того, чтобы ударить между шестым и седьмым левым ребром, как это водится у твоих земляков, ты, вероятно, ударил повыше или пониже, а у этих блюстителей правосудия, сердце кованное. Или, еще вероятнее, все, что ты мне, рассказывал, пустяки, небывальщина, мечта твоего воображения. Ты, может-быть, заснул, худо сваривши свою мстительность и она отяготила тебе желудок; тебе представился домовой, вот и все. Образумься же и пересчитай гостей. Ну… господин и госпожа де-Вильфор, двое; барон и баронесса Данглар, четверо; Шато-Рендо, Дебре и Морель, семь; маиор Кавальканти, осемь.

Осемь, повторил Бертуччьо.

Погоди же! погоди. Куда ты торопишься! Еще есть девятый. Посмотри… вон там… у окна… Вот, оглянулся… синьор Андреа Кавальканти.

Бертуччьо начал-было крик, который однако ж под в30ром Монте-Кристо замер у него на губах.

Бенедетто! прошептал он с ужасом..

Слышишь, Бертуччьо? Половина седьмого, строго сказал граф: пора садиться за стол. Ты знаешь, я не люблю дожи даться.

Монте-Кристо воротился к гостям. Бертуччьо, шатаясь и опираясь о стены, пошел в столовую.

Через пять минут потом обе половинки двери в гостиной растворились, Бертуччьо сделал последнее геройское усилие и сказал:

Ваше сиятельство, кушать готово!

Монте-Кристо предложил руку прокурорше.

Мосье де-Вильфор, сказал он: не угодно ли вам быть ка валером баронессы Данглар? Пожалуйте, господа.

Они пошли в столовую.

Мало сказать, что пир был роскошен, что каждый взгляд гостей выражал изумление и восхищение, так, что даже встревоженные и обезпокоенные забыли тревогу и беспокойство. Монте-Кристо хотел не только поразить и изумить своих гостей, но и доказать им, что он не даром родился осьмнадцатью столетиями позже Лукулла. Он делал все невозможное воз

можным.

От дорогих вин и редких яст, собранных со все концов света, разговор перешел на пышность убра в особенности на удивительную скорость, се Каною все это явилось.

В самом деле, сказал Шато-Рено: из ветхого дому сделать такой великолепный дворец, в четыре дня! Это истинное чудо! Дом этот был очень стар и мрачен. Я помню, что, по поручению матери, приезжал смотреть его, когда маркиз де-Сен-Меран объявил, что продает его, года три или четыре тому назад.

Так этот дом принадлежал маркизу де-Сеп-Меран? спросил Дебре у Монте-Кристо.

Да, кажется, отвечал тоть.

— Как, кажется? Вы не знаете у кого купкили дом? - Нет; это мой управляющий занимается этими подробно стями.

Я думаю, он уже лет тридцать слишком стоял пустой, продолжал Шато-Рено: грустно было видеть его затворенные ставии, заколоченные двери и высокую траву на дворе. Право, если б он принадлежал не тестю королевского прокурора, можно бы было подумать, что над ним тяготеет какое-нибудь проклятие, что в пем совершено какое-нибудь преступление. Вильфор, который дотоле не прикасался к стоявшим перед ним четырем или пяти полным рюмкам вина, взял одну на-удачу и проглотит разом.

Это странно, отвечал Монте-Кристо после полуминутного молчания, которое последовало за речью Шато-Рено: странно! Но мне пришла та же самая мысль, когда я в первый раз вошел в этот дом. Он показался мне таким мрачным, что я никогда не купил бы его, если бы мой управляющий не купил. Вероятно, плут сорвал взятку с коммиссионера.

— Вероятно, сказал Вильфор, стараясь улыбнуться: но поверьте, что не я его подкупил. Маркиз вздумал продать этот дом, потому что он принадлежит к приданому его внучки, Валентины. А простоявши еще три или четыре года пустым, он развалился бы. Вначале он еще отдавался в-наем, но в последнее время долго не было ни каких жильцов.

Оттого никто и не нанимал, что он такой мрачный был! пояснил Шато-Рено.

Особенно есть одна комната, сказал Монте-Кристо: правда, очень простая… комната, как комната… обитая красною камкой. Но, не знаю, отчего, она показалась мне чрезвычайно драматическою.

Отчего так? спросил Дебре: отчего же драматическою? Я вам говорю, что не знаю отчего. Разве можно отдать себе отчет в вещах инстинктивных? Разве вам не случалось видеть места, где, кажется, вдыхаешь печаль? Отчего? и сам не знаешь… Может-быть, по сцеплению воспоминаний, по прихоти мыели, которая переносит вас в прошедшие времена, в другие места, которые, иногда, не имеют ничего общего с настоящими. Точно так и эта комната живо напоминает мне как будто комнату маркизы Деганж или комнату Десдемоны. Да вот, я вам покажу ее. Обед кончен. Не угодно ли пройтись? Кофе прикажем подать в саду.

Монте-Кристо вопросительно взглянул на гостей. Мадам Вильфор встала и все за нею. Только прокурор и мадам Данглар на минуту остались на своих местах, как будто пригвожденные, и смотрели друг на друга, молча и с тре петом.

Вы слышали? шепнула баронесса.

Надобно идти, отвечал Вильфор, подавая ей руку. Монте-Кристо повел гостей через все покои, чтобы они могли вполне удовлетворить свое любопытство. Лакси отворяли все двери настежь. Вильфор и мадам Данглар немножко отстали от других. Монте-Кристо обождал их и заключил шествие с улыбкою, которая вмиг разогнала бы всех, если бы гости увидели и разгадали ее.

Они прошли ряд комнат, убранных большею частью повосточному, со всею роскошью и вкусом, каких можно было ожидать от соперника Лукулла. Наконец пришли в знаменитую комнату. В ней не было ничего особенного. Она была только немножко темиее других, во-первых, от темно-алых устарелых обоев, тогда как в других все блистало свежестью и повизной; во-вторых, потому что, будучи довольно

велика, освещалась только одним окном. Но этого уже достаточно было, чтобы придать ей таинственный, мрачный характер.

О! вскричала мадам Вильфор: это в самом деле страшно! Мадам Данглар тоже что-то сказала, но никто не расслышал. Всякой делал свое замечание и все согласились, что комната мрачна.

Не правда ли? сказал Монте-Кристо. Взгляните только, как эта кровать странно поставлена. Какая мрачная, кровавая драпировка! А эти два акварельные портрета, полинявшие от сырости… Посмотрите! как дико смотрят эти тусклые глаза, а бледные губы точно говорять: Мы видели!

Вильфор побледнел. Мадам Данглар упала на диван, подле камина.

О! сказала мадам Вильфор: как это вам не страшно сесть на этот диван? Может быть, преступление тут и совершилось.

Баронесса вскочила..

Но это еще не все, сказал Монте-Кристо.

Не все? Что же еще есть? спросил Дебре.

— Покажите, покажите, что еще? сказал Данглар: до-сихъпор, признаюсь, я не много вижу. А вы, синьор Кавальканти?

Э! отвечал маиор: это что! У нас, в Пизе, есть башня Уголино, в Ферраре темница Тассо, в Римини комната Франчески и Пабло.

— Да, но у вас нет такой лестницы, сказал Монте-Кристо, отворив потаенную дверь в обоях: посмотрите, господа, и скажите, что вы думаете об этой лестнице?

Какая темная яма! точно могила! сказал Шато-Рено.

Не знаю, хиосское ли вино располагает к меланхолин, сказал Дебре: но то верно, что весь этот дом начинает производит на меня какое-то мрачное впечатление.

Морель ничего не говорил. С-тех-пор как за столом упомянули о приданом Валентины, он был молчалив и задумчив.

— Представьте себе, продолжал Монте-Кристо, какого-нибудь Отелло или аббата Деганжа, который шаг-за-шагом, в темную, бурную ночь, спускается по этой лестнице с какоюнибудь таинственною ношей, которую спешит скрыть от взоров человеческих… но не от Божьих.

Мадам Данглар обмерла и повисла на руке Вильфора, который сам принужден был прислониться к стене.

— Ах, Боже мой! вскричал Дебре: баронесса, что с вами? Вы побледиели!

Это очень натурально! возразила прокурорша: граф МонтеКристо рассказывает нам такие ужасные истории, вероятно, с намерением уморить нас страхом.

— Да, в самом деле, граф, сказал Вильфор: вы пугаете дам.

глар.

Что с вами? украдкою шепнул Дебре баронессе Дан

Ничего, ничего; мне нужен воздух, и только. Хотите сойти в сад? спросил Дебре, предлагая ей руку и указывая на потаенную лестницу

Нет, нет; ничего… Оставьте.

— Неужели вам в самом деле страшно стало, баронесса? спросил Монте-Кристо.

— Нет, граф, отвечала она: но у вас такое воображение… вы сочиняете такие истории…

Что ж? можно сочинить и в другом роде, возразил Монте-Кристо с улыбкой: можно также представить себе эту комнату как спальню доброй и почтенной матери семейства, мирным приютом священной любви; эту постель с алым занавесом ложем, которое посетила богиня плодородия; эту потаенную лестницу - невинным ходом, по которому, тихонко, чтобы не нарушать благодетельного сна родильницы, сходить заботливый врач, или кормилица, или отец, который несет на руках спящего ребенка…

При этой картине мадам Данглар, вместо-того, чтобы оправиться, застонала и упала в обморок.

Баронессе дурно! с трудом проговорил Вильфор: не лучше ли будет отнести ее в карету?

— Ах, Боже мой, а я забыл свой флакон! вскричал Монте-Кристо.

У меня есть, возразила мадам Вильфор.

И она поспешила на помощь к приятельнице. Баронесса скоро пришла в себя и, тяжело вздохнув, сказала:

О! какой ужасный сон!

Вильфор крепко сжал ей руку, чтобы напомнить действи тельность.

Между тем Данглар, очень мало расположенный к поэти ческим впечатлениям, уже отправился в сад и жарко рассуждал с стариком Кавальканти о предполагаемой железной дороге между Ливорно и Флоренцией.

Монте-Кристо был в отчаянии, что так напугал дорогую гостью. Он предложил баронессе руку и повел ее в сад. - Неужели мой рассказ в самом деле так страшен? спросил он.

Нет, граф, но вы знаете, что вещи производят на нас впечатление, смотря потому, в каком мы расположении духа. Вильфор старался рассмеяться.

И тогда, вы понимаете, сказал он: достаточно одного какого-нибудь предположения, одной фантазий…

Как вам угодно, возразил Монте-Кристо: вы можете верить или не верить, а я убежден, что в этом доме совершено какое-нибудь преступление.

— Остерегитесь, граф, сказала мадам Вильфор: королевский прокурор здесь.

Так что же? и к-стати, отвечал Монте-Кристо: так и быть, я воспользуюсь случаем и сделаю свое показание.

Показание? спросил Вильфор.

— Да, и в присутствии свидетелей.

— О! да это очень любопытно! вскричал Дебре: неужели тут и в самом деле совершено преступление?

В самом деле совершено, отвечал Монте-Кристо: по жалуйте сюда, господа; пожалуйте, господин прокурор.

Монте-Кристо, держа мадам Данглар под руку, другую подал Вильфору и повел их к куртине, посереди луга. Там, под самым большим деревом, он остановился и, ударив ногой в землю, сказал:

Вот здесь, на этом самом месте… Чтобы оживить несколько эти старые деревья, я приказал вырыть старую землю и насыпать новой. И работники, вот здесь, открыли сундук или, лучше сказать, железные скобки и обручи от сундука и скелет новорожденного ребенка. Это уж не фантазия.

— Новорожденного ребенка! повторил Дебре.

Ну, вот! сказал Шато-Ренд: не правду ли я говорил давеча, когда утверждал, что дома имеют также каждый свою душу и свое лицо, как и люди, и что они на физиономии своей носят отпечаток внутренности. Дом этот был печален и мрачен, потому что у него были угрызения совести: он скрывал преступленис.

Но кто же говорит, что это преступление? сказал ВильФор, испытывая последние средства.

Как! вскричал Монте-Кристо: ребенок за-живо схороненный в саду не преступление? Как же вы назовете этот поступок, господин прокурор?

бище?

Кто же знает, что он схоронен за-живо?

А зачем хоронить здесь мертвого? Разве здесь клад

А как во Франции наказывают детоубийц? простодушно спросил маиор Кавальканти.

Просто рубят голову, отвечал Данглар.

О! рубят голову! повторил Кавальканти.

Кажется… не правда ли, мосьё де-Вильфор? сказал Мон те-Кристо.

Да, точно так, граф, отвечал Вильфор не своим го лосом.

Монте-Кристо видел, что те, для которых он приготовил всю эту сцену, больше уже не вынесут.

А о кофе мы и забыли! сказал он: господа, не угодно ли кофе?

И он повел гостей к столу, на лугу, где был подан кофе. - Право, граф, сказала мадам Данглар: мне стыдно признаться, но все эти ужасные истории совершенно расстроили меня. Дайте мне сесть, пожалуйста.

Она упала на стул. Монте-Кристо поклонился ей и подошел к мадам Вильфор.

— Кажется, баронессе опять нужен ваш флакон, сказал он.

Но прежде нежели прокурорша успела подойти, Вильфор шепнул на-ухо баронессе:

— Приезжайте ко мне в канцелярию.

Тут подошла мадам Вильфор.

— Благодарю вас, моя милая, сказала мадам Данглар, стараясь улыбнуться: теперь ничего, прошло. Я чувствую себя со вершенно хорошо.

Ночь приближалась. Мадам Вильфор изъявила желание отправиться домой, чего мадам Данглар не смела сделать, не смотря на явное свое расстройство. Все поднялись. Прокурорша предложила баронессе место в своей карете, чтобы, в случае нового припадка, подать помощь. Банкир, занятый интересным промышленным вопросом, почти вовсе не примечал, что вокруг него происходило. От мајора Кавальканти он был в таком восхищении, что вызвался отвезти его в своем экипаже в Hôtel des Princes, для того, чтобы дорогою кончить прерванный разговор. С молодым Кавальканти он хотя мало говорил, однако ж и тот, очевидно, понравился ему. Он убедительно приглашал обоих к себе.

На другой день, Данглар, после заседания в палате, заехал к Монте-Кристо с намерением подробнее разведать о новых своих знакомцах. Он завел речь издалека, говорил о разных предметах, о своих делах, жаловался на несчастную годину, потому что в один день потерял два миллиона, один проиграл на испанских облигациях, другой потерял через банкротство в Триесте. Монте-Кристо слушал его со вниманием и участием, и заметил ему, что пять шесть таких дней могут совершенно уничтожить состояние третьего разряда. Банкир побледиел, однако ж уверял, что может выдержать даже шесть таких ударов и не разориться, если на то пойдет. Граф пустился в длинное финансовое рассуждение о том, сколько у капиталиста, при известном кредите и при известных оборотах, может быть действительного собственного капиталу и сколько воображаемого. Эту статью Данглар старался скорее обойти и своротил разговор на Кавальканти. На все вопросы его, Монте-Кристо отвечал, что вовсе не знает ни маркиза ни его сына, что познакомился с ними только по рекомендаций своего приятеля и видел их всего два раза, однако ж слышал, что они обладают колоссальным богатством. Данглар припомпил мельком брошенное графом замечание о намерении графа Андрея Кавальканти жениться в Париже и продолжал расспросы о молодом Италиянце. Монте-Кристо подтвердил то, что говорил прежде и прибавил, что старик Кавальканти намерен, кажется, отделить сыну часть капиталов, с тем, чтобы тот пустил их в какой-нибудь оборот.

— Да уж вы не хотите ли сосватать молодого графа? вдруг спросил Монте-Кристо, рассмеявшись: вы что-то очень подробно и обстоятельно расспрашиваете об этом интересном же нихе.

Что ж? отвечал Данглар: спекуляция эта, кажется, была бы не дурная, а я спекулянт, дело известное.

Но неужели вы захотите, чтобы виконт Альбер задушил бедного Андрея Кавальканти?

Альбер? возразил Данглар, пожимая плечами: да! много он заботится об этом!

Но ведь он жених вашей дочери, кажется?

То есть, Морсерф и я, мы иногда говорили об этом браке, но мадам Морсерф и Альбер…

Уж не хотите ли вы сказать, что партия эта не хороша? Что партия! Мадмоазель Данглар стдит мосьё Морсерфа. Конечно, приданое у нее будет хорошее, если только телеграф не наделает новых глупых ошибок.

О! я говорю не только о приданом… Но, кстати, скажите, граф, отчего вы не пригласили Морсерфа на ваш обед?

Я приглашал, но он отговорился поездкою в Трепор с матерью, которой доктора предписали морской воздух.

О! да, да! вскричал Данглар со смехом: морской воздух должен быть очень полезен ей.

Отчего так?

Оттого, что это тот воздух, которым она дышала в молодости.

Монте-Кристо пропустил эти эпиграмму без внимания, какъбудто не понял.

Но, наконец, если Альбер не так богат как мадмоазель Данглар, сказал он, зато вы должны согласиться, что он носит прекрасное имя.

Да, но и мое имя не хуже.

Конечно, ваше имя известно и оно украсило титул, которым его думали украсить, однако же вы человек умный и очень хорошо понимаете, что по известным неискоренимым предубеждениям пяти-вековая «знатность породы всегда предпочитается двадцати-летней.

Именно поэтому-то я предпочитаю графа Кавальканти графу Морсерфу, отвечал Данглар с улыбкою, которой старался придать замысловатость.

Как так? Я полагаю, что Морсерфы не уступают фамилий Кавальканти. - Морсерф!... Послушайте, граф, взгляните, пожалуйста па мой герб. Ну, что же?

— Вы, как знаток, увидите, что цвета его прочиее нежели у Морсерфа.

Отчего так?

Оттого что, если я не природный барон, так зато по крайней мере действительно называюсь Дангларом, тогда как он вовсе не Морсерф.

Как! он носить чужое имя?

Именно.

Полноте!

Я вам говорю. Меня сделали бароном, и я действительно барон, тогда как он сам себя сделал графом, и он вовсе не граф.

Быть не может!

— Выслушайте, любезный граф, продолжал Данглар: я Морсерфа знаю более тридцати лет. Я, вы знаете, не дорого ценю свои гербы: я всегда помнил, откуда пришел.

Это доказывает или великую скромность или великое тщеславие, возразил Монте-Кристо.

Как хотите. Когда я был простым приказчиком, Мор серф был простым рыбаком.

Как же он тогда назывался?

— Фернандом.

Только?

— Фернанд Мондего.

мнить.

Вы уверены в этом?

Я перекупил у него столько рыбы, что не могу не по

Так зачем же вы выдаете дочь за его сына?

Потому что Фернанд и Данглар, будучи оба облагороженными выскочками, в сущности один другого стоют, за исключением некоторых вещей, какие говорили об нем и каких никогда не говорили обо мне.

Что же это такое?

— Ничего, так.

А! да, я понимаю! Теперь я вспомнил, по поводу имени

Фернанда Мондего. Я слышал это имя в Греции.

Ну, вот и тайна. Признаюсь, я много бы дал, чтобы узнать ее подробно.

Что ж? Это не трудно, если вам так хочется.

Как же узнать?

У вас, верно, есть корреспонденты в Греции?

У меня везде есть корреспонденты.

— Хорошо, так напишите вашему корреспонденту в Янине и спросите его какую роль играл Француз Фернанд Мондего в истории Али-Тебелина.

Правда! правда! вскричал Данглар, вскочив: сегодня же напишу.

Напишите, и узнаете.

Непременно напишу.

И если узнаете что-нибудь забавное…

Сообщу, сообщу; непременно сообщу.

Они расстались.

В то же самое время экзекутор канцелярии королевского прокура, мимо толпы просителей провел совершенно закрытую воалем даму прямо в кабинет, отворил дверь, впустил посетительницу и опять затворил. Эта дама была мадам Данглар.

Вильфор сидел за бумагами. Баронесса откинула воаль, но он не трогался с места: он прислушивался к шагам уходящего экзекутора. Потом он вскочил, запер дверь на задвижку, опустил сторы, осмотрел каждый угол кабинета и, убедившись в совершенной безопасности, воротился на свое место.

— Благодарю за точность, баронесса, сказал он, предлагая ей кресло.

Мадам Данглар села, но не говорила ни слова: сердце у нее билось так сильно, что она задыхалась.

Давно, сказал Вильфор, садясь против нее: давно я не имел случая поговорит с вами глаз-на-глаз и, к-сожалению, нам приходится теперь говорит о вещах тягостных.

Однако ж, вы видите, что я явилась по первому вашему зову, хотя этот разговор гораздо тягостнее для меня, нежели для вас.

Вильфор горько улыбнулся.

Видно, правда, сказал он, отвечая более на собственную свою мысль нежели на слова баронессы: видно, правда, что все наши поступки оставляют след в прошедшем, одни черный, другие светлый! Видно, правда, что все наши шаги в жизни подобны ходу пресмыкающагося, которое оставляет извилистую тропинку на песке! Да! И многие пробивают этот след слезами.

Мосьё Вильфор, возразила баронесса: вы понимаете мое волнение, пеправда ли? Пощадите меня. В этой комнате, на этом кресле, может-быть, сидело так много трепещущих и пристыженных преступников… и я сижу… О! пощадите! Мие нужно много твердости. Не дайте мие вообразить, что я стою перед грозным судьей.

Вильфор склонил голову и глубоко вздохнул.

А я! сказал он: я прямо говорю себе, что мое место не на седалище судьи, а на скамье подсудимого!

Ваше? спросила мадам Данглар с изумлением. Да, мое.

Кажется, вы преувеличиваете! сказала мадам Данглар, и в прекрасных глазах ее мелькнул минутный свет: следы, о которых вы сейчас говорили, более или менее, но оставляются всеми, кто был молодь. За страстями и удовольствиями всегда следует угрызения. За тем-то Евангелиє, эта вечная опора несчастных, и представляет нам, бедным женщинам, дивные притчи о грешницах. Вспоминая иногда мою молодость, я не теряю надежды, что Бог простит меня, потому что я страдала и до сих пор проливаю слезы раскаяния. А вы? Какие у вас могут быть угрызения?

Вы знаете меня, Эрминия, возразил Вильфор: вы знаете, что я не лицемер; по крайней мере я не лицемерю без нужды. Если лоб мой мрачен, так оттого, что его помрачили несчастия; если сердце мое окаменело, так оттого, что оно сбито ударами. Я был не таков в молодости; я был не таков в тот день, когда вы сидели со мной за одним столом на моем сговоре в Марселе. Но с-тех пор все переменилось и во мне и вокруг меня. Я жив, следовательно, страдал и заставлял страдать других; меня теснили и преследовали и я преследовал и теснил других. Если человек пламенно желает чего-нибудь, то редко случается, чтобы это желанное не было так же горячо защищаемо и отбиваемо другими. Поэто-` му большая часть дурных поступков сами навязываются человеку под благовидною личиной необходимости. Потом, совершив дурное дело в минуту увлечения, страху или ослепления, увидишь, что мог бы миновать его, но уже поздно. Хорошее средство, которого прежде не видал, представляется очень простым и легким, когда уже пройдет время. Тогда спрашиваешь себя, зачем я не поступил так, вместо того, чтобы поступить вот этак. Вы, женщины, напротив… вас редко могут тер

зать угрызения совести, потому что решение редко зависит от вас: ваши несчастия почти всегда нанесены вам; ваши проступки почти всегда бывают следствием преступлений муж чины.

Да! сказала мадам Данглар: и согласитесь, что если я виновата, если мой проступок принадлежит мие одной, то я вчера получила очень строгое наказание.

Бедняжка! отвечал Вильфор, взяв ее за руки: строгое, слишком строгое для ваших сил, и между тем… - Между тем?…

Я должен вам сказать… Соберите все ваше мужество, Эрминия, потому что вы еще не дошли до конца.

Боже мой! вскричала Эрминия с ужасом: что же еще? - Вы видите только прошедшее, и оно, конечно, мрачно. Но представьте себе будущность, еще более мрачную, будущность... на-верное, ужасную… может-быть, кровавую!…

Баронессе известно было обыкновенное хладнокровие Вильфора. Его тревожное состояние так ужаснуло ее, что она хотела вскрикнуть, но голос замер у нее в горле.

Каким образом воскресло это страшное прошедшее? продолжал Вильфор: каким образом оно поднялось со дна могилы, из глубины наших сердец, где было схоронено, и явилось, как привидение, чтобы заставить нас краснеть и бледиеть от стыда и от ужасу?

Конечно… случай! сказала Эрминия, тяжело вздохнув. Случай? Нет! нет, случай не существует!

Как же неть? Разве это не случай… роковой, конечно, но случай… Разве это не случай, что Монте-Кристо купил этот дом? разве это не случай, что он перерыл землю и нашел этого несчастного ребенка, бедное, невинное существо, которому я не могла дать даже материнского поцелуя, но которому я отдала много, много слез?

В этом-то и заключается весь ужас того, что мне нужно сказать вам, отвечал Вильфор глухим голосом: нет, Монте-Кристо не отрывал, не находил этого ребенка! Нет, надобно не плакать, надобно трепетать!

Что вы говорите? вскричала Эрминия, вздрогнув и побледнев как смерть.

Я говорю, что Монте-Кристо не мог найти ни сундука ни детского скелета под теми деревьями, потому что там не было ни того ни другого.

Не было ни того ни другого! вскричала баронесса с ужасом, неподвижно уставив глаза на прокурора: не было ни того ни другого! повторила она, стараясь звуком своих слов удержать память и мысли, которые готовы были покинуть ее. - Нет, отвечал Вильфор, опустив голову на руки: нет! тысячу раз нет!…

Но разве вы не там похоронили моего бедного ребенка? Зачем же было обманывать меня? говорите!

Я там похоронил. Но выслушайте, выслушайте меня, и -вы пожалеете обо мне. Я двадцать лет один носил всю тяжесть этой тайны. Теперь и вы должны взять свою долю.

Боже мой!… вы ужасаете меня… Но говорите, говорите! Вы помните эту ужасную ночь, когда вы едва не умерли в той красной комнате. Вы помните, как я уложил в сундук младенца, которого мы считали мертвым…

Мадам Данглар сделала быстрое движение, как будто хотела вскочить, но Вильфор удержал ее за руки.

Мы считали его мертвым, повторил он: я схоронил его. Вы знаете, что потом случилось. Мстительный Корсиканец поразил меня кинжалом в грудь, лишь-только я кончил свое дело. Я упал за-мертво. Потом, пришедши в себя, я с неимоверными усилиями дотащился до вашего порогу. Ваши люди отнесли меня домой и сверх нашего ожидания, сохранили тайну. Рану мою в Париже сочли следствием дуэли. Я прохворал несколько месяцев, ездил на воды. Полагая на-верное, что Корсиканец видел мое дело в саду, узнал что я схоронил и может воспользоваться этим, если не против меня, так против вас, я поспешил уничтожить всякий след, отправился однажды ночью на роковое место, перерыл всю землю кругом в десять раз больше нежели нужно, и ничего не нашел! Поденщик в целый день не перероет столько земли, сколько я перерыл в один час. Я едва не сошел с ума. Корсиканец, очевидно, открыл сундук в надежде найти деньги. Потом я обънскал весь сад, полагая, что разбойник, не нашедии ожиданного, бросил сундук куда-нибудь в угол. Но нигде не осталось ни малейшего следа. Он унес его. Но кчему? зачем? вот чего я не мог понять.

Но вы сами сказали, что он мог воспользоваться этим, как доказательством.

— Доказательством? Но вспомните, что тогда делу уже минул год! Кто станет так долго беречь труп и кто выроет T. LXXIV. - Отд. ИИ.

его, для того чтобы унесть и представить в суд. Показания не так делаются. Нет, нет! тут что-нибудь по-бедственнее, по-ужаснее для нас. Ребенок, может-быть, был жив и убий ца спас его.

Мадам Данглар страшно вскрикнула, вскочила и в свою очередь схватила Вильфора за руки.

Мой ребенок был жив! вскричала она: и вы за-живо похоронили его? О!…

Она была грозна и ужасна в эту минуту.

Почем я знаю? Я говорю вам это, как всякое другое предположение, отвечал Вильфор с неподвижностью взгляда, которая показывала, что этот твердый и хладнокровный человек уже стоял на пределах отчаяния и съумасшествия.

О! мое дитя! мое бедное дитя! вскричала баронесса, упав назад в кресло и платком заглушая рыдания.

Вильфор пришел в себя и понял, что для отвращения `материнской грозы, которая собиралась над его головой, нужно передать баронессе страх, тревоживший его самого.

Вы понимаете, сказал он, что, если это так, то мы погибли. Этот ребенок жив и есть человек, который знает об нем, знает нашу тайну. Монте-Кристо говорит при нас, будто нашли остов ребенка: следовательно, он знает нашу тайну. Боже! Боже правосудный! Боже мститель! шептала мадам

Данглар. Вильфор отвечал глухим стоном.

Но вы не искали этого ребенка? вы не искали? снова спросила баронесса.

О! я искал!… Несколько лет искал. Я употреблял все зависящие от меня средства, судебные и полицейские. Я сделал больше нежели вы можете вообразить, и все напрасно! Ни какого следа.

Ни какого следа! повторила мадам Данглар. Наступило продолжительное молчание. Мадам Данглар ры дала.

— Теперь я снова примусь искать, продолжал Вильфор, кода баронесса утихла: и теперь я найду след. Я узнаю по крайней мере откуда взял эту тайну Монте-Кристо.

Но откуда бы он ни узнал ее, неужели он захочеть вредить нам? Что ему за польза?

О! злоба человеческая глубока! возразил Вильфор: виде ли вы глаза этого человека, когда он говорил с нами?

Нет.

И вы никогда прежде не всматривались в него?

У него, конечно, есть странности, но что ж из этого? Одно только поразило меня вчера. Впродолжении роскошного обеда, которым он угощал нас, он сам ничего не тронул, ни куска в рот не взял.

— Да, да! я приметил это. И если бы я тогда знал, что узнал после, я тоже не взял бы куска в рот. Я подумал бы, что он хочет отравить нас.

И вы видите, что вы ошиблись бы.

— Да, конечно; но, поверьте мне, у этого человека есть какие-нибудь замыслы. Вот почему я хотел видеть вас, говорит с вами. Я хотел предупредить вас, чтобы вы были осторожиее со всеми и в особенности с ним. Скажите мне, прибавил Вильфор, пристально глядя баронессе в глаза: говорили вы кому-нибудь о бывшей нашей связи?

Никогда, никому.

Вы понимаете меня, продолжал он: никому в мире? Понимаю, понимаю, отвечала баронесса, краснея: никому, клянусь вам.

Вы не имеете привычки вечером записывать того, что происходило днем? Вы не ведете журнала?

Нет.

Вы не говорите во сне?

Нет, никогда.

— Ну, хорошо. Теперь я знаю, что мне остается делать. Я узнаю, кто этот Монте-Кристо, откуда и зачем приехал. Я узнаю, откуда он взял нашу тайну.

Эти слова Вильфор произнес с таким выражением, что баронесса невольно затрепетала. Потом он пожал ей руку и почтительно проводил до двери.

Около того же времени, когда эта сцена происходила в кабинете королевского прокурора, к графу Монте-Кристо, тотчас после Данглара, приехал Виконт Альбер де-Морсерф, толькочто воротившийся с матерью из Трепора.

— Ну, расскажите же мне, любезный граф, как у вас было за обедом? кто был? о чем говорили? Все это чрезвычайно интересует меня.

Были Данглары, вы знаете.

— Знаю, я ведь из-за них и уехал с маменькой дышать морским воздухом.

Был Андрей Кавальканти.

А! ваш италиянский принц?

Не станемте преувеличивать. Синьор Андреа дает себе только титул графа.

Дает себе, говорите вы?

Дает себе, говорю я.

Стало-быть он не действительно имеет его?

Почем я знаю! Он себе дает, я ему даю, вы ему даете… Разве это не значит действительно иметь?

Странный вы человек!… Ну, далее.

Что ж далее?

Так Данглар обедал у вас? Обедал.

С графом Андреа Кавальканти?

С графом Андреа Кавальканти и с его отцом, маркизом Кавальканти, и мадам Данглар и с мосьё и мадам де-Вильфор, и с Дебре, и с Морелем, и… еще с кем… да! с Шато-Рено.

Говорили обо мие?

Ни слова.

Тем хуже.

Отчего так? Мие кажется, если о вас забыли, так тем самым исполнили ваше желание.

Я говорю тем хуже, оттого что, если обо мне ничего не говорили, значит тем больше думали.

Почему же так? мадмоазель Данглар вовсе не была у меня. Правда, она могла думать о вас у себя дома.

О! на этот счет я спокоен! Если она думала обо мне, так, вероятно, точно так же как и я об ней.

друга?

Какая трогательная симпатия! Так вы ненавидите друг

Нет, я не ненавижу ее. Но я не желал бы жениться на ней. Когда я подумаю о женитьбе, то всегда мечтаю о вещи невозможной.

О какой же?

О том, что и я, может-быть, найду себе такую же же ну, как отец мой нашел себе.

У Монте-Кристо задрожали веки.

Так ваш отец очень счастлив? спросил он.

Вы знаете мое мнение о матушке, граф, отвечаль, Альбер: это ангел. Посмотрите только как она прекрасна, как она умна. С каждым днем она кажется лучше вчерашнего. Я сейчас приехал из Трепора. Для всякого другого сына провожать мать значит оказывать услугу, исполнять обязанность. А я провел с нею четыре дня с таким удовольствием, с таким наслаждением и так поэтически, как будто бы возил в Трепор волшебницу Маб, или царицу Титанию.

Это отчаянное совершенство, и вы у всех, кто вас послушает, не шутя отбиваете охоту жениться на обыкновенных женщинах.

Вот отчего я запрыгаю от радости в тот день, когда мадмоазель Евгения Данглар приметить, что я ей не пара, потому что у меня едва найдется столько сотен тысяч, сколько у нее миллионов. Я думал-было женить на ней Франца и пустился на романическую проделку, посылал ему самые поэтические описания, для того чтобы он влюбился в прекрасную Евгению заочно. Но Франц остался непобедим. Он не хочет нарушить слова, данного Вильфору.

Вот, именно дружеская преданность! заметил МонтеКристо: уступать другу невесту, которой сам себе не желаешь!

— Кстати, возразил Альбер, улыбнувшись: Франц скоро приедеть… Но вы, кажется, не любите его?

Я? Что вы, любезный виконт! С чего вы взяли, что я не люблю барона дЭпине? Я люблю всех.

И я тоже в числе всех?... Покорно благодарю.

Все различие только в степенях, одного немножко поменьше, другого немножко по-больше. Но возвратимся к барону д'Эпине. Вы говорите, что он скоро приедеть?

— Да, по приглашению Вильфора, который, кажется, помешался на идее женить его на Валентине, точно так же как Данглар помешался на желании сочетать меня законным браком с Евгенией. Видно, что состояние отцов, имеющих взрослых дочерей, одно из самых тягостных состояний, похожее на лихорадку: пульс у них бьется девяносто раз в минуту, покуда они не избавятся от своего бремени,

Но барон д'Эпиие не похож на вас: он, кажется, сносить свою участь терпеливо.

Лучше этого. Он смотрит на это дело серьозно, ходит в белых галстухах и уже говорит о своем семействе. Притом он очень уважает Вильфора.

И не даром, конечно?

Я думаю. Вильфор всегда слыл человеком строгим, но справедливым.

глара.

И вы, я вижу, цените его не так как бедиого Дан

Это, может-быть, оттого что я не принужден жениться на его дочери, отвечал Альбер со смехом.

Послушайте, любезный виконт, возразил Монте-Кристо: ваше чванство решительно выходить из границ.

Да, ваше. Что ж вы не курите? Возьмите сигару. Очень охотно. Но в чем же вы находите мое чванство?

В том, что вы так отчаянно отбиваетесь от женитьбы на дочери Данглара. Помилуйте! предоставьте дело времени. Пусть оно себе идеть само, и, может-быть, случится, что не вы первые возьмете назад свое слово.

О! сказал Альбер, выпучив глаза.

Без-сомнения! Насильно вам не наденуть петлю на шею, будьте уверены. Скажите не шутя: вы в самом деле желаете, чтобы эта свадьба разошлась?

— Ну, так поздравляю вас. Данглар готов дать вдвое, чтобы достигнуть той же цели.

Неужели это счастье не сон? вскричал Альбер, однако ж не мог предупредить, чтобы по лицу не пробежала тень: неужели это правда? Но что ж за причина?... Неужели Данглар имеет причины?...

А-га! вскричал Монте-Кристо: вот она, тщеславная и эгоистическая натура человеческая! Вот он, человек, который топором рубит самолюбие другого, и вскрикивает, когда его собственное самолюбие уколять булавкой.

Нет! но мне кажется, что Данглар…

Должен быть в восторге от вас, не правда ли? Ну, Данглар человек безвкусный, это известно, и он еще более восхищается другим.

Кем же?

Не знаю. Смотрите сами, примечайте, схватывайте наме ки на-лету и пользуйтесь ими.

.'

— Хорошо; я понимаю. Но послушайте, граф, маменька…

нет, виноват, отец мой вздумал дать бал.

Если бы и не были, графине стоит захотеть и летние балы войдут в моду.

Не дурно. Так у нас будет бал. Не потрудитесь ли пригласить синьоров Кавальканти?

Когда будет ваш бал?

В субботу.

Старик Кавальканти в пятницу уезжает.

Ну, так молодой Кавальканти останется. Привезите его к нам.

Послушайте, виконт, ведь я не знаю его.

Вы не знаете его?

Нет. Я видел его в первый раз три или четыре дня назад и не отвечаю за него.

Я, это дело другое. Мие рекомендовал его один почтенный аббат, который сам мог поддаться обману. Пригласите его сами и прекрасно. Но не требуйте, чтобы я представил его вам. Если он потом женится на мадмоазель Данглар, вы обвините меня в проделках и пожалуй еще вздумаете драться со мной. Впрочем, я еще не знаю, буду ли сам.

ствие.

Где?

На вашем балу.

Отчего же вам не быть?

Во-первых, оттого что вы еще не пригласили меня. Как не пригласил? Да я нарочно затем приехал!

О! вы очень любезны; но может встретиться препят

— Когда я вам скажу одну вещь, вы будете так милы, что пожертвуете всеми препятствиями.

— Говорите.

Маменька просит вас.

Графиня де-Морсерф? спросил Монте-Кристо, и веки у него опять дрогнули.

— Послушайте, граф, продолжал Альбер: я должен вам сказать, что маменька говорит со мною откровенно и если вы не чувствовали ни какого электрического потрясения в симпатических нервах, то это значить, что у вас таких нервов вовсе не имеется, потому что мы в эти четыре дня ни о чем больше не говорили кроме вас.

Вы говорили обо мие? О! это, просто, учтивость!

— Ни сколько. Мы действительно большею частию говорилио вас, и это не удивительно, потому что вы живая задача.

О! неужели я также задача и для вашей матушки. Я считал ее слишком рассудительною, для того, чтобы давать полет своему воображению.

Вы проблема, вы задача для всех, любезный граф, задача принятая, но неразрешенная. Вы всегда останетесь в состоянии загадки; на этот счет вы можете быть спокойны. Маменька, не знаю почему, все удивляется, что вы так молоды. Графиня Г***, которую вы знали в Риме и которая недавно приехала в Париж, называет вас лордом Рутвеном, а маменька принимает вас за Кальидстро или за графа Сен-Жермена. Когда вы будете у нас, поддержите се в этом мнений. Это вам не трудно будет: вы обладаете философским камнем одного и умом другого.

Благодарю вас, что предупредили; отвечал граф улыбаясь: я постараюсь быть достойным этих предположений. Так вы приедете в субботу?

Если графиня де-Морсерф просит… Вы любезнейший человек.

А Данглар?

Данглар уже получил тройное приглашение. Мы стараемся также залучить великого судью, Вильфора, но отчаяваемся. Не должно отчаяваться ни в чем, говорит пословица. Вы танцуете, граф?

Я?

Да, вы. Разве это было бы удивительно, если б вы тапцовали?

Нет. Но я не танцую.

Маменька тоже никогда пе танцует. Так вы будете раз говаривать. Ей так хочется потолковать с вами! В самом деле?

Честное слово. И я объявляю вам, что вы первый чело век, на которого мать моя обращает такое внимание.

Альбер взял шляпу и встал. Граф проводил его до дверей.

Меня совесть немножко мучить, сказал Морсерф, остаповившись на пороге.

Я был нескромен. Мне не следовало говорит вам о Дангларе:

Напротив, говорите мне еще, говорите всегда, но в том

— Кстати, когда приедет барон д'Эпине? спросил МонтеКристо.

— Тотчас, когда приедут маркиз и маркиза де-Сен-Меран.

Привезите, его ко мне, когда он будет в Париже. Хотя вы и полагаете, что я не люблю его, однако ж я очень желаю видеть его. Вы мне доставите большое удовольствие.

— Хорошо. Ваше приказание будет исполнено. - До свидания.

Через минуту потом к графу явился Бертуччьо.

— Ну, что? спросил граф.

— Она была в судебной палате.

— Долго пробыла?

Потом поехала домой, до половины дороги в наемной карете, а там в своей.

— Хорошо. Теперь, синьор Бертуччьо, я дам тебе совет. Поезжай в Нормандию, на ту мызу, о которой я тебе говорил. Бертуччьо поклонился, и, как желания его совершенно согласовались с этим советом, то он отправился в тот же вечер. Де-Вильфор сдержал слово баронессе Данглар и себе. Он старался разведать, каким образом граф Монте-Кристо мог узнать историю отёльского дому. Он в тот же день написал к де-Бовилю, бывшему инспектору темниц, который, будучи повышен, занимал значительное место в тайной полиции. ДеБовиль через два дня, в записке, сообщил следующие све

дения:

«Человек, который называется графом Монте-Кристо, коротко знаком лорду Вильмору, богатому Англичанину, который иногда бывает в Париже и в настоящее время также проживает в столице. Его знает также италиянский аббат, Буссони, который на Востоке очень прославился многими благодеяниями. «Лорд Вильмор живет в улице Фонтен-Сен-Жорж. Это один из английских туристов, которые проживают свои имения в путешествиях. Он нанимает квартиру с мебелью; проводит в ней часа два в день, а ночует очень редко. Одна из главных его странностей состоит в том, что он никогда не хочет говорит по-французски, хотя пишеть очень правильно.

«Аббат Буссони живет позади больницы Saint-Sulpice, в маленьком двух-этажном доме, совершенно один, со своим слугой, который исполняет все должности, следовательно, и должность привратника. Дома аббат проводит все время посереди груды книг и рукописей в своей библиотеке, которая составляет главный покой во всем дом. По простоте и малочисленности старой мебели видно, что он очень мало заботится об удобствах жизни. Дома он никогда не обедаєть. На стук в дверь с улицы, отворяется сперва небольшая форточка, через которую выглядывает слуга, и если лицо посетителя ему не понравится, или если оно незнакомо, он отвечает, что аббата нет дома, или вовсе нет в Париже, чем многие и довольствуются, потому что аббат действительно очень часто путешествуеть и бывает в отлучке довольно долго. Но где бы он ни находился, в Париже или в Каире, привратник через форточку всегда раздает бедным щедрую милостыню.»

На другой день, после-того как королевский прокурор получил эти драгоценные сведения, какой-то человек вышел из извощичьего фиакра, на углу улицы Феру, подошел к небольшому дому с темно-зеленою дверью и, постучавшись, спросил аббата Буссони.

Аббат съутра ушел со двора, отвечал привратник через форточку.

— Этого ответу мне мало, возразил посетитель: я послан от особы, для которой люди всегда бывают дома. Отдай господину аббату вот эту карточку и этот пакет.

слуга.

Но я уже сказал вам, что его дома нет, повторил

Так отдай, когда вернется. Будет ли он дома нынче вечером, часов в осемь?

В осемь часов будет пепременно… если только не будет занять: когда он работает, то это всё-равно, что его дома пет.

— Я прийду в осемь часов.

— Хорошо, я скажу. Посетитель удалился. В назначенный час он опять приехал в том же самом фиакре, но на этот раз остановился уже не на углу улицы, а у самого дому. Он постучался. Темнозеленая дверь отворилась. По вежливости слуги посетитель приметил, что письмо произвело желанное действие.

У себя господин аббат? спросил он.

У себя, занимается, однако ожидает вас, отвечал слуга и проводил незнакомца.

Посереди библиотеки стоял стол, которого поверхность, заваленная книгами, была облита ярким светом лампы с широким бумажным колпаком, тогда как вся комната оставалась в полумраке. За столом сидел человек в костюме аббата и в капюшоне, под которым прятались ученые головы средних веков. Он встал.

— - Я имею честь говорит с господином аббатом Буссони? спросил посетитель.

— Да, сударь, отвечал аббат:: а вы тот господин, которого де-Бовиль посылает ко мне по требованию префекта полиции?

— Да, отвечал посетитель с некоторым смущением.

Аббат поправил большие очки, которые закрывали ему не только глаза, но и виски, и снова усевшись на свое место, указал посетителю единственный порожний стул, на противопо ложном конце стола.

Что вам угодно? сказал аббат с самым резким италиянским произношением.

Возложенное на меня поручение, отвечал посетитель, ударяя на каждом слове, как будто с трудом выговаривал: есть такое поручение, для которого нужно было большое довеpie, как к исполнителю, так и к тому, у кого его надле жить исполнить.

Аббат поклонился.

— Да, продолжал посетитель: ваше прямодушие, господин аббат, так известно префекту полиции, что он, по своей обязанности хранителя общественной безопасности, желает узнать от вас нечто такое, что очень близко касается этой безопасности. Мы надеемся, господин аббат, что ни связи дружбы и ни какие человеческие отношения не помешают вам открыть правосудию все, что вы знаете.

Лишь бы дело, о котором вы говорите, не касалось моей совести, отвечал аббат: вы знаете, что я, по званию моему, могу знать вещи, которые должны оставаться между мною и Богом, во имя Которого и слушаю исповедь. Таких тайн я не въправе открывать человеческому правосудию.

О! будьте спокойны, господин аббат, возразил посетитель: мы во всяком случае пощадим вашу совесть.

Тут аббат прижал бумажный колпак лампы на своей стороне, так, что он приподнялся на противоположной, и яркий свет ударился прямо в лицо гостя.

— Извините, господин аббат, сказал тот, встревожившись: свет ужасно режет мне глаза.

Аббат оправил бумажный колпак.

— Продолжайте, сказал он.

Так я приступлю прямо к делу. Вы знаете графа Мон те-Кристо?

То есть, синьора Дзакконе, вы разумеете? Дзакконе!... Так разве его зовуть не графом Монте-

Кристо?

звание.

Монте Кристо — титул по владению, а не фамильное про

Ну, хорошо; не станем рассуждать о словах. Если Монте-Кристо и синьор Дзакконе одно лицо…

— Совершенно одно.

Так будем говорит о синьоре Дзакконе. Извольте.

Вы знаете его?

Очень коротко.

Кто он?

Он сын богатого мальтийского кораблехозяина.

Да, это нам известно: это так говорять. Но вы понимаете, что полиция не может удовольствоваться только тем, что говорят.

Однако ж, возразил аббат с простодушною улыбкой: когда то, что говорять, правда, то все, кажется, должны этим удовольствоваться, и полиция так же как и все. А вы уверены в том, что говорите?

Как! уверен ли я?

— Заметьте, господин аббать, что я ни сколько не сомие ваюсь в вашей правдивости. Я только спрашиваю, уверены ли вы?

Я знал отца Дзакконе. A!

— Да, и будучи мальчиком, я не раз играл с моло дым Дзакконе на корабельной верфи его отца.

слово.

Но откуда же этот графский титул?

Вы знаете, что титулы покупаются. В Италин?

И во многих других странах.

И богатства его, говорять, огромны?...

Что до этого касается… именно огромны. Это настоящее

Сколько, вы полагаете, он имеет?

Да я думаю, около полутораста или двух-сот тысяч до ходу есть.

А! вот это резонно! Но говорили о трех или четырех миллионах.

Двести-тысяч доходу доказывают ровно четыре миллиона капиталу.

Но говорили о трех или четырех миллионах доходу. О! это невероятно.

Конечно, невероятно. А вы знаете остров Монте-Кристо? Разумеется. Его знает всякий, кто приезжал во Францию морем из Палермо, Неаполя или Рима. Бдешь мимо. Это, говорять, очаровательное место?

— Просто, голая скала.

— Длячего же Дзакконе купил эту скалу?

Для того чтоб быть графом Монте-Кристо. Чтоб быть графом в Италии, нужно иметь графство.

А вам известно как Дзакконе провел молодость?

Который? Отец?

Нет, сын.

Об этом я ничего не могу сказать. Я знал его в детстве и потом на долгое время совершенно потерял из виду.

Он был в военной службе?

Служил, кажется.

В какой?

Кажется, во флоте.

Не вы его духовник?

— Нет; он, кажется, лютеранин.

Как, лютеранин?

Я говорю, что мне так кажется. Я не утверждаю. Впрочем, я полагал, что во Франции господствует веротерпи мость.

Без-сомиения. Мы теперь и не занимаемся верованиями синьора Дзакконе, а поступками его. Именем господина префекта полиции приглашаю вас сказать, что вы знаете в этом отношении.

Он слывет за человека очень благотворительного. Наш святейший отец папа пожаловал его кавалером ордена Спасителя. Это почет, которого удостоиваются только князья. Дзакконе оказал важные услуги христианам на Востоке. Сверх того он имеет пять или шесть орденов, которые также получил за услуги, оказанные разным государям и государ

ствам.

И он носит их?

Нет; но он гордится ими. Он всегда говорил, что глубоко уважает награды, данные благодетелям человечества.

У него есть друзья?

Есть, потому что его друзья

И нет врагов?

— Есть только один.

Кто же это?

— Лорд Вильмор.

Где он теперь находится? В Париже.

все, кто его знает.

Он может сообщить мне какие-нибудь подробности?

— О, конечно! Он был в Индии в одно время с Дзак коне.

А где он живет, вы не знаете?

Где-то около Шоссе д'Антена. Номера дому не знаю. Вы знакомы с этим Англичанином?

Я люблю Дзакконе, а он ненавидит его. Поэтому мы с ним не ладим.

А не знаете ли вы: граф Монте-Кристо нынче в первый раз приехал во Францию или бывал и прежде?

О! на это я могу отвечать решительно. Нет, он никогда прежде не бывал здесь и потому, с полгода назад, просил меня доставить ему некоторые сведения. Я, с своей стороны, не знал паверное, когда опять приеду в Париж, и потому адресовал к нему синьора Кавальканти.

Андрея?

— Нет, магора Бартоломео, старика.

— Хорошо. Теперь мне остается спросить вас только об одной вещи и я прошу вас именем чести, человечества и религин, отвечайте мне откровенно.

— Спрашивайте.

Вы знаете, с какою целью Монте-Кристо купил дом в Отёле?

— Конечно; он сказыван.

С какою же?

— Для того, чтобы основать там больницу ума лишенных в роде той, которую барон Пизани основал в Палермо. Вы. знаете это заведение?

— Да, по слухам знаю.

— Превосходное заведение!

И, сказав это, аббат встал и поклонился, как человек, который дает заметить, что желает продолжать свои прерванные занятия.

Посетитель понял это желание, и притом не находя больше вопросов, тоже встал. Аббат проводил его до дверей.

Вы раздаете щедрую милостыню, сказал посетитель, остановившись на пороге: и хотя вы, как слышно, богаты, однако же я осмелюсь предложить вам небольшую сумму для ваших бедных. Вы примете, господин аббат.

Покорно вас благодарю, отвечал аббать: я желаю, чтобы добро, которое я делаю, было мое собственное,

— Однако ж…

— Нет, сударь, это решение непоколебимое. Впрочем, ищите и обрящете. Увы! на пути всякого богача множество встречной нищеты.

Посетитель поклонился и вышел.

Фиакр отвез его прямо в дом королевского прокурора. Через час потом, тот же самый человек, в том же Фиакре, отправился в улицу Фонтен-Сен-Жорж и остановился перед номером пятым. Тут жил лорд Вильмор, который, вследствие предварительной записки, назначил полицейскому чиновнику свидание в десять часов вечера. Чиновник явился десятью минутами раньше и ему сказали, что лорд Вильмор, олицетворенная точность, еще не воротился домой, но непременно воротится ровно в десять часов. Просили подождать

в гостиной.

Гостиная лорда Вильмора не представляла ничего особенного: она была такая, как обыкновенно бывают гостиные в квартирах, которые отдаются с мебелью. Серые обои, мебель обитая красным драдедамом с черными узорами; на камине две модные севрские вазы; столовые часы с амуром, который натягивает лук; зеркало из двух кусков; две гравюры Гомер, который несеть своего вожатого на плечах, и Велисарий с мальчиком, который просит милостыню. Освещалась она лампою с матовым стеклом, так, что этот полусвет, казалось, был приготовлен нарочно для глаз полицейского чи

новника.

Часы пробили десять. С последним ударом дверь отворилась, и лорд Вильмор вошел.

Это был человек высокого росту, с редкими, рыжими бакенбардами, бледный и очень белокурый. Одет он был со всею английскою странностью: синий фрак с светлыми пуговицами, высоким воротником и длинными узкими фалдами, как носили в 1811 году; белый жилет; нанковые панталоны, на три дюйма короче нежели нужно и притянутые узкими штрипками, чтобы не взлезли до колен.

Первым словом его было:

Вы знаете, сударь, что я не говорю по-французски. Я знаю, по крайней мере, что вы не любите говорит на нашем языке, отвечал посетитель.

Однако ж, вы можете говорит на нем, продолжал лорд Вильмор: я хотя не говорю, однако ж понимаю по-французски. А я, возразил посетитель по-английски: довольно хорошо знаю английский язык, для того чтобы поддержать разговор. И так не извольте беспокоиться, милорд.

Хоо! произнес лорд Вильмор с такою интонацией, ко торая свойственна только Британцам самой чистой крови. Полицейский чиновник подал лорду Вильмору письмо от префекта полиции, которое тот прочитал с совершеннейшею английскою флегмой.

Понимаю, сказал он прочитавши: понимаю очень хорошо. Начались расспросы совершенно в том же роде, как и у аббата Буссони. Но только лорд Вильмор, в качестве врага графа Монте-Кристо, был не так осторожен, как аббать: он рассказывал гораздо подробиее; рассказал всю историю молодости Дзакконе, который, по его словам, десяти лет отъроду вступил на службу к одному из мелких владельцев

!

Индин, которые воюют с Англиєй. Там он, Вильмор, встретил его в первый раз, в сраженин. Дзакконе был захвачен в плен, отправлен в Англию, посажен на понтоны и бежал оттуда. Тогда пачались его путешествия, любовные похождения и дуэли. Потом Греки восстали за свою независимость. Он служил у Греков. В это время оп открыл в горах Фессалин серебряный рудник, но никому не сказывал об этом открытин. После паварииской битвы, когда греческое правительство утвердилось, он выпросил у короля Оттона привилегию на разработку открытого рудника, и оттуда пошло все его богатство, которое составляет миллиона полтора или два доходу; но оно может вдруг уменьшиться, как-скоро рудник ис

тощится.

Но вы не знаете, зачем он приехал во Францию? спро сил чиновник.

— Он намерен пуститься в спекуляции на железные дороги, отвечал лорд Вильмор. Сверх-того, будучи искусным химиком и отличным физиком, он изобрел нового роду телеграф, который хочеть ввести в употребление.

Сколько он проживает в год? спросил чиновник. О! пять или шесть сот тысяч Франков, не больше: он скуп.

Очевидно было, что это у лорда Вильмора говорила ненависть: не будучи в состоянии сказать ничего дурного о графе в других отношениях, он старался представить его скрягой.

Вы знаете что-нибудь об его отёльском доме?

— Да, конечно.

Что же вы знаете?

То есть, вы хотите знать, зачем он купил его? Да.

— Разумеется затем, что граф спекулятор и непременно когда-нибудь должен разориться на предприятиях и утопиях. Он утверждает, что в окрестности его дома, в Отёле, должен быть минеральный ключ, который может соперничествовать с водами баниерскими и котретскими, и хочет устроить купальню, бадгаус, как говорят Немцы. Он уже два или три раза перерыл весь свой сад, чтобы найти этот дивный источник, но напрасно. Вот, увидите, скоро он примется откупать соседние владения. Пусть себе, пусть! Я надеюсь, что он непременно разорится: если не от железных дорог и электрических телеграфов, так уж наверное от минераль

пых ключей. Я уж воображаю, как его миллионы разлетаются паром.

Зачто же вы его так не любите? спросил посетитель. За что? За то, что он проездом через Англию обольстил жену моего короткого приятеля.

Но если вы ненавидите его, отчего же вы не ищете случая отомстить?

Я уже три раза дрался с ним, отвечал Англичанин: раз на пистолетах, другой на шпагах, третий на эспадронах.

И результатом этих дуэлей было?...

В первый раз он прострелил мне руку, во второй проткнул брюхо, а в третий нанес вот эту рану.

И Англичанин отворотил крепко накрахмаленный воротник рубашки, который подпирал ему уши, и показал на шее красный рубец недавней раны.

Я так ненавижу его, продолжал лорд Вильмор, что он непременно должен умереть от моей руки.

Но вы, кажется, избрали не совсем надежный путь, чтобы достигнуть этой цели, заметил гость.

Хоо! возразил Англичанин: я каждый день езжу стрелять в цель, а через день у меня бывает фехтовальный учитель. Больше нечего было расспрашивать. Полицейский чиновник встал и откланялся. Лорд Вильмор отвечал совершенно английским, тугим поклоном.

Когда дверь затворилась за посетителем и колеса фиакра застучали по мостовой под окнами, Англичанин ушел в свою спальню и там в полминуты вынул вставную челюсть, сбросил белокурый парик, рыжие бакенбарды и наклейной рубец, и освободил черные волосы, бледное лицо и жемчужные зубы графа Монте-Кристо.

Правда, что и в извозчичьем фиакре в дом королевского прокурора воротился сам Вильфор. Этот двойной визит несколько успокоил его; он не узнал ничего важного, однако ж и ничего такого, что могло бы увеличить тревогу. Из этого последовало, что он в первый раз после обеда в Отёле проспал ночь довольно спокойно.

Настала суббота, в которую назначен был бал у графа Морсерфа. Утром, до полудня, была сильная гроза. В десять часов вечера в саду графа темная зелень больших деревьев ръзко отделялась от ясной лазури, усеянной золотыми звездами. В залах нижнего этажа гремела музыка и крутился вихрь вальса и галопа, между тем как слуги на широком лугу накрывали стол, по распоряжению хозяйки, которая долго не решалась на выбор между крытою галереей и открытым небом. Но ясная погода и золотые звезды наконец взяли верх. Аллеи сада осветились разноцветными фонарями; стол уставили множеством свеч и цветов в дорогих вазах. Отдав последние приказания, Мерседа воротилась в залы в минуту самагө сильного приливу гостей.

Мадам Данглар, встревоженная последними приключениями, сначала не решалась-было явиться на этом бале, но накануне ее карета встретилась с каретою королевского прокурора. Вильфор сделал знак и экипажи съехались. Через дверцы произошел следующий разговор:

Вы будете у Морсерфов?

Нет, я нездорова.

Напрасно, возразил прокурор с значительным взгля дом: вам очень не мешает быть там.

Вы думаете?

Да.

В таком случае, буду.

И кареты разъехались в разные стороны.

И так мадам Данглар явилась не только цветущая собственною красотой, но еще ослепительная от роскоши. Альбер тотчас подошел к ней на встречу, сказал приличное количество комплиментов насчет наряда и предложил руку, чтобы отвести на место.

Потом Альбер оглянулся.

Вы ищете моей дочери? спросила баронесса с улыбкой. - Да. Неужели вы так жестоки, что не привезли ее?

— Успокойтесь, она встретила мадмоазель де-Вильфор и взяла ее под руку. Вот они идут. Обе в белых платьях. У одной букет камелий, у другой букет незабудок… Но скажите, пожалуйста…

А вы кого ищете? спросил Альбер с улыбкой. У вас сегодня не будет граф Монте-Кристо?

— Семнадцать! отвечал Альбер.

Что вы хотите этим сказать? спросила баронесса с уди влением.

Я хочу сказать, что дело идет хорошо и что вы семнадцатая особа, которая сегодня спрашивает о графе Монте-Кристо. Он хорошо успевает в свете; я поздравляю его…

И вы всем даете такой же ответ как мие?

Ах! виновать. Я не отвечал вам. Успокойтесь, баронесса: модный человек будет сегодня у нас: мы принадлежим у него к числу привилегированных.

Молодой человек подвел баронессу к своей матери, а сам подошел к мадам де-Вильфор, которая смотрела на него с явным желанием поговорит.

Я готов держать заклад, что знаю, о чем вы хотите спросить меня! сказал он, подходя.

— Неужели? возразила прокурорша.

Вы сознаетесь, если я угадаю?

Извольте.

Вы хотели спросить, приехал ли или приедет ли граф Монте-Кристо.

Вовсе нет. Я хотела спросить, не получали ли вы известий от Франца.

Получил, вчера.

Что он пишеть?

Что отправляется в дорогу в одно время с письмом.

— Хорошо. Теперь о графе…

Приедет, будьте спокойны.

А вы знаете, что у него есть другая фамилия кроме Мон те-Кристо?

Пет, не знаю.

Монте-Кристо титул по имению. По фамилии, его зовут

Дзакконе.

Может быть.

Он Мальтисц.

Тоже может быть.

Сын кораблехозяина.

О! да вам бы следовало рассказывать эти вещи во все услышание. Вы имели бы величайший успех.

Он служил в Индии, разработывает серебряный рудник в Фессалин и приехал в Париж, чтобы основать заведение минеральных вод в Отёле.

О! вот новости, так новости! Вы позволите мие повторять их?

— Можете, но по-немножку, по одной, и не говорите, что уз нали от меня.

Отчего так?

— Оттого, что это почти перехваченная тайна.

Вчера вечером, у префекта полицин. Вы понимаете, что Париж не мог не взволноваться при виде этой необычайной роскоши, и полиция сочла нужным разведать…

— Хорошо! Недостает только, чтобы графа арестовали как бродягу, зато что он слишком богат.

Да, право, это могло бы случиться, если бы известия пе были так выгодны.

Бедный граф! А знает ли он об опасности, которой подвергался?

Не думаю.

В таком случае из человеколюбия надобно уведомить его. Я испремепно скажу ему, как-скоро он приедеть.

В эту минуту красивый молодой брюнет, с черными усами и прекрасными блестящими глазами, вежливо поклонился мадам де-Вильфор. Альбер подал ему руку.

Позвольте, мадам де-Вильфор представить вам капитана Максимилиаца Мореля, сказал он обращаясь, к ней же: один из лучших и храбрейших наших офицеров.

Я уже имела удовольствие видеть капитана у графа Монте-Кристо, холодно отвечала мадам де-Вильфор и отвернулась. Этот ответ и в особенности тон, с которым он был произнесен, стеснил сердце бедного Мореля. По его ожидало вознаграждение: обернувшись, он увидел в дверях соседней залы прекрасное беленькое личико, которого большие голубые глаза были устремлены на него, хотя и без видимого выражения, между тем как букет незабудок медленно поднимался к губам.

Приветствие это было так хорошо понято, что Морель точно так же медленно поднес к губам свой носовой платок и об живые статуи, отделенные друг от друга пространством залы, на мгновение забыли всю окружавшую их толпу, однако ж мрамор лиц не изменял сильному и согласному биению их сердец. Они могли бы долго простоять таким образом и никто не заметил бы этого, потому что в эту минуту приехал граф Монте-Кристо.

Мы уже говорили, что граф обладал свойством привлекать всеобщее внимание везде, где бы ни появлялся, и привлекала, конечно, не одежда, которая разумеется всегда была чрезвычайно изящна и чрезвычайно проста, и даже не красота лица и стана, хотя и они сами по себе уже были примечательны. Черные волнистые волосы, спокойное, чистое лицо, глубоко задумчивый взгляд и редкая тонкость очертаний рта, к которому удивительно шла надменная улыбка, все это могло уже привлечь взор. Но все это можно найти и у других: могут быть люди даже красивее его, но у него все имело какое-то особенное значение, особенную важность. Привычка к полезной мысли придавала всем чертам его, выражению лица и даже самому мамейшему телодвижению, какую-то особенную гибкость и вместе несравненную твердость, решительность. Впрочем, все это, может-быть, становилось очень заметным и потому еще, что заключало в себе таинственную историю, позолоченную огромным богатством.

Оп, под целою массою взглядов, обмениваясь па пути приветствиями во все стороны, медленно подходил к графине де-Морсерф, которая в зеркале увидела, как он вошел, успела приготовиться и приняла его почтительный поклон с приветливою улыбкой.

Вероятно, она ожидала, что граф скажет что-нибудь, а оп, с своей стороны, конечно, ожидал, что она первая заговорит. Но оба молчали; так обыкновенные мелочи казались обоим пошлыми и недостойными. Граф, после поклона, тотчас обратился к Альберу и пошел с ним далее.

Через несколько минут Монте-Кристо почувствовал, что кто-то положил руку па его плечо. ним стоял Данглар.

Он обернулся. Перед

Зачем вы называете меня бароном, отвечал банкир: вы знаете, что я не дорожу моим титулом, неправда ли?

— Разумеется, отвечал Альбер, потому что если бы я не был виконт, я был бы ничто; тогда қак вы можете пожертвовать своим титулом барона и всё-таки останетесь миллиопером.

Хорошо сказано, возразил Данглар: и этот титулъя, действительно, считаю самым лучшим.

К-несчастию, однако ж, заметил Монте-Кристо, никто не может поручиться, что останется на всю жизнь миллионером, так, как люди остаются на всю жизнь баронами, графами, перами Франции и академиками. Пример - миллионеры Франк и Пульман, в Франкфурте, которые нынче обанкрутились.

— Неужели? вскричал Данглар, побледиев.

— Могу вас уверить. Я сегодня вечером получил известие, через нарочного курьера. У меня было около миллюна в этом доме; но будучи во-время предупрежден, я, с месяц тому назад, вытребовал свои деньги.

Ах, Боже мой! а у меня есть их векселя на двести тысяч Франков!

— Ну, так вы теперь знаете: их подпись стоит пять за сто.

Да! Знаю, но слишком поздно! Я уже заплатил деньги. О! значить, еще двести тысяч пошли вслед за…

Ст! перебил Данглар: не говорите же об этих вещах… в особенности перед молодым Кавальканти, прибавил он шопотом, и потом с улыбкою обратился к молодому человеку.

Морсерф пошел поговорит с матерью. Данглар обратился к Андрею Кавальканти. Монте-Кристо на-минуту остался один. Жар в комнатах чрезвычайно усилился. Слуги ходили взад и вперед с плодами и мороженым на больших подносах. Монте-Кристо утирал платком лицо, орошенное потом, однако ж отступил, когда перед ним явился поднос. Он не хотел ни чем освежиться.

Мерседа не спускала глаз с графа. Она приметила движение, с каким он отступил от подносу.

Заметиль ли ты, Альбер?... спросила она.

— Что, маменька?

Заметил ли ты, что граф Монте-Кристо никогда не со глашался принять приглашение на обед у нас?

Да, но он завтракал у меня. За этим завтраком он, так-сказать, вступил в парижский свет.

У тебя еще не значит у нас, возразила Мерседа: с тех пор как он здесь, я наблюдаю за ним.

Он еще ничего не взял.

— Граф чрезвычайно умерен к пище.

Мерседа печально улыбнулась.

— Подойди к нему, сказала она, и при первом подносе, ко торый явится, настаивай.

— Для чего?

— Сделай мне это удовольствие, Альбер.

Альбер поцеловал у матери руку и через минуту очутился подле графа. Когда мимо их проходил слуга с подносом, Мерседа видела, как Альбер убеждал графа, сам взял мороженого и поднес, но Монте-Кристо решительно отказался. Альбер воротился к матери. Она была очень бледна. - Ну, что? сказала она: видишь, он отказывается.

Да; но почему это так занимает вас?

— Ты знаешь, Альбер, что у женщин бывают свои странности. Мие было бы чрезвычайно приятно видеть, что граф скушает у меня что-нибудь, хоть бы одно гранатовое зерно. Впрочем, может-быть, он еще не свыкся с французскими обычаями… может-быть, он не находить вещей, которые любить.

О, нет! я видел, как он в Италин ел все, что попадалось. Он, вероятно, сегодня нерасположен. Притом, прибавила Мерседа, проживши долгое время на Востоке, он, может быть, легче других переносит жар. Мерседа вышла из залы и через минуту потом решетчатые ставни в окнах отворились. Окна уже прежде были отворены. В рамах явился иллюминованный сад и великолепно накрытый стол. Танцовавшие, игравшие и беседовавшие гости вскрикнули от радости и жадно принялись вдыхать прохладный воздух, который волнами вливался в раскаленную атмосферу комнат. Мерседа снова явилась и прямо подошла к группе, в которой сидел ее муж.

Не угодно ли пройтись по саду, господа, кто не занят игрою, сказала она: здесь так душно!

О! мы одни не пойдем в сад, графиня! вскричал один старый генерал, который лет тридцать назад слыл большим любезником.

Мерседа, угадав, что последует какая-нибудь любезность, не дала ему кончить и возразила:

Мы не отстанем. Я первая подам пример. Граф, сделайте мне честь, пожалуйте вашу руку, прибавила она, быстро обратившись к Монте-Кристо.

Тот чуть не зашатался от этих простых слов. Потом он взглянул на Мерседу. Это мгновение, короткое как молния, показалось ей однако ж целою вечностью: столько Монте-Кристо вложил мыслей в один этот взгляд.

Он подал руку. Мерседа оперлась или, лучше сказать, чутьчуть опустила на нее кончики пальцев и оба сошли с крыльца, уставленного цветами.

За ними с шумным весельем теснилась целая толпа. Графиня де-Морсерф с своим кавалером пошла под зеленый свод липовой аллеи, которая вела в теплицу.

она.

В залах было очень жарко, неправда ли, граф? сказала

— Да, графиня; и ваша мысль открыть окна и двери — прекрасная мысль.

Оканчивая эти слова, Монте-Кристо приметил, что рука граФини вздрогнула на его руке.

Но вам, продолжал он, в этом легком платье и с воздушным шарфом па шее, кажется, будет холодно?

— Знаете, куда я вас веду, граф? спросила Мерседа, не отвечая на его замечание.

— Нет, графиня, отвечал он: но вы видите, что я не сопротивляюсь.

В теплицу, которую вы видите в конце этой аллеи, ска зала она.

Граф посмотрел на нее; но она молча продолжала идти далее. И он ничего не сказал.

Они пришли в стеклянное здание, наполненное роскошными плодами юга и востока, для которых искусно размеренная температура печей заменяла часто неверное и слабое западное солнце. Мерседа оставила руку графа и пошла сорвать кисть винограду. - Неугодно ли, граф? сказала она с такою грустною улыбкой, что можно было бы приметить, как на глазах зарождались слезы: я знаю, что наш виноград не может сравниться с вашим сицилийским и кипрским, но вы будете снисходительны к нашему бледному солнцу.

Монте-Кристо поклонился и отступил на шаг.

сом.

Вы мне отказываете? спросила Мерседа дрожащим голо

— Графиня, отвечал он, я покорно прошу извинения; но я никогда не ем винограду.

Мерседа уронила грозд и вздохнула.

На ближней шпалере висел великолепный, спелый персик. Мерседа сорвала его.

Так возьмите это, сказала она.

Монте-Кристо точно так же поклонился и отступил.

— О! тоже! сказала она таким прискорбным тоном, в котором очевидно подавлялось рыдание: право, мне не счастли вится.

Последовало продолжительное молчание. Персик, так же как и виноград, упал на песок.

— Граф, сказала наконец Мерседа, устремив на него умоляющий взор: у Арабов есть трогательный обычай, по которому люди становятся на век друзьями, если разделят хлеб-соль под одною кровлей.

Я знаю этот обычай, графиня, отвечал Монте-Кристо: но мы здесь во Франции, а не в Аравии. Во Франции вечная дружба не хранится и разделить хлеб-соль ничего не значить.

— Но, наконец, сказала графиня трепеща всем телом, не спуская глаз с глаз Монте-Кристо и почти судорожно схватив обеими руками его руку: ведь мы друзья, неправда ли?

Кровь прилила к сердцу графа. Он побледнел как смерть. Потом, поднявшись от сердца к голове, кровь зарумянила щеки, и глаза его несколько секунд блуждали, как у человека, у которого кружится голова.

— Разумеется, мы друзья, графиня, отвечал он наконец: почему же нам не быть друзьями!

Тон его был так далек от того, какого желала Мерседа, что она отворотилась, чтобы освободить вздох, который похо дил на стон.

Благодарю, сказала она.

Они вышли из теплицы и обошли сад, не говоря ни слова. Граф, сказала вдруг Мерседа после безмолвной прогулки: правда это, что вы так много путешествовали, так много страдали?

— Правда, графиня: я много страдал! отвечал Монте-Кри сто.

вался.

Но теперь вы счастливы?

Без-сомнения: никто, кажется, не слыхал, чтобы я жало

И это настоящее счастье делает душу вашу кроткою? Мое настоящее счастье равняетея моему прошедшему бедствию, отвечал граф.

Вы женаты? спросила графиня, помолчав.

Я! женат! возразил Монте-Кристо, вздрогнув: кто вам это сказал?

Никто; но вас видели несколько раз в театре с молодою и прекрасною дамой.

Это невольница, которую я купил в Константинополе; княжеская дочь, которую я сделал своей дочерью, потому что у меня нет другой привязанности в мире.

Как же вы можете жить таким образом, не имея ничего, что привязывало бы вас к жизни?

Это не моя вина, графиня. В Мальте я любил девушку, и сбирался на ней жениться, но война вдруг в своем вихре увлекла меня от нее. Я думал, что невеста моя столько любит меня, что подождет моего возвращения… Я воображал даже, что она умрет, если я умру. Когда я возвратился, она была замужем. У меня сердце, может-быть, было слабее нежели у других, оттого я пострадал больше нежели другой на моем месте. Вот и все.

Графиня остановилась на минуту. Ей нужно было отдохнуть.

И эта любовь осталась в вашем сердце? сказала она: да! любить… любить можно только один раз… Видели вы потом эту женщину?

— Никогда! Я не возвращался в тот край где она была.

Я думаю.

А вы простили ей страдание, которое она вам причинила? Ей, да.

Но только ей? Вы всё еще ненавидите тех, которые разлучили вас с пею?

Я? вовсе нет. Кчему мне их ненавидеть?

Графиня стала против Монте-Кристо. В руках у нее была маленькая ветка душистого винограду, которую она мимоходом в третий раз сорвала в теплице..

— Возьмите, сказала она.

— Благодарю вас, я никогда не ем винограду, отвечал Монте-Кристо таким тоном, как будто между ними не было речи ни о чем другом кроме этого.

Графиня с движением отчаяния бросила виноград в ближний куст.

Монте-Кристо оставался так равнодушен, как будто упрек вовсе до него не касался.

В эту минуту прибежал Альбер и торопливо рассказал, что у Вильфоров случилось несчастие, что прокурор приехал и поспешно увез жену и дочь, потому что получил известие о смерти маркиза де-Сен-Мерана, который умер на дороге из Марселя в Париж.

Что ж он им, родня? спросил Монте-Кристо. Дед Валентины, по матери, отвечал Альбер: он ехал выдавать свою внуку за Франца д'Эпине.

— Да, и вот свадьба Франца отложена. Ах! что бы этому маркизу быть также дедушкой мадмоазель Данглар?

— Альбер! Альбер! сказала графиня де-Морсерф с нежным упреком: как тебе не стыдно? Ах, граф! Альбер так уважает вас… Скажите ему, что он не хорошо говорит.

Она сделала несколько шагов вперед. Монте-Кристо задумчиво смотрел ей вслед. Вдруг она воротилась, взяла обоих за руки, сложила их и сказала.

Ведь мы друзья, неправда ли?

О! помилуйте, графиня! возразил граф: быть вашим другом слишком много чести для меня. Но, во всяком случае, я ваш почтительный слуга.

Графиня ушла с невыразимым стеснением сердца. Не отошедши десяти шагов, она закрыла глаза платком.

Что вы, не поладили с маменькой? спросил Альбер с удивлением.

— Напротив, отвечал граф: ведь вы слышали, она при вас сказала, что мы друзья.

Они воротились в залу, откуда Валентина и мадам деВильфор только-что вышли. Само собою разумеется, что и Морель уехал вслед за ними.

В доме Вильфора действительно случилась мрачная сцена. По отъезде дам на бал, куда все убеждения жены не могли увлечь Вильфора, прокурор по обыкновению заперся в своем кабинете, но не затем, чтобы работать. Огромные стопы деловых бумаг лежали перед ним праздно. Он сидел, погрузившись в кресла, и перебирал в памяти все, что уже дней семь или осемь переполняло до разливу чашу мрачных его скорбей и горьких воспоминаний.

Потом он выдвинул один ящик в конторке, открыл другой, секретный, и вынул тетрадь своих записок, драгоценную рукопись, в которой под цифрами, ему одному известными, значились имена всех тех, которые сделались его врагами, па политическом поприще, по службе, в денежных делах или в таинственных любовных похождениях. Число их было огромно, и он приметил это тогда, когда уже начинал трепетать. Однако ж, прочитав все эти имена, припомнив и внимательно рассмотрев прошедшие и настоящие обстоятельства, он покачал головой и прошептал:

— Нет, иет! ни один из этих врагов не стал бы териеливо дожидаться до-спх-пор, чтобы теперь прийти и разбить меня этою тайной. Корсиканец, вероятно, рассказал эту историю какому-нибудь монаху; монах пересказал далее; Монте-Кристо узнал и чтобы объяснить себе… Но длячего объяснить? продолжал Вильфор после пекоторого размышления: какая надобность этому Монте-Кристо, этому Дзакконе, сыну мальтийского торговца, человеку, который в первый раз приезжает во Францию… какая ему падобность объяснять себе такое темное, таинственное и бесполезное дело? Из всех несогласных сведений, которые я получил от аббата Буссони и от лорда Вильмора, от друга и от недруга, я вижу ясно только то, что между мною и графом Монте-Кристо, ни в какое время, ни при каких обстоятельствах, никогда не было пичего общего.

Вильфор говорил это, однако сам не верил словам своим. Самое ужасное для него заключалось не в обнаружении тайны, от которой он мог отречься или которую мог даже признать и объяснить. Его тревожило не самое Мане, текель, варес, которое вдруг в кровавых письменах явилось на стене: ему хотелось знать тело, которому принадлежала рука, начертавшая грозную надпись.

Между тем как он напрасно бился над решением этого рокового вопросу, на дворе раздался стук экипажа. Вслед за тем по корридорам забегали люди; послышались стоны и рыдания. Вильфор отворил дверь и в ту же минуту вошла пожилая женщина. Она несла свою шляпку в руке и волочила шаль по полу. Седые волосы ее рассыпались по желтому, морщинистому лбу; ввалившиеся глаза опухли от слез.

— О, Вильфор, Вильфор! какое несчастие! вскричала она: я тоже умру! о! я не переживу этого! Я тоже умру!

Она упала в первое кресло, которое нашла близ дверей, и зарыдала.

Слуги, столпившись за порогом, смотрели на эту сцену, кто с участием, кто с любопытством. Позади всех стоял старый слуга господина Ноартиè, Барроа, который тоже прибежал на шум:

Боже мой! что с вами, маркиза? спросил Вильфор. Вы одни? Где же маркиз? Умер! отвечала маркиза без всякого приготовления, без выражения, в каком-то оцепенении.

Вильфор отступил и всплеснул руками.

Умер! повторил он: умер! так неожиданно? так скоропостижно?

Неделю назад, продолжала маркиза, мы вместе, после обеда сели в карету. Маркиз был нездоров уже иесколько дней перед тем. Однако ж желание видеть Валентину придавало ему силы; он непременно хотел ехать. В шести милях от Марселя, приняв по обыкновению свои лепешки, он уснул таким крепким сном, который тотчас показался мне ненатуральным. Лицо очень красиело, виски сильно бились. Стало темнеть. Я ничего больше не могла видеть, но не решалась разбудить его по-напрасну. Вдруг он ужасно вскрикнул, глухо, как человек, который страдает во сне, и быстро откинул голову назад. Я приказала остановить экипаж, кликала мужа, давала ему нюхать спирт. Все напрасно. Он был уже мертв! Я с мертвым телом приехала в Э.

Вы призывали доктора? спросил Вильфор.

— Призывала, но уже было поздно.

Но по крайней мере доктор узнал, отчего маркиз умер? - Да, он сказал: от сильного апоплексического удару.

— Маркиз всегда желал, в случае, если умреть вие Парижа, чтобы его привезли сюда и поставили в фамильпом склепе. Я приказала сделать свинцовый гроб и уехала вперед. Дня через три его привезуть.

лета!

Бедная! Такие заботы, после такого удару и в ваши

Бог даровал мне силы до конца. Ктому же, мой бедный муж, конечно, сделал бы и для меня все, что я делаю для него. Но с-тех пор как я оставила его там, мне кажется, что я схожу с ума. Я уже не могу плакать. Правду говорять, что в мои лета уже нет слез. Однако ж, мне кажется, покуда страдаешь, надобно и плакать. Где Валентина? Мы ведь для нее поехали. Я хочу видеть Валентину.

Вильфор рассудил, что было бы ужасно отвечать-Валентина на балу. Он просто сказал, что она уехала с его женою со двора, и вызвался послать за ними.

рушка.

Пошлите тотчас же! тотчас! прошу вас, сказала ста

Вильфор взял маркизу под руку, проводил в обыкновенные ее покои, приказал женской прислуге заботиться об ней и сам поехал за женою и дочерью. Старик Баррой побежал к своему господину, до крайности встревоженный. Ничто так не смущает стариков, как смерть, которая на минуту покидает их, чтобы пойти, поразить другого старика.

Валентина нашла свою бабушку в постеле. Безмолвные ласки, рыдания, вздохи и слезы, вот все подробности этой сцены свидания, при которой присутствовала и мадам де-Вильфор. Она, по виду по крайней мере, оказывала бедной вдове глубокое уважение. Но видя, что на нее не обращают внимания, вскоре ушла. Маркиза не любила ее, потому что слишком любила свою дочь, после которой у нее единственною отрадой осталась Ва

лентина.

Маркиза всю ночь пролежала в жару, который не прекращался и на другой день. В глазах у нее горел мрачный огон. Все нервы были в сильном раздражении. Она с нетерпением дожидалась приходу Валентины и Вильфора и тотчас завела речь • предположенном браке.

Поторопитесь окончить дело, Вильфор, сказала она, потому что мне не долго осталось прожить.

Вам! что вы, матушка, бабушка! полноте! вскричали ВильФор и Валентина вместе.

Я знаю, что я говорю, возразила маркиза: поторопитесь, для того, чтобы, не имея матери, Валентина могла получить благословение на брак по крайней мере от бабки.

Ваше желание будет исполнено, как-скоро барон приедет, отвечал Вильфор: мы ждем его с часу на час. - Милая бабушка, возразила Валентина: как же можно так спешить, когда у нас такой траур… Неужели вы хотите, чтобы я вышла замуж при таких печальных обстоятельствах?

Милая моя, пожалуйста, не делай таких пустых возражевий, с живостью отвечала маркиза: это причины, которые только людям слабоумным могут препятствовать устроить свою будущность. Я сама вышла замуж у смертного одра моей матери и ни сколько не была несчастна от этого.

Опять о смерти! сказал Вильфор: полноте ж, маркиза… Опять! опять! перебила старуха: я вам говорю, что я скоро умру. По перед смертию я хочу видеть мужа Валентины. Я хочу наказать ему, чтобы он осчастливил мою впучку; хочу прочитать у него в глазах, исполнить ли он мое приказание! Если же он пе исполнить, прибавила она с страшным, вос торженным выражением: я из могилы встану и прийду напомнить ему его обязанности!

— Матушка, возразил Вильфор: перестаньте, пожалуйста, раздражать себя этими мыслями. Вы терзаете сами себя. Мерт вые не встают из могилы.

Да, да, бабушка… милая бабушка, успокойтесь! прибавила

Валентина.

Не встають? Как, не встають! продолжала маркиза. Нынешнюю ночь я спала страшным сном: я как будто видела что я сплю; душа моя как будто носилась над оставленным телом. Я напрасно силилась открыть глаза: не могла пошевельнуть веки, а между тем… вы не поверите… особливо вы, ВильФор… но это правда… глаза мои были закрыты, а между тем я видела, как оттуда, из угла, где дверь в уборную мадам де-Вильфор, к моей кровати подошла белая тень.

Валентина вскрикнула.

Это вам в горячке почудилось, сказал Вильфор.

Сомневайтесь, если хотите, но я знаю, что говорю. Я видела белую тень. Мало этого, я слышала как она шевелила стакан… вот этот, на столике.

Это был сон, и только.

Какой сон! Я протянула руку к колокольчику и от это го движения тень пропала. Горничная пришла со свечою.

И она никого не нашла?

— Привидения показываются только тем, кому должно видеть их. Это была тень моего мужа. Я уверена. Если же муж может прийти, звать меня, то почему же мне нельзя будет прийти, защитить мою внучку?

Все возражения и успокоения на этот счет оказались бесполезными и только больше раздражали маркизу. Она потребовала нотариуса, чтобы убедиться в точности исполнения зазещания в пользу Валентины. Вильфор ушел, чтобы послать за по тариусом. Валентина тихонко послала за доктором, потом молча уселась подле постели больной. Бедняжке самой нужен был врач. Щеки ее горели лихорадочным огнем; дыхание было затруднительно и прерывисто; пульс бился с необыкновенною скоростию. Она воображала себе отчаяние Максимилиана, когда он узнает, что маркиза де-Сен-Меран тоже действует против него сь настойчивостью злаго врага.

Нераз Валентина намеревалась все открыть бабке и она нисколько не задумалась бы, если бы Максимилиан Морельносил имя Альбера де-Морсерфа или Рауля де-Шато-Ренд. Но Морель был сын купца, а Валентина знала гордое презрение маркизы ко всему что происходить не от равного ей роду. Поэтому девушка не решилась выдать свою тайну напрасно, чтобы не потерять хоть тень неверной надежды, покуда было можно. Когда пришел нотариус, маркиза выслала внучку и занялась распоряжениями. Валентина сошла вниз и встретила доктора д'Авриный. Он был давнишний врач и друг Вильфора, видел рождение Валентины и любил ее как свою дочь.

Валентина рассказала доктору о скоропостижной смерти деда и о состоянии бабки, об ее убеждении в скорой своей смерти и о призраке, который будто бы она видела.

Это странно! сказал доктор: я никогда не думал, чтобы маркиза могла быть расположена к подобному бреду. Посмотрим, что это такое.

Валентине пришли сказать, что нотариус ушел, и она попросила доктора идти наверх.

А вы? спросил д'Авриный.

Я не смею, отвечала она: я против воли бабушки послала за вами. Ктому же, я сама, как вы видите, взволнована, раздражена. Я хочу пройтись по саду.

Доктор пожал Валентине руку и пошел к маркизе. Валентина отправилась в сад. Сделав круга два по дорожкам около дому, она повернула в боковую аллею и поспешила к заветному забору. Максимилиан уже давно дожидался. Время было вовсе не обыкновенное, но Валентина как будто знала, что он на этот раз прийдет несколькими часами раньше, а Морель, по инстинкту, свойственному в особенности влюбленным и матерям, угадал, что веледствие смерти маркиза и приезду маркизы, в доме Вильфоров должно совершиться нечто очень близко касающееся до его любви к Валентине.

Вы здесь? так рано? вскричала она. T. LXXIV. Отд. Н.

Да, моя милая, отвечал он: я пришел узнать, что у вас делается, и сам принес дурные вести.

Что еще? говорите. Кажется, и без того уже довольно! Скажите мне наперед, когда вас хотят выдать замуж?

Сегодня утром опять была речь об этом. Бабушка, на которую я надеялась, — правда, не много, но всё-таки надеялась, — бабушка до такой степени настоятельно требует этого брака, что дело стоить только за бароном д'Эпине. Как-скоро он приедеть, меня принудят подписать свадебный договор.

Стало-быть, вам не долго прийдется ждать, сказал Морель глухим, прерывистым голосом: он приехал. Валентина вскрикнула.

— Приехал! повторила она: барон д'Эпине приехал?" Да; нынче утром, часа три назад.

Валентина сложила руки и опустила голову на грудь.

Милая Валентина, сказал Морель после долгого молчания, впродолжении которого старался оправиться от волнения: выслушайте меня внимательно. Ведь вы уже не в первый раз думаете о положении, в котором мы теперь находимся. Это положение важно, опасно и требует полного присутствия духа. Теперь не время предаваться бесплодной скорби, которая годится только для тех, кто сам на досуге привязывается к страданию, и с наслаждением пьет собственные слезы. Такие люди тоже есть. И это люди самые несчастные, именно потому, что у них не достает воли быть счастливыми. Чтоб быть счастливым, не должно терять драгоценного времени; надобно бороться; надобно немедленно отражать удары судьбы. Хотите ли вы бороться с вашей судьбой, Валентина? Говорите, потому что я пришел спросить вас именно об этом.

Валентина вздрогнула и блуждающими глазами взглянула на Мореля. Он, в ожидании этого свидания, отворотил край одной доски в заборе и сделал такое отверзтие, что они могли свободно видеть друг друга.

Что вы говорите, Максимилиан! сказала Валентина: что вы называете борьбою? О! скажите, назовите это лучше преступлением! Мне! мне бороться против воли отца, против воли умирающей бабки! Возможно ли это?

Морель сделал нетерпеливое движение.

У вас слишком благородное сердце: вы не можете не понять меня, милый Максимилиан! продолжала Валентина: вы знаете, что мие невозможно бороться. Сохрани меня Бог! Нет, пет! Я поберегу все мои силы на борьбу с самой собой. Мне суждено пить свои слезы, как вы говорите. Огорчить отца, потревожить последние минуты умирающей бабушки, я не могу. Нет, нет!

— Да, конечно, вы правы, холодно сказал Морель.

Как вы мне говорите это, Боже мой! вскричала уязвленная Валентина.

Я вам говорю это, как человек, который удивляется вам, сударыня, отвечал Морель.

— Сударыня! вскричала Валентина: сударыня! О, эгоист! он видить, что я в отчаянии, и притворяется, будто не понимает меня.

Вы ошибаетесь. Напротив, я совершенно понимаю вас. Вы не хотите огорчить своих родных непокорностью и завтра подпишете договор, который свяжет вас с вашим му жем.

Но… Боже мой! разве я могу поступить иначе?

Об этом не меня надобно спрашивать. Я плохой судья в этом деле. Мой эгоизм может ослепить меня, отвечал Морель голосом, в котором обнаруживалось возраставшее раздражение.

— Скажите же, что бы вы предложили мие? Говорите! Малю того сказать: ты не хорошо делаешь. Надобно дать совет.

Вы не шутя говорите это, Валентина? Вы хотите, чтобы я дал вам совет?

— Хочу, хочу, Максимилиан. Если совет ваш будет хорош, я последую ему. Вы знаете, что я не шучу моими чув ствами.

— Валентина, сказал Морель, отодвинув доску в заборе еще далее: дайте мне вашу руку, в знак, что вы извинили мою вспыльчивость. У меня голова кружится. Впродолжении трех часов в ней перебывали самые сумасбродные, самые нельные мысли…

— Хорошо, хорошо. Вот вам рука. Давайте же совет.

Вот он, Валентина, сказал Морель, сжав девушке руку и глядя ей в глаза: я независим, я богать достаточно для нас обоих. Подите ко мне, я свезу вас к моей сестре, которая достойна быть вашею сестрой. Сегодня же обвеичаемся, а завтра уедем в Англию, в Алжир, в Америку, — куда хотите, — и выждем, пока наши друзья победять сопротивление вашей родни.

Я так и ожидала, отвечала Валентина, покачав головой: это безразсудный совет, Максимилиан. И я тоже была бы безумна, если бы не остановила вас одним словом: невозможно, Морель, невозможно!

Так вы хотите покориться судьбе без малейшей попытки к прекословию? спросил Морель, нахмурившись. - Да, хотя бы мне это стоило жизни.

— Хорошо, Валентина. В таком случае я опять повторю вам, что вы правы. В самом деле, я съумасшедший. Страсть ослепляет меня и увлекает к глупостям. Благодарю вас, что вы удерживаете меня от глупостей. Вы рассуждаете бесстрастно и потому рассудительно. И так, дело решено. Завтра вы невозвратно будете принадлежать барону д'Эпине, не в силу Формальности, которую называют подписанием брачного договору, а по собственной вашей воле.

Вы приводите меня в отчаяние, вы терзаете меня, Максимилиан. Скажите, что бы вы сделали, если б ваша сестра послушалась такого совета, какой вы мне даете?

Вы сами сказали, сударыня, отвечал Морель с горькою улыбкой: я эгоист. И, как эгоист, я не думаю о том, что стали бы делать другие на моем месте. Я думаю только о том, что мне делать. Я думаю, что я уже знаю вас впродолжении года; что с того дня, как узнал вас, все мое счастье состояло в вашей любви; что наконец настал день, когда вы сказали мие люблю; что с того дня все будущее блаженство мое, вся жизнь моя в обладании вами. Теперь все это становится невозможным и я ничего больше не думаю. Я вижу только, что я мог приобресть счастье, блаженство, жизнь, все, и что я все это потерял. Это не редкость: каждый день случается, что игроки теряют не только все, что имеют, но и то, чего не имели.

Морель сказал все это с совершенным спокойствием. Валентина с минуту поглядела на него своими большими глазами и старалась притом скрыть смятение, которое уже шевелилось в глубине ее души.

—

Но, наконец, что же вы станете делать? спросила она. Я буду иметь честь проститься с вами, сударыня, и призываю Бога в свидетели, что желаю вам жизнь спокойную, счастливую и дотого полную, чтобы в ней не было места воспоминанию обо мне.

Валентина вздохнула.

— Прощайте, Валентина, прощайте! сказал Морель. Валентина чувствовала, что спокойствие ее милого не могло быть действительное.

— Куда вы идете? вскричала она вдруг, протянув руку сквозь отверзтие в заборе и схватив Мореля за платье: куда вы идете?

— Кчему вам знать? Я сам не знаю.

лать?

Не уходите! скажите мне наперед, что вы хотите де

Молодой человек грустно улыбнулся.

тина.

О! говорите, говорите! прошу вас! продолжала Вален

Вы переменили ваше намерение? спросил Морель.

Я не могу переменить его, несчастный! вскричала девуш ка: вы очень хорошо знаете, что не могу.

Так прощайте, Валентина.

Морель пошел. Валентина совершенно обезумела и принялась шатать забор с такою неимоверною силой, что доски затре щали.

Что вы намерены делать? я хочу знать! вскричала она вие себя: куда вы идете?

О! будьте спокойны, отвечал Морель, остановившись в трех шагах: я не намерен вымещать на других обиду, нанесенную мие судьбой. Другой, на моем месте, может-быть, пошел бы к барону д'Эпине и принудил бы его драться. Это безумно. Барон тут ни в чем не виноват. Он меня вовсе не знает, следовательно, не мог оскорбить меня. Клянусь вам, что я оставлю его в покое.

Но кому же вы хотите отомстить за свою обиду? мне? - Вам, Валентина? Сохрани Бог!

Так самому себе, несчастный! самому себе!

Морель молчал.

— Максимилиан, подите сюда! вскричала Валентина: подите сюда, я вам приказываю!

Морель подошел с нежною улыбкой. Если бы он был не так бледен, то даже, можно бы подумать, что он в обыкновенном своем состоянин.

Выслушайте меня, милая, обожаемая Валентина! сказал он своим звучным голосом, нежно и вместе важно: такие люди как мы, люди никогда не имевшие мысли, за которую бы должно было краснеть перед другими и перед Богом; такие лю ди могут читать в сердцах друг у друга как в открытой книге. Я никогда не был романическим героем, никогда не выставлял себя ни Манфредом, ни Антони. Но без слов, без клятв, без уверений, я в вас заключил всю мою жизнь. Вы меня покидаете… вы не можете иначе поступить, и вы правы, я уже сказал вам… вы меня покидаете и жизнь моя гибнеть. С той минуты как вы удалитесь от меня, я останусь один на свете, совершенно один. У сестры есть муж. Она счастлива. Я никому не нужен. Существование мое становится бесполезным. Вот, что я сделаю. Я подожду еще до последней секунды, до-тех пор пока вы действительно выйдете замуж, потому что я не хочу жертвовать даже тенью какой-нибудь возможности или неожиданной надежды: барон д'Эпине может умереть; для осужденного на смерть все вероятно и возможно. Я подожду до последней минуты, когда несчастие мое будет совершенно верно, когда жизнь моя будет невозвратно потеряна.

И тогда? спросила Валентина с ужасом. Прощайте, Валентина, отвечал Морель.

Судорожный трепет пробежал по всему телу Валентины. Она отпустила доску забора, за которую держалась, и руки ее повисли как у мертвой. Две крупные слезы покатились по щекам. Молодой человек стоял перед нею мрачный и реши тельный.

О! ради Бога! ради Бога! вы будете жить! вскричала она: вы будете жить! не правда ли?

Морель молчал. Валентина упала на колени и руками сдавила сердце, которое разрывалось.

Максимилиан, сказала она: Максимилиан, друг мой! умоляю тебя, последуй моему примеру, страдай, но живи: может-быть, судьба когда-нибудь соединить нас.

щайте.

Нет, Валентина, этого ждать было бы безумно. Про

О! Боже мой, Боже мой! сказала Валентина, подняв глаза и руки к небу: Ты видел, что я все сделала, что могла. Я просила, убеждала, умоляла, плакала. Все напрасно! Хорошо же, прибавила она с твердостью, отерев слезы: я не хочу умереть от угрызений совести. Лучше умру от стыда. Вы будете жить, Максимилиан, и я не буду принадлежать никому кроме вас. Когда вы хотите? в котором часу? в какую минуту? сейчас что ли? Говорите, приказывайте: я готова.

Морель уже сделал-было несколько шагов, чтобы удалиться, но тут опять воротился. Бледное лицо его сияло от восторгу. Он протянул обе руки, через отверзтие в заборе, к Ва лентине.

Валентина! сказал он: милый друг мой, не так надобно сказать мне это, или уж лучше отпустить меня на смерть. Зачто же я должен овладеть вами насильно, когда вы любите меня столько же, сколько я вас? Неужели вы только из человеколюбия принуждаете меня жить? В таком случае лучше смерть.

В самом деле, прошептала Валентина: кто в мире любит меня? он.. Кто утешает меня во всех моих страданиях? он. В ком все мои надежды? в нем. На ком останавливается блуждающий взор мой и к кому стремится больное мое сердце? на нем, к нему! Везде он, всё он! Хорошо же; ты прав, Максимилиан, ты прав: я должна за тобой следовать, и последую. Я оставлю родительский дом, все оставлю, все!... даже моего доброго дедушку! вскричала она, и зарыдала.

— Нет, возразил Морель: ты не оставишь его. Ты говоришь, что Ноартие расположен ко мне; он помнить моего отца; он был доволен, когда услышал, что меня произвели в капитаны и дали крест. Перед побегом открой ему все. Его согласие будет тебе щитом, и лишь-только обвенчаемся, мы возьмем его к себе. У него будет двое детей вместо одного. Ты рассказывала мне, как ты говоришь с ним и как он отвечает тебе. Я скоро научусь этому языку, Валентина, и, клянусь тебе, мы будем счастливы

О! посмотри, Максимилиан, посмотри, как велика твоя власть надо мною! отвечала Валентина: я почти верю тому, что ты говоришь, а между тем твоя речь безразсудна. Батюшка проклянеть меня, я его знаю. Сердце его непреклонно, он никогда не простить. Поэтому, выслушай меня, Максимилиан. Если я хитростью, просьбами или каким-нибудь случаем, чем бы то ни было, успею замедлить назначенный брак, ты подождешь, не правда ли?

— Подожду; клянусь, как ты клянешься мне, что этот ненавистный брак никогда не совершится; что хотя бы тебя силою повлекли к столу нотариуса и к алтарю, ты скажешь: нет. Клянусь, Максимилиан! клянусь самым священным для меня предметом в мире, клянусь прахом моей матери.

Так подождем, сказал Морель.

Да, подождем, повторила Валентина, вздохнув свободнее при этом слове: мало ли что может спасти нас! Подождем, Максимилиан.

Но если тебе не удастся отсрочить, если твой отец и маркиза де-Сен-Меран, завтра или после-завтра, захотят заключить контракт…

Я дала тебе слово, Максимилиан. Вместо-того, чтоб подписать…

Я прийду к тебе, сюда, и мы убежим. Но до-тех-пор не станем искушать Бога, Максимилиаи, не станем видеться. Это чудо, это милосердие Божие, что нас еще не застали. Если нас застанут, если узнают, как мы видимся, мы лишимся всякой надежды.

— Правда, мой друг. Но как я узнаю… Через нотариуса, Дешана.

— Впрочем, я сама напишу записку. Поверь, что мне этот брак точно так же ненавистен, как и тебе.

— Хорошо, хорошо! благодарю, обожаемая моя Валентина! И так, решено. Когда ты скажешь мне час, я прибегу сюда, на руках отнесу тебя в карету и увезу к сестре. Там, в тишине, если хочешь, или открыто перед целым светом, мы освятим наш союз и будем поступать по совести и с сознанием своей воли; не дадим себя зарезать как ягнят, которые защищаются только стонами.

Я на все согласна. Теперь скажи, доволен ли ты своею женой?

О! Валентина! обожаемая моя! как мало я скажу, если скажу: да!

— Всё-равно, скажи.

Валентина так прижалась к отверзтию в заборе, что слова ся вместе с теплым дыханием долетали до лица Мореля, который опирался на другую сторону холодного, неумолимого забору.

До свидания, сказала Валентина, отрываясь от своего счастия: до свидания!

Последнее слово замерло в звуке короткого, невинного поцелуя и Валентина исчезла.

Морель прождал весь тот день и другой, но напрасно. От Валентины не было вестей. На третий день, часу в десятом утра, он собрался сходить к нотариусу Дешану, когда получил по городской почте записку. Морель с первого взгляду узнал почерк Валентины, хотя никогда не видывал его.

Записка была такого содержания:

«Слезы, просьбы, мольбы, ничто не помогло. Вчера я впро«должении двух часов молилась Богу в церкви Святого Фи«липпа. Но верно и Богу угодно, чтобы люди были неумолимы. «Подписание договора назначено сегодня вечером, в девять

«часов.

«У меня только, одно сердце и одно слово, Морель. Слово я «тебе дала, сердце давно твое. Сегодня вечером, в три чет«верти девятого, я буду у забору.

«Твоя жена, Валентина де-Вильфор.

«P.S. Бедной бабушке всё хуже и хуже. Вчера ее горячка до«ходила до бреду; сегодня бред доходить до помешательства. «Ты очень будешь любить меня, неправда ли, Максимилиан? «Я забуду, что покинула ее в таком состоянии?

«От дедушки Ноартие, кажется, хотять скрыть, что заклю«чение договора пазначено сегодня.»

Можно представить, как Морель провел день. В половине осьмого он уже был у заветного забору. Все часы казались ему неверными, кроме тех, которые стучали у него в сердце. Наконец на ближней башне часы пробили три четверти девятого. Морель уже с полчаса не отклонял головы от отверзтия в заборе. Пробило и девять часов. Каждая секунда свинцовым молотом падала на сердце молодого человека. Малейший шелест в листьях, малейший шорох в окрестности пробивал у него холодный пот на лбу. Он, то прохаживался взад и вперед, то опять прислонялся головой над отверзтием в заборе. Наконец он схватил одну из двух приготовленных лестниц, приставил к забору и ступил одною ногой на первую жердочку. На башне пробило десять.

О! это невозможно! проговорил Морель с ужасом: невозможно, чтобы она подписала! невозможно, чтобы они ее принудили! Тут что-нибудь случилось.

Он прошелся еще несколько раз взад и вперед по огороду. Или Валентина упала в обморок перед договором, или ее остановили в побеге. Вот единственные два предположения, на которых он мог остановиться, и оба только увеличивали его отчаяние. Но вдруг мелькнула новая мысль. Валентина, может-быть, выбежала в сад и там силы оставили ее. Может-быть, она упала в обморок где-нибудь в аллее. Сам демон нашептал ему эту мысль и она в один миг превратилась в убеждение. Глаза его, блуждавшие в темноте, уже примечали вдали, на дорожке, лежащий предмет и до слуху его уже долетали глухие стоны.

О! если так! вскричал он, то я ведь могу лишиться ее по собственной вине!

В один миг он очутился в саду. Тут он на-минуту опомнился, что ворвался в чужой дом через забор, и подумал о возможных последствиях такого поступка. Но возвратиться ему было невозможно. Он пробежал несколько аллей и остановился на таком месте, откуда мог обозреть дом. В окнах вовсе не было того освещения, какое можно предполагать во время торжественной церемонии или на семейном празднике. Только одна свеча несколько раз пронеслась взад и вперед, как будто в тревоге, мимо трех окон во втором этаже. Это были окна маркизы де-Сен-Меран. Другая свеча горела неподвижно за красным занавесом. Это была спальня госпожи де-Вильфор.

Морель угадал все это. Валентина часто описывала ему все расположение дома, чтобы он мог мысленно следовать за нею во всякое время дня.

Это безмолвие, этот мрак еще более ужаснули его. Он поспешно перебежал через открытый луг и скрылся в куртину, которая находилась в недальнем расстоянии от крыльца. Пробираясь между кустами, Морель хотел выйти в другую аллею, чтобы подойти ближе к окнам, как-вдруг ветер принес ему звук голосов. Он опять скрылся в густоте листьев и придержал дыхание. Намерение его было решено: если это Валентина и одна, он осторожно окликнет ее. Если она не одна, он по крайней мере увидить ее и удостоверится, что она невредима. Если это слуги или посторонние, он из речей постарается разгадать тайну, которая его терзала.

В это время луна показалась из-за туч и осветила крыльцо. Морель увидел Вильфора и еще какого-то человека в черном Фраке. Они сошли с лестницы и приблизились к куртине.

В двух шагах от нее они остановились. Морель узнал доктора д'Авриный.

Боже мой, какое бедствие обрушилось на мой дом! сказал прокурор: удар за ударом! Как быстро! и какая ужасная смерть!... О! не утешайте меня, доктор; не говорите ничего; дайте мие опомниться.

Холодный пот выступил на лбу Мореля и зубы его застучали. Кто умер в этом доме?

Любезный друг, отвечал д'Авриный с выражением, которое удвоило ужас молодого человека: я привел вас сюда не за тем, чтобы утешать; напротив…

Что вы хотите сказать? спросил прокурор в испуге. Я хочу сказать, что за несчастием, которое вас постигло, может-быть, кроется еще другое, ужаснейшее,

— О, Боже мой! что еще? вскричал Вильфор, всплеснув руками.

сти?

Одни ли мы здесь?

Здесь? конечно, одни. Но что значат эти предосторожно

Мие нужно сообщить вам ужасную вещь. Садитесь. Вильфор больше упал нежели сел на скамью. Доктор стоял перед ним и положил руку ему на плечо. Морель, оледеневший от ужасу, одну руку приложил ко лбу, другою сжал сердце, чтобы не слышно было его биения.

Говорите, доктор, я слушаю, сказал Вильфор: поражайте, я на все готов.

— Мадам де-Сен-Меран, конечно, была уже в летах, однако ж она была здорова.

Морель в первый раз впродолжении десяти минут дохнул свободнее.

— Горе убило ее, сказал Вильфор: горе, доктор! Она в сорок лет так привыкла к маркизу…

— Нет, не горе, любезный Вильфор, возразил доктор: горе может убить человека, но не в один день, не в один час.

Вильфор не отвечал. Он только поднял голову и с бессмысленным видом посмотрел на доктора.

Вы сами были при кончине? продолжал д'Авриный.

Конечно, был. Вы велели мне остаться.

Вы приметили признаки болезни, которою маркиза умерла?

Приметиль. У нее было три припадка. Первый я счел за простой нервический припадок, но при втором я ужаснулся, когда маркиза приподнялась, и вытянула шею и руки. Третий сопровождался еще ужаснейшими корчами, в которых она и скончалась. Уже при первом я догадался, что это столбняк. Когда кончилось, вы утвердили меня в этом миении.

Да, при всех, возразил доктор: но теперь мы одни. Боже мой! что вы хотите сказать?

Что припадки столбняка и признаки отравления растительными ядами совершенно одинаковы.

Вильфор вскочил и, простояв с минуту неподвижно, безмолвно, опять упал на скамью.

О! Боже мой! доктор, подумайте! вскричал он: подумайте, что вы говорите!

Морель не знал, на-яву или во сне он это видить. Выслушайте, продолжал доктор: я знаю всю важность моего объяснения и звание человека, которому даю его.

— С прокурором или с другом вы говорите? спросил Вильфор.

С другом, только с другом в эту минуту. Сходство признаков отравления растительными веществами с припадками столбняка до такой степени поразительно, что если бы мне пришлось подписать то, что я говорю вам, я поколебался бы. Поэтому повторяю вам: я говорю теперь не с королевским прокурором, а только с другом. Другу я говорю: послушайте, впродолжении трех четвертей часа, пока продолжалось смертное томление маркизы де -Сен-Меран, я изучал припадки ее болезни со всеми их признаками и дошел до убеждения, что маркиза умерла от яду. Я скажу даже, от какого. - Доктор!… доктор!

Все тут есть: и сонливость, прерываемая нервическими припадками, и раздражение мозга, и онемение центров. Мадам де-Сен-Меран умерла от сильного приему растительного яду, которого ей дали, вероятно, случайно; может-быть по ошибке. Вильфор схватил доктора за руку.

О! это невозможно! вскричал он. О, нет! Все это сон! страшный сон! Это ужасно, слышать подобные вещи от такого человека как вы, доктор! Ради Бога! умоляю вас, друг мой, доктор! скажите, что вы могли ошибиться!

Без-сомиения, мог. Но… не думаю, чтобы я ошибся. - Доктор, сжальтесь надо мной! Впродолженин иескольких дней со мной случаются такие неслыханные вещи, что я боюсь сойти съума!

— Кто-нибудь кроме меня пользовал маркизу де-Сен-Меран?

Может-быть посылали в аптеку за каким-нибудь лекарством, которого мне не показали.

У маркизы были враги?

Никого нет, кажется. По крайней мере я никого не знаю. Однако ж кому-нибудь полезна ее смерть?

— Нет, Боже мой! нет! Моя дочь единственная наследница; Валентина одна… О! если бы такая мысль пришла мне в голову хоть на одно мгновение, я размозжил бы эту голову.

Любезный друг! вскричал в свою очередь д'Авриный: сохрани меня Бог, чтобы я стал обвинять кого-нибудь. Поймите меня, я говорю только о случайности, об ошибке. Но случайность ли или ошибка это, а дело сделано; оно громко говорит моей совести и совесть моя требует, чтобы я также громко сказал это вам. Разберите это дело, разведайте.

У кого? каким образом?

Постойте. Баррой, как-нибудь ошибкою, не принес ли маркизе лекарство приготовленное для его господина?

Для моего отца?

Да.

Каким же образом лекарство, приготовленное для моего отца, могло отравить маркизу де-Сен-Меран?

Нет ничего проще. Вы знаете, что в некоторых болезнях яды становятся лекарствами. Испытавши над мосьё Ноартие всевозможные средства, чтобы возвратить ему движение, я теперь лечу его последним, по моему мнению. Впродолжении трех месяцев уже он принимает настой растительного вещества, которого шесть сентиграммов могут убить всякого другого кроме его.

Но между покоями Ноартие и маркизы де-Сен-Меран нет ни какого непосредственного сообщения, и Баррой никогда не бывал у моей тёщи. Наконец, послушайте, любезный доктор, вы человек самый искусный и, главное, самый добросовестный, какого я знаю на свете; ваше слово для меня всегда служило светилом, путеводителем во мраке, но несмотря на это, мне нужно в настоящем случае опереться на аксиому

humanum est, всякий человек может ошибиться.

errare

— Скажите, Вильфор, возразил доктор: есть в числе моих собратов человек, на которого вы полагаетесь столько, сколько на меня?

Почему вы об этом спрашиваете?

— Призовите его; я ему скажу, что видел; мы вскроем тело.

И найдете следы яду?

Нет, не яду: этого я не говорю. Но мы найдем раздражение нервной системы, узнаем задушение, явное, неопровержимое, и скажем вам: любезный Вильфор, если это случилось по небрежению, присмотрите за вашими слугами; если по ненависти, остерегитесь врагов.

О! Боже мой! что вы предлагаете мне, д'Авриный! Если кто-нибудь другой кроме вас узнает тайну, надобно будет произвести… следствие! у меня в доме! Это невозможно! Вирочем, продолжал прокурор, с беспокойством глядя на доктора: если вы требуете, если вы непременно хотите, я сделаю, я произведу следствие. Я непременно должен разъискать это дело: мое звание требует этого. Но вы можете себе представить, с каким чувством я должен сделать это! Превратить мой дом в такое позорище, после такого горя! О! моя жена и дочь умрут от этого удару. А я! я, доктор! Вы знаете, что человек не может достигнуть такой степени, на какой я нахожусь, без того, чтобы не нажить себе врагов. У меня втечении двадцати-пяти лет их набралось много. Огласка этой истории будет для них торжеством; они затрепещут от радости, а меня это покроет стыдом. Доктор, простите мне эти мысли. Если бы вы были священник, я не посмел бы опираться на такие мирские причины, я не смел бы сказать вам этого, но вы сами человек мирской, вы знаете других людей. Доктор, доктор! вы ничего не говорили мие? неправда ли?

Любезный друг, отвечал доктор с видимым волнением: первый мой долг человеколюбие. Я спас бы маркизу де-Сен-Меран, если бы наука была в силах спасти ее. Но она умерла, и я должен исполнять мои обязанности в отношении к живым. Схороним эту страшную тайну в глубине нашего сердца. Если кто-нибудь разглядить это дело, так и быть, пусть мое молчание припишут невежеству. Но междутем ищите, любезный друг, разъискивайте деятельно, потому что этим дело, может-быть, еще не кончилось… И когда вы

найдете преступника, тогда я вам скажу: вы судья, делайте, что хотите.

О! благодарю, благодарю, доктор! вскричал Вильфор с глубокою радостью: у меня никогда не было друга лучше вас. Они ушли.

Через несколько минут Морель высунул голову из кустарника, как будто за тем, чтобы вдохнуть в себя по-больше воздуху, и луна осветила его лицо. Оно было так бледно, что его можно бы было принять за привидение.

Судьба покровительствует мне очевидным, но ужасным образом! сказал он: а Валентина! Валентина! бедная моя Валентина! устоит ли она против таких горестей?

Говоря это, он смотрел на освещенные окна. В окнах с красными занавесами свет убавился и едва мерцал. Лампа или свечи, очевидно, были погашены и оставался один ночник. В окнах с белыми сторами по-прежнему было светло. Вдруг, в одном из них стора поднялась и свет, через отворенное окно, длинным бледным лучом упал в сад. Какая-то белая тень на минуту прислонилась к подоконнице, потом

опять исчезла.

Морель вздрогнул. Ему послышался вздох. Неудивительно, если его обыкновенно мужественная и твердая душа, взволнованная и раздраженная двумя сильнейшими человеческими страстями, любовью и ужасом, ослабела до такой степени суеверия, что ему стали грезиться призраки. Там, где он стоял, Валентина, конечно, не могла видеть его, однако ж ему показалось, что она манить, зоветь его. Встревоженное воображение говорило ему это, а сердце повторяло. Это двойное заблуждение превратилось в неодолимую действительность и Морель, по одному из необъяснимых порывов молодости, выскочил из своего убежища, не обращая внимания на то, что его могут увидеть, что он может испугать Валентину, что она может вскрикнуть, взбежал на крыльцо, отворил дверь, прошел через залу, в переднюю, нашел лестницу и отправился наверх. Ковры, конечно, заглушали его шаги, но впрочем Морель был в таком состоянии, что даже присутствие Вильфора не испугало бы его. Он в таком случае решился во всем признаться отцу Валентины и просить его согласия на любовь, которую ничто не может уничтожить. Он был совершенно сумасшедший.

К счастью, никто не видал его. Взошедши на верх лестницы, Морель остановился. Тут глухое рыдание указало ему дорогу в полуотворенную дверь, через которую пробивался свет на корридор. Он отворил эту дверь и вошел.

В глубине алькова лежала покойница, накрытая белым полотном, сквозь которое рисовались угловатые основания формы мертвого тела. Подле, на полу, лежала Валентина, на коленях, зарыв голову в подушки широкой бержерки, и рыдала. Морель на минуту остановил взор на этой печальной картине, потом осторожно прошептал имя Валентины.

Валентина медленно приподнялась и обратила к нему орошенное слезами лицо, без испугу и без удивления. Второстепенным чувствованиям не было места в сердце, наполненном великим горем.

Морель протянул к ней руку. Она вместо ответа на безмолвный вопрос, почему не явилась на свидание, указала на покойницу и снова залилась слезами. Оба молчали. Они боялись нарушить безмолвие в присутствии смерти. Наконец Валентина первая осмелилась.

— Каким образом вы попали сюда, друг мой? Ах! я сказала бы вам: добро пожаловать, если бы не смерть отворила вам двери этого дому.

Валентина, отвечал Морель дрожащим голосом: я был там с осьми часов, дожидался вас. Беспокойство овладело мной; я перескочил через забор, прошел через сад и там голоса разговаривавших открыли мне, что случилось…

Какие голоса? спросила Валентина.

Морель затрепетал. Весь разговор доктора с Вильфором живо представился его воображению и ему показалось, что он сквозь белое полотно видит скорченные руки, вытянутую шею и посиневшие губы.

Голоса ваших слуг, отвечал он.

Но войти сюда значило погубить нас, сказала она без негодования.

Простите, я уйду, отвечал Морель.

— Нет; вас могут встретить. Останьтесь.

А если сюда прийдуть?

Валентина покачала головой.

Никто не прийдеть, будьте спокойны: вот наша защита, сказала она указав на мертвую: она, или лучше, ее смерть остановила и совершение договора. Она скончалась в ту самую минуту, когда приехал барон д'Эпине.

На лице Мореля выразилась радость, только не на долго. - Но, продолжала Валентина, как будто с намерением наказывая его за эгоистическое чувство: умирая, она приказала заключить этот брак как-можно скорее, несмотря ни на какие приличия. Думая, что оказывает мне покровительство, что делает мне добро, она тоже вооружилась против меня! Ст! слушайте! сказал Морель.

Молодые люди притихли. Внизу отворилась дверь. Кто-то прошел по корридору и вышел в переднюю.

тина.

Это папенька вышел из своего кабинета, сказала Вален

ИИ проводил доктора, прибавил Морель. Почему вы знаете, что доктора? спросила Валентина с удивлением.

Я полагаю так, отвечал Морель.

Они услышали как затворилась дверь на подъезде. Потом Вильфор вошел в залу и сам замкнул дверь на садовое крыльцо и опять вышел в переднюю. Тут он остановился, как будто не решаясь, зайти ли ему паверх, к покойнице, или идти прямо в кабинет. Морель кинулся за драпировку. Валентина не сделала ни малейшего движения. Горесть как будто ставила ее выше всякого страху.

Вильфор ушел в кабинет.

— Теперь, сказала Валентина, вы уже не можете выйти ни в сад ни через подъезд.

Морель посмотрел на нее в недоумении.

— Теперь остался только один верный и позволительный выход, через покои дедушки. Пойдемте.

— Куда?

К дедушке Ноартиè.

Но подумали ли вы, Валентина?

— Думаю давно. Он у меня теперь единственный друг на земле и он обоим нам необходим. Пойдемте.

Остерегитесь, Валентина, остерегитесь. Повязка с моих глаз упала: я вижу, что уже сделал одно безумиє, вошедши сюда. Хорошо ли и вы помните, что делаете?

Не бойтесь, помню. Меня только одно беспокоить, что я должна покинуть бедную бабушку, которую взялась стеречь. Смерть священна, Валентина. Она сама себя охранить. Да. Притом, я не надолго. Валентина вышла в корридор и спустилась по другой лест нице, которая вела к покоям Ноартиè. Морель следовал за нею на цыпочках. В передней у Ноартиè они нашли старого каммердинера.

Баррой, сказала Валентина, запри дверь и не пускай никого. Валентина первая вошла к деду. Походка и весь вид ее имели в себе что-то такое важное и торжественное, что старик с удивлением устремил на нее глаза.

— Дедушка, сказала Валентина, ты знаешь, что бабушка СенъМеран умерла и что у меня теперь кроме тебя никого нет на свете, кто бы любил и защищал меня.

В глазах старика выразилась беспредельная нежность.

Не правда ли, что я тебе одному могу доверить мои го рести и мои надежды?

Так вот, посмотри на этого господина.

Старик с удивлением и любопытством посмотрел на не знакомца.

Это Максимилиан Морель, сын того честного марсельского негоциянта, которого ты знал.

Да, отвечали глаза.

Безукоризненное имя своего отца Максимилиан современем может прославить: в тридцать лет от-роду он уже капитан спагов и кавалер почетного легиона. Слушай же, дедушка, продолжала Валентина, став перед ним на колени и указывая на Марселя: я люблю его и не хочу принадлежать никому кроме его. Если меня принудят выйти за другого, я умру или убью себя.

В глазах параличного загорелся целой мир бурных мыслей.

Ты любишь Мореля, неправда ли, добрый дедушка? Да.

Ты будешь нам, твоим детям, защитником против жестокой воли моего отца?

Может-быть… увидим, отвечали глаза, устремленные на

Максимилиана.

Морель понял.

У вас есть священная обязанность у вашей бабушки, Валентина, сказал он, ступайте. Я между тем буду иметь честь поговорит с мосьё Ноартиè.

— Да, да, да! отвечали глаза, и потом с сомнением остановились на Валентине.

тина.

Как он будет объясняться с тобою? спросила Вален

Да.

О! будь спокоен: мы так часто говорили о тебе, что он очень хорошо знает наш язык. Он знает все, что я знаю, прибавила она с очаровательною улыбкой на, грустном лице.

Нежно простившись с дедом, Валентина ушла и еще раз подтвердила каммердинеру приказание никого не впускать и неприметно выпустить гостя. Морель, чтобы доказать старику свое знание, тотчас взял со стола словарь, придвинул свечу и уселся подле него.

Прежде всего, сказал он, позвольте вам рассказать, кто я, как я полюбил Валентину и в чем теперь заключаются мои надежды.

Ноартиè слушал с напряженным вниманием.

Странно и поразительно было зрелище этого немощного старика, по-видимому совершенно бесполезного, который однако ж остался единственным покровителем, единственною опорой и единственным судьей двоих любовников, молодых, прекрасных и только-что вступающих в жизнь.

Морель подробно объяснил ему свои дела, свое состояние Π положение в свете; рассказал как познакомился с Валентиною на бале, как потом старался встретить ее на прогулках и в театрах, как и она полюбила его, как они виделись. Дошедши до решительной минуты, когда назначен был сговор Валентины за д'Эпине, Морель остановился и взглянув старику в глаза, спросил:

— Теперь сказать вам, что мы намерены были сделать? - Да, отвечали глаза.

Тогда Морель рассказал, как они хотели бежать. Нет, нет, нет, с живостью возразили глаза. Не так должно действовать?

Нет.

Ну, так я вижу одно только средство. Какое? спросили глаза.

Я пойду к барону д'Эпине, объясню ему наше положение и заставлю его отказаться от Валентины. Тогда он найдет во мне друга, преданного до могилы. Если же он захочеть жениться на Валентине против ее воли, я вызову его на дуэль и убью или он меня убьет. В том и другом случае я бубу уверен по крайней мере, что Валентина не будет его женой.

Глаза параличного с удовольствием смотрели на благородное, открытое лицо молодого человека, однако ж несколько раз повторили отрицательный ответ.

Нет? сказал Морель: вы и этого не одобряете? Не одобряю, отвечали глаза.

Но что ж в таком случае делать? Последние слова маркизы де-Сен-Меран выразили ее желание как-можно скорее совершить брак ее внучки. Неужели я должен все дело оставить на произвол судьбы?

Глаза остановились неподвижно.

Понимаю, сказал Морель: я должен ждать? Да.

Но всякое промедление может погубить нас! вскричал молодой человек: одна Валентина слаба: ее принудят ко всему, чего захотять. Я ничего не могу сделать. Откуда же ждать помощи?

Неподвижное лицо старика озарилось улыбкою глаз. От случая? продолжал Морель.

Иет.

Оть вас?

Да.

От вас!

Да, повторили глаза с такою твердостью, что невозможно было сомневаться по крайней мере в действительности желания.

О! благодарю вас! вскричал Морель: благодарю тысячу раз! Но каким образом, если Бог не возвратить вам чувств и движения, каким образом вы поможете нам?

Странная улыбка опять явилась.

Так вы велите ждать? спросил молодой человек.

Да.

Не подпишуть? О! простите, почтенный благодетель мой… но в известии о великом счастии можно сомиеваться. Договор не будет подписан?

Несмотря на это утверждение, Морель не решался верить.

Обещание немощного старика казалось дотого странным, что могло доказывать столько же твердую волю, сколько слабость рассудка.

Ноартис, казалось, понял мысль молодого человека: он строго устремил на него неподвижный взор.

Чего вы хотите? спросил Морель: чтобы я вам повторил обещание ничего не предпринимать?

Взгляд оставался неподвижен и тверд, как будто хотел сказать, что обещания недостаточно. Потом взор с Морелева лица упал на руку.

Вы хотите, чтобы я поклялся? спросил молодой человек, Да.

— Клянусь честью, сказал Морель, подняв руку: клянусь, что не предприму ничего без вашего согласия.

— Хорошо, сказали глаза.

— Теперь прикажете мне удалиться? спросил Морель. Да.

Морель встал и поклонился, потом спросил:

Вы позволите второму вашему сыну поцеловать вас так, как целует дочь?

В смысле выражения глаз невозможно было ошибиться. Морель поцеловал старика в лоб, в то самое место, куда поцеловала Валентина, потом еще раз поклонился и вышел. Барроа проводил его через особый ход в сад, откуда он прежнею дорогою выбрался на улицу, сел в свой кабриолет и приехал домой ровно в полночь. Он был измучен тревогами, которые выдержаль, но сердце его облегчилось. Он уснул крепким сном.

Через два дня потом, в доме королевского прокурора был большой съезд. Бесконечная цепь экипажей тянулась за дрогами маркизы де-Сен-Меран в церковь, откуда взяли дроги маркиза и проводили вместе на кладбище. Смерть обоих стариков в такое короткое время, составляла обильный источник разговоров о продолжительном и счастливом их супружестве и о богатой наследнице. Многие завидовали также барону д'Эпине. Вильфор до такой степени уважал волю покойницы, что, несмотря ни на какие возражения, в тот же день, тотчас после похорон, все приготовил к совершению брачного договора. В назначенный час Франц приехал с своими свидетелями, Албертом де-Морсерфом и Раулем де-Шато-Рено. Нотариус уже дожидался. Через минуту вошла мадам де-Вильфор с Эдуар дом. Она села, посадила сына к себе на колени и по временам сильно прижимала его к груди. В этом мальчике, очевидно, сосредоточивалась вся ее жизнь. Она казалась очень утомленною и не обращала почти никакого внимания на то, что происходило и приготовлялось вокруг нее. Вильфор сам пошел за Валентиной.

Приказание поразило ее как громом. Она не ожидала его так скоро. Она хотела-было бежать в деду, но отец взял ее под руку и повел в гостиную. На дороге им встретился Барроа. Валентина бросила на старого слугу отчаянный взгляд.

Все собрались. Посторонних никого не было. Нотариус разложил свои бумаги на столе; усевшись на стул и поправив очки, он обратился к Францу с обыкновенным формальным вопросом:

— Вы, милостивый государь, Франц де-Кенель, барон д'Эпине? Я, отвечал Франц.

Нотариус поклонился.

В таком случае, сказал он: я от имени господина деВильфора должен предупредить вас, что ваше бракосочетание с мадмоазель Валентиною де-Вильфор изменило волю и распоряжение господина де-Ноартие насчет наследства, которое он прежде намерен был отказать своей внучке…

— Знаю, знаю, перебил Франц и повторил уже прежде данное Вильфору уверение, что нисколько не жалеет об этом ограничении имения, и во всяком случае почитает за счастье получить руку мадмоазель Валентины.

Валентина принуждена была благодарить за эту речь. Она чуть приметно кивнула головой, и две слезы скатились по бледным щекам на взволнованную грудь. Нотариус принялся читать контракт, но едва успел произнести несколько слов, как отворилась дверь и явился Барроа.

Господин Ноартие де-Вильфор желает сейчас поговорит с господином Францом де-Кенелем, бароном д'Эпине. И Барроа, так же как нотариус, давал жениху полный титул, чтобы не было никакой ошибки в лице. Притом, он сказал это тоном немножко через-чур решительным для слуги. Вильфор вздрогнул; мадам Вильфор спустила сына с колен на пол; Валентина встала, бледная и немая, как статуя. Альберт и Шато-Рено с удивлением переглянулись. Нотариус посмотрел на Вильфора.

Это невозможно, отвечал прокурор: барон д'Эпине теперь не может уйти отсюда: он занять.

Но господин Ноартие де-Вильфор непремеино, сию-минуту, хочеть говорит с бароном д'Эпине о весьма важном деле, повторил Барроа с прежнею твердостью.

Так дедушка Ноартие нынче разговаривает? спросил Эдуард с обыкновенною своей дерзостью.

Но мадам Вильфор даже не улыбнулась на эту выходку, так все умы были заняты, так важны, казалось, были обстоятель ства.

Скажи господину Ноартие, что он требует невозможного, отвечал Вильфор.

В таком случае мой барин прикажет принести себя сюда, возразил Барроа.

Изумление Вильфора достигло крайней степени. Мадам ВильФор улыбнулась. Валентина украдкою обратила благодарный взор к небу.

— Валентина, сказал Вильфор, сходи, посмотри, что это за новая фантазия у твоего дедушки.

Валентина повиновалась и пошла к двери, но Вильфор передумал.

Погоди, сказал он: я пойду с тобой.

— Извините, мосьё де-Вильфор, сказал Франц, но мне кажется, что скорей всех мне следует идти, потому что господин Ноартие именно - меня желает видеть. Ктому же я за счастье почитаю случай засвидетельствовать ему мое почтение, случай, которого я до сих пор, к сожалению, еще не имел.

— Ах, Боже мой, не беспокойтесь, пожалуйста! возразил Вильфор с некоторым замешательством.

— Извините, мосьё де-Вильфор, отвечал Франц решительно: я не хочу упустить случая доказать господину Ноартис, что он неправ, если имеет против меня какое-нибудь предубеждение. Я хочу победить это предубеждение моєю преданпостью и искренностью.

Он, не слушая больше возражений, пошел вслед за Валентиной, которая бежала по корридору с радостью утопающего, нечаянно выкинутого волною на берег. Вильфор тоже по шел.

Ноартие сидел, по обыкновению, в своих креслах, но против обыкновения был совершенно одет, весь в черном. Когда Валентина, Франц и Вильфор вошли, он взглянул на дверь. Барроа затворил ее.

— Смотри, шепнул Вильфор Валентине, которая не умела скрыть своей радости: если он будет говорит тебе такие вещи, которые могут препятствовать твоему браку, я запрещаю тебе понимать.

Валентина покраснела, но не отвечала. Вильфор подошел к Ноартие.

Вот барон Франц д'Эпине, сказал он: вы желали его видеть. Мы давно желаем этого свидания и мне будет очень приятно, если вы теперь убедитесь, как неосновательно было ваше сопротивление счастию Валентины.

Ноартие отвечал таким взглядом, от которого трепет пробежал по жилам Вильфора, потом сделал Валентине знак, чтобы подошла. В несколько секунд она, по обыкновенному своему способу, отъискала слово ключ. Потом взгляд параличного устремился на небольшой коммод, стоявший между окнами. Валентина выдвинула верхний ящик и нашла ключ. Потом, по указанию другого взгляда, отворила старую конторку, которая уже несколько лет стояла в углу без употребления, выдвинула в конторке средний ящик и вынула все бумаги. Глаза параличного всё требовали дальнейших поисков. Валентина догадалась, что есть секрет в ящике и что Барроа знает этот секрет. Ноартие сделал каммердинеру знак, тот отворил потайное дно и вынул конверт запечатанный черною печатью. Ноартие приказал отдать его Францу.

Фрапц с удивлением принял и прочел подпись:

«В случае моей смерти передать для хранения другу моему, генералу Дюрану. Чрезвычайно важные бумаги».

Что же мне делать с этими бумагами? в недоумений спросил Франц.

— Вероятно, господин Ноартие хочеть, чтобы вы сберегли их, запечатанные, как есть, сказал Вильфор.

Нет, нет, нет! с живостью возразили глаза.

Вы желаете, чтобы барон д'Эпине прочитал эти бумаги?

спросила Валентина.

— Да, отвечали глаза.

маги.

Барон, мой дедушка просить вас прочитать эти бу

В таком случае сядемте, потому что на это потребуется время, сказал Вильфор с нетериением.

Он сел, но ни Валентина ни Франц не последовали примеру. Франц распечатал таинственный конверт, вынул бумагу и посреди глубокого молчания прочел вслух:

«Выписка из протокола заседания клуба Бонапартистов, в улице Жан-Жак, от 5 февраля 1815 года».

Франц остановился.

Пятое февраля 1815! вскричал он: это день, когда убит мой отец! Валентина и Вильфор оставались немы. Глаза Ноартие сказали продолжай.

Франц продолжал читать.

«Мы нижеподписавшиеся, полковник артиллерии ЛюдовикъЖак Борепер, бригадный генерал Дюшаний и директор лесного ведомства Клавдий Лешапраль, объявляем, что 4 февраля 1815, с острова Эльбы прибыло письмо, поручавшее благосклонности и доверию членов клуба Бонапартистов генерала Флавия де-Кенеля, который служил у императора с 1804 по 1814 и должен быть предан Наполеону, несмотря на баронский титул полученный от Людовика Осьмнадцатого. Вследствие этого к генералу де-Кенелю отправлена пригласительная записка и генерал согласился присутствовать в собрании. В девять часов вечера двое членов клуба и сам президент (приехали за ним в карете и требовали, чтобы он позволил завязать себе глаза. Генерал на это согласился. В экипаже для этого был приготовлен платок. Садясь в карету, генерал с удивлением приметиль, что она наемная, и спросил, как мы, при таких таинственных условиях в отношении к нему, не боимся ехать с извозчиком? Ему отвечали, что нас везет один из членов клуба, государственный советник. В таком случае мы очень легко можем опрокинуться! вскричал генерал со смехом. Мы приводим эту шутку как доказательство, что генерал де-Кенель ни мало не был принужден присутствовать в собрании клуба и что он находился в совершенно беззаботном расположении духа. В карете ему завязали глаза и поехали. Когда прибыли на место, все члены уже присутствовали. Собрание было полиее обыкновенпого, именно по случаю принятия нового члена. Заседание началось. Генералу предложили снять повязку. Он снял и очень удивился, увидевши множество знакомых лиц в числе членов общества, о существований которого дотоле вовсе не знал ничего положительного. Его стали расспрашивать насчет его миения, но он

не хотел дать ни какого решительного ответу, отзываясь, что мнения его должны быть известны…»

Франц остановился.

Отец мой был роялист, сказал он: это, конечно, всем было известно.

Оттого-то ия был с ним в дружеских связях, сказал Вильфор: согласие образа мыслей всего легче сближает людей.

Продолжайте читать! сказали глаза параличного.

Франц продолжал:

«Президент не довольствовался ответом генерала де-Кенеля и требовал положительного объяснения. Генерал возразил, что прежде всего желает знать, чего от него требують. Тогда ему прочитали письмо с Эльбы, в котором членов клуба Бонапартистов уведомляли о предположенном возвращении императора и обещали подробнейших известий с прибытием в Марсель купеческого судна «Фараон», которого капитан был совершенно предан партий Наполеона. Во время этого чтения генерал де-Кенель, которого клуб считал своим, напротив, обнаружил явные знаки неудовольствия. Наконец по окончании чтения, на вопрос президента он отвечал решительным отказом участвовать в деле, которое называл просто возмущением. Тогда ему напомнили, что он наперед знал, что он мог видеть и слышать в собрании, куда приехал добровольно, с соблюдением всех условий осторожности, и что, следовательно, не должен был являться, если на острове Эльбе ошибались насчет его образа мыслей. Президент заключил тем, что общество ни в каком случае не требует помощи от своих противников и никого не ставит в свои ряды против доброй воли и только просит генерала де-Кенеля дать клятву, что он будет молчать насчет всего, что видел и слышал в этот вечер. Генерал отказался. Предложение было повторено с угрозою. Он продолжал отказываться и разгорячился, дотого что схватился за ефес своей шпаги.

— Не тронте оружия! спокойно и строго сказал президент: это добрый совет.

«Генерал окинул безмолвное собрание взглядом, в котором обнаружилось некоторое смущение, однако ж повторил:Не хочу клясться!

«- В таком случае вы умрете! сказал президент.

«Де-Кенель побледнел и опять осмотрелся вокруг. Члены хранили глубокое молчание.

« — Будьте спокойны, продолжал президент: вы здесь между честными людьми, которые испытают все миролюбивые средства, прежде нежели возьмутся за крайности. Но вы овладели нашею тайной и непременно должны представить нам ручательство в вашей скромности. Отвечайте!

«Генерал молчал.

« — Запереть двери! крикнул президент сторожам. «И опять наступило мертвое молчание. Через минуту генерал, сделав усилие над собою, сказал:

У меня есть сын. Я должен об нем подумать, коли уж попал в шайку разбойников.

«- Генерал, возразил президент, одинокий человек всегда может безнаказанно оскорбить целое собрание благородных людей: это преимущество слабого. Но напрасно вы пользуетесь этим преимуществом. Послушайте моего совету, не оскорбляйте нас и клянитесь. Мы ведь не требуем от вас ничего кроме молчания.

«Де-Кенель поколебался еще с минуту и потом спросил Формулу клятвы. Ему сказали и он произнес ее, но так тихо и нерешительно, что собрание потребовало повторения. Вслед за тем ему опять завязали глаза и повезли.

« — Где вы желаете, чтобы вас высадили? спросил дорогою президент, который с теми же тремя членами провожал генерала обратно.

« — Всюду, где я скорей избавлюсь от вашего присутствия отвечал барон д'Эпине.

« — Остерегитесь, милостивый государь, возразил на это президент: вы теперь уже не в собраний. Вы теперь имеете дело с частными лицами. Не оскорбляйте их, если не хотите отвечать за оскорбления.

«Но вместо-того, чтобы последовать этому совету, д'Эпине вскричал:

« — Вы, милостивый государь, столько же храбры в вашей карете, сколько в вашем клубе. Четверо сильнее одного.

«Президент приказал остановить карету. Это было на набережной Сены, неподалеку от спуску.

« — Это что значит? спросил генерал.

« — Вы оскорбили человека, отвечал президент, и этот человек не поедет далее, не получив благородного удовлетворения.

Еще способ убийства! возразил генерал пожав плечами. Не шумите, милостивый государь, сказал президент, если не хотите, чтобы мы приняли вас самих за одного из тех людей, на каких вы сейчас намекали, то есть за малодушного, который из своей слабости делает себе и щит и палицу. Вы одни; один и отвечать вам будет. У вас есть своя шпага у боку; у меня своя в этой трости. У вас нет свидетеля. Один из этих господ будет вашим секундантом. Теперь, если вам угодно, можете снять повязку.

«Генерал в ту же минуту сорвал платок, которым у него были завязаны глаза. Все четверо вышли из кареты…» Франц опять остановился и отер выступивший на лбу холодный пот. Ужасно было видеть сына, трепещущего и бледного, читающего неизвестные дотоле подробности смерти своего отца. Валентина стояла сложа руки на молитву. Ноартие с гордым презрением смотрел на Вильфора, который от петериения и

досады грыз ногти.

«Президент и генерал первые спустились с лестницы к реке. Секунданты последовали за ними. Площадка между оледенелою лестницей и рекою была сыра от снегу и слякоти. Ночь была темная и холодная. Один из секундантов снял каретный фонарь и при этом свете освидетельствовали оружие. Шпага президента оказалась тремя дюймами короче шпаги генерала, и притом без ефеса. Д'Эпине предложил кинуть жребий, кому она достанется, но президент не согласился. Фонарь поставили на землю. Поединок начался. Генерал был известен в армин за хорошего бойца, однако ж президент с первых ударов так загнал его, что он споткнулся и упал. Противник подал ему руку и пособил встать. Это обстоятельство не только не смягчило, но еще больше озлобило его. Он с яростью напал и три раза принужден был отступать. В третий раз он опять упал. Секунданты думали, что он споткнулся или поскользнулся, как первый раз. Но генерал не вставал. Они подошли поднять, и тот, который охватил его около груди, ощупал теплую влажность. Это была кровь.

«- А! вскричал генерал, пришедши в себя от полуобмороку: против меня нарочно выслали головореза! какого-нибудь полкового фехтмейстера!

«Президент, вместо ответу, подошел к тому секунданту, который поднял с земли фонарь, и расстегнувшись и засучив рукав, показал две раны на руке и третью царапину на груди. Между тем, получив их, он даже не дохнул тяжелее обыкновенного.

«Генерал д'Эпине впал в смертное томление и через пять минут умер…»

Франц прочитал последние слова таким глухим голосом, что их едва можно было расслышать, и провел рукою по глазам, как-бы за тем, чтобы прогнать туман. Через минуту он продолжал:

«Президент вложил свою шпагу в трость и сел в карету. Секунданты удостоверились в смерти генерала и бросили тело в реку.

«И так генерал де-Кенель барон д'Эпине погиб в честной дуэли, а не от рук убийц, как в то время говорили.

«Это свидетельство мы подписали затем, чтобы определить, как было дело по истине, на случай, если кто-нибудь из действующих лиц этой страшной сцены будет несправедливо обвинен в злостном убийстве и преступлении против зако нов чести.

«Подписали: Берсер Дюшанпи и Лешапраль.» Дочитав, Франц еще несколько раз перевернул и со всех сторон осмотрел бумагу. Бледная Валентина утирала слезы. Вильфор напрасно устремлял умоляющие взгляды на параличного старика.

Милостивый государь, сказал д'Эпине, обращаясь к Ноартие: так как вы знаете все подробности этого ужасного пропешествия, и как вы, кажется, принимаете во мие участие, то умоляю вас, скажите мне имя этого президента клуба Бонапартистов, чтобы я наконец узнал того, кто убил моего отца. Валентина угадала, что ответить старик. Она не раз видывала у него на правой руке два шрама от шпажных ран. Она отступила.

Ради Бога, мадмоазель де-Вильфор, помогите мне вымолить у вашего дедушки имя того, кто лишил меня отца! прибавил Франц, обращаясь к Валентине.

Валентина не отвечала.

— Сделайте милость, барон, не продолжайте этой ужасной сцены, сказал Вильфор: имя, которое вы спрашиваете, скрыто с намерением. Мой отец и сам не знает этого президента, а если бы и знал, то не мог бы сказать. Фамильных прозваний в лексиконе нет.

— О, какое несчастие! вскричал Франц: единственная надежда, которая поддерживала меня в этом чтении, которая помогла мие дойти до конца, была та, что я узнаю по крайней мере имя убийцы моего отца!... Ради Бога! умоляю вас! продолжал он, обращаясь к Ноартиè: сделайте, что можете… попытайтесь… укажите мне, объясните мне…

— Да, отвечал Ноартиè.

О! Валентина! Валентина! ваш дедушка дает знать, что может назвать мне этого человека… Помогите мне… вы умеете объясняться… пособите…

Ноартие устремил взор на лексикон.

Франц дрожащими руками взял книгу и последовательно произнес все буквы алфавита, потом в том же порядке провел пальцом по всем словам указанной буквы, покуда старик не остановил его на слове Я.

Да! сказали глаза.

Вы! вскричал Франц, и волосы его встали дыбом на голове: вы, господин Ноартиè? Вы убили моего отца?

Франц в изнеможении упал в кресло. Вильфор бросился к дверям и убежал, потому что ему пришло на мысль задушить бедную тень жизни, которая еще оставалась в сердце страшного старика.

Свадьба Валентины с бароном д'Эпине расстроилась. В то же самое время и Альбер де -Морсерф с наслаждением и вместе всё-таки с сожалением видел, что и его свадьба с мадмоазель Евгенией Данглар также легко может расстроиться. Синьор Андреа Кавальканти решительно вытеснил его исовсем завоевал сердце Данглара, который только и говорил о князе Кавальканти, о любезности князя Кавальканти, да о богатстве князя Кавальканти. И гордая Евгения также очевидно отдавала предпочтение Италиянцу: она нашла в нем человека, который понимал страсти ее художнической души и, будучи одарен от природы довольно приятным голосом, хорошо пел с нею дуэтты. Альбер однажды застал их в таком домашнем концерте и очень восхищался согласным пением. Данглар подхватил это слово и, чтобы уязвить молодого человека, подтвердил, что Евгения и князь Кавальканти действительно очень согласны между собою. Он желал возбудить до саду, ревность, зависть, но Альбер шутил и восхищался музыкой.

Монте-Кристо также был при этом. Он посещал Дангларов как обыкновенно. Мадам Данглар, после сцены в отёльском доме, не могла без трепету слышать имени графа, но когда он являлся, то своею любезностью и совершенно непринужденным обращением умел заставить позабыть обо всех неприятных впечатлениях, и удивительно успокоивал банкиршу. Он пугал ее только из-дали. Глаз на глаз она бы1 ла от него в восторге.

На прощанье Данглар шепнул графу Монте-Кристо: Вы правду сказали. В Янине многое знають. Вы получили известия?

О! ужасные! я расскажу вам.

Альбер и Монте-Кристо уехали вместе. Это было утром. Едва карета отъехала от дому, Альбер обратился к графу с хохотом, который был немножко через-чур шумен для хохота непринужденного.

— Ну, что, граф! вскричал он: я спрошу вас, как Карл Девятый после Варөоломеевской Ночи спросил Екатерину Медичи: каково я съиграл мою маленькую роль?

— Какую? спросил Монте-Кристо.

А по случаю торжества моего соперника у Дангларов. Какого соперника?

Боже мой, какого! синьора Андреа Кавальканти, которого вы покровительствуете… князя Кавальканти, как говорит и твердить Данглар.

О! пожалуйста, оставьте неуместные шутки, виконт. Я вовсе не покровитель синьору Кавальканти, особенно у Данглара.

За это-то я и упрекнул бы вас, если бы молодой человек нуждался в покровительстве. Но, к счастью для меня и для него, он может обойтись без вас.

Так вы думаете, что он ухаживает за Евгенией?

Я вам ручаюсь за это. Он испускает такие нежные вздохи и так трогательно подкатывает глаза под лоб, что его намерение поразить сердце гордой красавицы сладостною отравой и завладеть ее рукой, не может подлежать ни какому сомиению.

Что за дело до его намерений, когда она думает только о вас!

Как бы не так! Посмотрели бы вы, как со мною обращаются!

Как же?

Мадмоазель Евгения сегодня едва удостоила меня ответа, а ее подруга и поверенная наперсница, мадмоазель д'Армильй, вовсе не отвечала. Вы понимаете, что это значить.

Но зато отец обожает вас.

— Данглар? Напротив, он вонзил мне тысячу ножей в сердце, ножей театральных, правда, ножей таких, которые входят в рукоятку, но которые он однако ж считает настоящими, истинными ножами.

Ревность доказывает страсть.

Да, но я не ревную.

Он ревнуеть.

К кому? к Дебре?

Нет, к Кавальканти, за вас.

За меня? Я ручаюсь, что не пройдет недели, как он за хлопнет мне дверь перед носом.

Вы ошибаетесь, любезный виконт.

Докажите.

Извольте. Мне поручено просить графа де-Морсерфа, чтобы он в качестве женихова отца сделал решительное и окончательное предложение.

Кто вам поручил?

Сам барон.

О! вы этого не сделаете! неправда ли, граф?

Вы ошибаетесь, Альбер. Я сделаю. Я обещал.

Пеужели вы в самом деле намерены женить меня?

Я намерен жить в добром согласии со всеми моими приятелями. Но, кстати о Дебре. Его что-то не видно у баро

Так вы полагаете, что он и прежде знал? спросил

Монте-Кристо с удивительным простодушием.

— Помилуйте! Да откуда вы приехали, любезный граф?

Почем мне знать ваших парижских мужей! - Помилуйте, любезный граф. Мужья везде одни и те же. Изучите один экземпляр в какой вам угодно стране, и вы знаете целую породу.

Но по какому поводу Данглар мог поссориться с Дебре? Они, казалось, жили так дружно, сказал Монте-Кристо с прежним простодушием.

А! вот это уж тайны Изиды, в которые я не посвящен, отвечал Альбер: когда синьор Кавальканти будет принадлежать к их семейству, спросите у него.

Может-быть Дебре принимал участие в денежных оборотах банкира и потерял что-нибудь на испанских облигациях?

Может-быть.

Карета остановилась.

Вы зайдете ко мне? спросил граф.

Охотно, отвечал виконт.

Еще рано. Моя карета потом отвезеть вас.

Благодарю. Мой кабриолеть, верно, едеть вслед за нами.

В самом деле, вот он, сказал граф, соскочив с подножки.

Они вошли. Монте-Кристо предложил гостю сигару. В тишине, которая наступила при закуриванин, Морсерф вдруг встрепенулся и вскричал:

Что я слышу? это что такое?

Он наклонился к дверям, через которые слышались звуки гитары. Монте-Кристо рассмеялся.

Вы сегодня обреченная жертва музыки, виконт, сказал он: вы убежали от рояля мадмоазель Евгений только затем, чтобы попасть на лютню Гаиде.

— Гаиде! какое очаровательное имя! Неужели кроме поэм Байрона есть женщины, которые действительно носять имя Гаиде? Конечно. Ганде имя очень редкое во Франции, но очень обыкновенное в Албании и в Эпире. Оно значить почти то же, что ваши слова непорочность, скромность, невинность.

О! как это мило! вскричал Альбер: как бы я желал, чтобы наши Парижанки назывались мадмоазель Доброта, мадмоазель Молчаливость. Если бы мадмоазель Данглар, например, вместо Клары-Марий-Евгенин называлась мадмоазель СкромностьКротость-Невинность Данглар, какой бы это произвело эффект на свадебном билете!

шать.

Насмешник! не шутите так громко: Гаиде может услы

Она рассердится?

Нет, не рассердится! гордо отвечал граф. Так она добра? спросил Альбер.

Это не доброта, а долг. Раба не сердится на своего го сподина.

Полноте! вы шутите! Неужели она в самом деле невольница?

Без-сомиения. Ведь я говорил вам, что купил ее в Константинополе.

Впрочем, и в самом деле, ведь у вас все не так как у других! Невольница графа Монте-Кристо! Это порядочное состояние во Франции. Смотря по тому как вы разгребаете золото, это место должно давать сот-пять-тысяч в год.

Пять-сот-тысяч! Она, бедняжка, имела больше этого. Она родилась посереди сокровищ, в сравнении с которыми сокровища Тысячи и Одной Ночи ничего не значать.

Так она в самом деле княжна?

Княжна, и притом одна из знатнейших в своем крае. Но каким же образом, такая знатная княжна попала в невольницы?

Каким образом Тиран Денис попал в школьные учители? Случайности войны, любезный виконт, прихоти счастия. А ее имя тайна?

Для всех, но не для вас, любезный виконт, потому что вы мой друг, потому что вы будете молчать, когда дадите обещание?

— О, честное слово!

Вы знаете историю янинского паши?

Али-Тебелина? Без-сомнения: отец мой служил у него. Да, я и забыл.

Какое же отношение Ганде имеет к Али-Тебелину? Она его дочь.

Как! дочь Али-Паши?

И прекрасной Василики.

И она ваша невольница?

Да, да.

Каким же образом?

Очень просто. Проходя однажды по константинопольскому рынку, я купил ее.

Просто! Но у вас, любезный граф, конечно, все просто, даже самые небывалые чудеса. Теперь послушайте, я предложу вам очень нескромный вопрос.

Ничего, говорите.

Но вы ведь выезжаете с нею, вы возите ее в оперу. Ну так что же?

Поэтому я могу попросить этой милости.

Вы можете требовать от меня всего, что вам угодно. Хорошо же, любезный граф! представьте меня вашей княжие.

Охотно, но с условием.

С каким угодно!

Во-первых, вы никому не скажете об этом свидании. - Хорошо, клянусь.

Во-вторых, вы не скажете ей, что ваш отец служил у Али-Паши.

И в этом клянусь, хотя мне чрезвычайно приятно было бы слышать имя моего отца, из уст вашей удивительной невольницы. Но вы не хотите, извольте, я не спрошу и ничего не скажу об нем.

Ну, хорошо.

Монте-Кристо ударил в гонг; Али явился.

— Доложи Гаиде, сказал граф, что я иду к ней, пить кофе, и скажи, что я прошу позволения представить ей одного из моих друзей.

Али поклонился и вышел.

— Еще я вас попрошу, любезный виконт, продолжал Монте-Кристо, не делайте ей ни каких прямых вопросов. Если вы пожелаете узнать что-нибудь, спросите у меня, я спрошу у нее.

Извольте.

Али воротился и приподнял драпировку двери, в знак, что Гаиде просит пожаловать. Монте-Кристо пошел вперед; Альбер оправил прическу, закрутил усы и пошел за ним. Ганде ожидала их через две комнаты в третьей, и несмотря на предварительный доклад, посмотрела на Морсерфа с удивлением. Никогда еще Монте-Кристо не приводил к ней чужого мужчину.

Она сидела, поджавши ноги, на софе, посереди подушек, из самых дорогих восточных шелковых тканей. Перед нею лежала лютня. Когда Монте-Кристо подошел, она привстала и с очаровательною улыбкою дочери, по обыкновению, поцеловала у него руку. Альбер остановился на пороге. Ганде, в своем живописном домашнем костюме, окруженная всею роскошью Востока и притом вблизи, была несравненно прекраснее нежели в театре. Альбер был ослеплен.

Кого ты привел ко мне? спросила Гаиде по-ромайски: друга, простого знакомца, или врага?

Друга, отвечал Монте-Кристо на том же языке; того самого, которого я выручил у бандитов, в Риме. На каком языке я могу говорит с ним?

Вы знаете пово-греческий язык? спросил Монте-Кристо у Морсерфа.

Увы! отвечал тоть: ни ново-греческого, ни древне-греческого! Никогда Гомер и Платон не имели более ленивого и более небрежного ученика.

Ты не хочешь, чтобы я говорила по-французски? опять спросила Гаиде.

— Пет, говори по-италиянски. Жаль, что вы не знаете по-гречески, продолжал граф обращаясь к Морсерфу: Гаиде принуждена будет говорит с вами по-италиянеки, а это может дать вам не совсем верное понятие об ней.

Он сделал ей знак.

Добро пожаловать, друг, пришедший с моим господином и повелителем, сказала Ганде очень чисто по-тоскански. Али! кофе и трубки!

Али пошел исполнить приказание своей госпожи. Монте-Кристо указал Альберу табуреть и сам сел на другой, подле столика, уставленного цветами и заваленного нотами, гравюрами и дорогими альбомами. Нубиец принес кофе и трубки. Альбер отказался от трубки.

О! курите, курите! сказал Монте-Кристо: Ганде почти столько же образована как Парижанка. Ей только гаванский табак неприятен, потому что она вообще дурного запаху не любить, по турецкий благовонный. Вот ее собственный кальян. Кофе подали в чашках японского фарфору, приготовленный по-восточному. Только для Альбера подали сахару. Монте-Кристо и Ганде пили его совершенно по-турецки, без сахару. Велед затем две женщины принесли шербету и мороженого и по

ставили на назначенных для этого маленьких столиках.

Любезный хозяин и вы, синьора, извините мое замешательство, сказал Альбер: я совершенно неожиданно нахожу здесь весь Восток, не тот Восток, который я видел, но тоть, о котором мечтал. О, как я сожалею, синьора, что не могу говорит с вами по-гречески! Ваша беседа при всей этой волшебной обстановке, совершенно заставила бы меня забыть, что я в Париже.

Я очень буду рада, если могу доставить вам приятную минуту, отвечала Ганде: мы можем по крайней мере говорит • Востоке, если вам угодно.

— О, говорите, говорите, пожалуйста! вскричал Альбер. Гаиде взглянула на Монте-Кристо.

— Говори, о чем хочешь, сказал он по-ромайски: расскажи историю твоего отца, но не называй изменника по имени и ничего не говори об измене.

Каких лет синьора оставила Грецию? спросил Альбер у Монте-Кристо, вспомнив свое обещание.

Она сама скажет вам, отвечал граф и повторил вопрос по-италиянски.

— Когда я закрою глаза, я вижу все, что тогда видела. Есть два зрения, зрение тела и зрение души. Телесное зрение иногда забывает виденное, но душевное всегда помнить. Я помню время, когда мне было небольше трех лет, когда мать моя, Василика... Василика значит Царственная, прибавила девушка подняв голову... я помню, как мать моя брала меня с собою когда, бывало, накрывшись большим покрывалом, отправлялась в темницы подавать милостыню заключенным.

Стало-быть, вы помните все, что происходило у вас сътех пор как вам было три года от-роду?

Помню. Я часто вижу себя в тени смоковниц, на берегу светлого озера, вижу, как я играла с седою бородой моего отца и осыпанною алмазами рукояткою его канджара. Я вижу, как по-временам приходить Албанец и говорит ему несколько слов, на которые я не обращала ни какого внимания и он с одинаковым спокойствием отвечал: Убить! или Помиловать!

Как странно слышать подобные вещи от молодой женщины, не на театре, и сказать себе: это не призрак, не обман! вскричал Альбер; но как же вы, с этим поэтическим горизонтом, с этою удивительною далью, находите нашу Францию? Ганде: но я вижу Францию потому что я смотрю на нее

Хорошая страна, отвечала такою, какова она действительно, глазами женщины, тогда как, мне кажется, родина моя, на которую я смотрела глазами ребенка, навсегда останется для меня облеченною в туман, светлый или мрачный, смотря по воспоминаниям счастливых дней или годины тяжких страданий.

Вы так молоды, синьора! сказал Альбер с искренним участием: неужели вы могли много пострадать?

Гапде взглянула на Монте-Кристо, который чуть приметно кивнул и шепнул: Рассказывай!

Гаиде грустно улыбнулась и мрачная тень быстро скользнула по ее прекрасному лицу.

— «Мие было четыре года, сказала она, когда, однажды вечером, мать разбудила меня и подняла с постели. Открыв глаза, я увидела, что она плачет. Опа понесла меня, не говоря ни слова. Видя ее слезы, я тоже заплакала. Молчи, дитя! сказала она. Будучи балованным ребенком, я, часто, несмотря на увещания и угрозы матери, продолжала плакать. Но на этот раз в голосе бедной матери звучал такой ужас, что я в ту же минуту замолчала. Она поспешно бежала со мною. Это было в янинском замке. Мы спускались по широкой лестнице. Впереди и за нами все женщины моей матери бежали толпою, унося сундуки, корзинки, наряды, драгоценности и деньги. За нами шла стража, человек двадцать Албанцев, вооруженных длинными винтовками и пистолетами. Смятение полусонных женщин и рабов было ужасно. По лестнице мелькали огии факелов и длинные черные тени. Скорей! вскричал голос позади нас, в глубние темного корридора.

«От этого голосу все вздрогнули, и я тоже. Это был голос моего отца. Он шел позади всех, с винтовкою в руках, опираясь на плечо своего любимца, Селима, и, охраняя, гнал нас как пастух свое стадо. Мой отец, прибавил Ганде, подняв голову, был Али-Тебелин, паша янинский, перед которым трепетала Турция.»

Альбер, сам не зная почему, вздрогнул при этих словах, произнесенных с невыразимою гордостью и достоинством. Ему показалось, будто что-то мрачное, ужасное сверкнуло в глазах девушки, когда она, подобно пиөии, вызывающей тени усопших, будила воспоминание о человеке, которого кровавая, ужасная смерть возвеличила в глазах современной Европы.

«Скоро толпа остановилась, продолжала Гаиде: мы пришли к берегу озера. Мать прижала меня крепче к взволнованной груди. Отец стоял позади нас и осматривался кругом. Перед нами были четыре мраморные ступени. У ступеней покачивалась лодка, а вдали на озере чернел островок с киоском. Мы сели в лодку, я с матерью, наши женщины, отец и Селим. Паликары остались на берегу. Я приметила, что весла не производили ни малейшего шуму, так осторожно гребцы работали. Однако ж лодка неслась быстрее ветру. Куда мы едем так скоро? спросила я у матери. — «Молчи, дитя! отвечала мать: мы бежим». Я не поняла, что это значило. Я не понимала, почему отец бежить, он, могущественный, которого все так боялись и который избрал себе девизом «Они ненавидят меня, стало-быть боятся!» Но мы действительно бежали. Впоследствии я узнала, что гарнизон Янины, утомленный продолжительною службой, договаривался с сераскиром, которого султан послал схватить моего отца. Тогда отец, отправив к султану одного франкского офицера, к которому питал полное доверие, решился удалиться в убежище, которое давно приготовил себе».

Вы помните имя этого офицера, синьора? спросил Морсерф.

Монте-Кристо бросил на Ганде взгляд, быстрый как молния. - Нет, сказала она, не помню. Если вспомню так скажу. «Мы плыли к киоску. Снаружи это была простая двух-этажная беседка на берегу озера. Но под нею находилось обширное подземелье. Туда спрятали всех нас. И отец остался с нами. Тут же в одной куче лежали шестдесять тысяч мешков и двести боченков. В мешках было на двадцать пять миллионов золота; в боченках тридцать-тысяч фунтов пороху. Подле этих боченков стоял Селим, с зажженным фитилем, прикрепленным к концу копья. Ему приказано было взорвать все, киоск, стражу, женщин и золото, по первому знаку моего отца. Я помню, как невольницы, знавшие об этом ужасном приказании, дни и ночи проводили в рыданиях и молитве. Я как теперь вижу молодого солдата, бледного, с черными глазами, с курящимся фитилем в руках, и я уверена, что, когда ангел смерти прийдеть за мною, я узнаю Селима.

«Не знаю наверное, сколько дней мы провели таким образом. Иногда, но очень редко, отец вызывал меня с матерью на террасу киоска. Это после душного подземелья были праздники для меня. Тогда отец обыкновенно сидел перед какою-то большою аркой и устремлял мрачный взор в глубину горизопта, вглядывался в каждую черную точку, появлявшуюся на озере, между тем как мать моя, полулежа подле него, приклоняла голову к его плечу, а я играла у его ног и с беспечным любопытством смотрела на высившиеся вдали утесы Пинда, на белые, угловатые башни Янины, которые как будто плавали на синих водах озера, и на темную зелень, которая лепилась по бокам гор и изъдали казалась мхом или травою, а вблизи превращалась в вековые кедры и огромные мирты.

«Однажды утром, когда мы сидели таким образом на террасе, отец был мрачиее и бледиее обыкновенного; мать всю ночь проплакала.

— Потерпи, Василика, сказал он: сегодня все кончится. Сегодня прийдет султанский фирман и участь моя решится. Если помилование будет полное, мы с торжеством воротимся в Янину; если весть дурна, мы бежим нынешнею ночью.

Но если нам не дадут бежать? возразила Василика. О, будь спокойна! отвечал Али с улыбкой: Селимов фитиль ручается мне за них. Им хочется моей смерти, однако не хочется умереть со мною.

«Василика вздохнула и принялась приготовлять воду со льдом, которую отец мой со времени удаления в киоск пил почти беспрестанно, потому что его сжигала горячка. Потом она умастила его седую бороду благовонным маслом и закурила ему трубку, с которою он часто сиживал по нескольку часов в раздумье и рассеянно следил глазами за струями исчезавшего в воздухе дыму.

«Вдруг он встрепенулся, так что я испугалась, и не сводя глаз с точки, которая привлекла его внимание, потребовал подзорной трубы. Василика подала трубу. Сама она была бледиее мраморной колонны, к которой прислонялась. Я приметила, что руки у отца дрожать.

Лодка!... две… три… четыре! пробормотал отец. «И он встал, схватил свое оружие и насыпал пороху на полки пистолетов.

Василика, сказал он с видимым трепетом: вот решительная минута. Через полчаса мы узнаем ответ султана. Возьми Ганде и ступай в подземелье.

Али! господин мой! я не оставлю тебя! вскричала Василика: если ты умрешь, я хочу умереть с тобою! Ступай к Селину! умереть, так умрем все вместе! от вечал отец и, поцеловав меня в лоб, приказал паликарам проводить нас.

«Этот поцелуй был последний. Он у меня еще горит здесь, на лбу.

«Когда мы спускались из киоска в подземелье, человек двадцать паликаров, с ружьями на-готове, с налитыми кровью глазами, припав на колени, сквозь решетки вглядывались в лодки, которые быстро приближались. Мы ушли в мрачное убежище.

«Селим всё стоял на своем месте. Он печально улыбнулся нам. Мы взяли наши подушки и сели подле него. В большой опасности преданные друг другу сердца сближаются. Как ни мала я была, однако ж чувствовала, что над нами носится великое несчастие».

Альбер часто слышал, не от отца, который никогда не говорил об этом, но от посторонних, рассказы о последних минутах янинского паши и читал многие описания его трагической смерти; но это повествование, ожившее в лице и в голосе Гаиде, эта живая элегия вместе очаровывала его и поражала неизъяснимым ужасом.

Ганде, подавленная тяжестью вызванных страшных воспоминаний, на минуту умолкла. Голова ее, как цветок в бурю, склонилась на руку и блуждающие глаза, казалось, еще видели зеленеющие утесы Пинда на горизонте и синие воды янинского озера, с отражением мрачной картины, которую она рисовала. Монте-Кристо смотрел на нее с выражением беспредельного участия и сострадания.

— Продолжай, дочь моя, сказал он по-ромайски.

Гайде, как будто пробудившись от сна, подняла голову и продолжала рассказ.

— «Был пятый час вечера. Хотя солнце еще стояло высоко, однако ж нас окружал мрак подземелья. Только Селимов фитиль мерцал одиноко, как красная звезда на черном небе. Мать моя была християнка. Она молилась. Селим от времени до времени повторял священные слова:

Аллах велик!

«Услышав шум, Василика подошла к лестнице и стада прислушиваться.

Приближаются! сказала она с трепетом: дай Бог, чтоб они принесли мир и жизнь!

Чего ты боишься, Василика? отвечал Селим: если они не принесут миру, мы ответим им войной; если не принесут жизни, мы дадим им смерть.

«И он завертел фитилем, чтобы раздуть огон. Мне стало страшно. Это мужество казалось мне диким и безумным; я боялась страшной смерти в воздухе и огне. Мать, вероятно, то же чувствовала: я видела, как она затрепетала.

Боже мой! Боже мой! Маменька, неужели мы умрем? вскри чала я.

«И голос мой удвоил громкие молитвы и рыдания невольницы,

Дитя, отвечала Василика: оборони тебя Бог, чтобы тебе не пришлось потом желать этой смерти, которой ты так боишься теперь… Селим! шепнула она потом: что приказал тебе Али?

Если он пришлет мне свой кинжал, значит султан не дает пощады, и я взорву киоск. Если пришлет перстень, значит султан прощает и мы будем жить.

— Друг! сказала Василика: если повелитель наш пришлет кинжал, убей нас сперва тем кинжалом. Смерть от взрыву слишком ужасна.

— Хорошо, спокойно отвечал Селим.

«Вдруг над головами у нас, в киоске, раздались крики. Мы стали прислушиваться. Это были крики радости. Паликары повторяли имя Франка, которого отец мой посылал в Константинополь. Очевидно было, что он принес благоприятный ответ от султана».

И вы не помните имени этого Франка? спросил Альбер, забыв свое обещание.

Монте-Кристо сделал ему знак.

Не знаю… не помню, отвечала Гаиде. «Шум усилился. Послышались шаги на лестнице. Селим приготовил фитиль. Скоро в отверзтии лестницы, куда проникал слабый, отраженный дневной свет, показалась черная тень.

Кто ты? вскричал Селим; но кто бы ты ни был, не подходи.

Слава Аллаху и да здравствует султан! сказала тень: Али-Паше дарована не только жизнь, но и свобода и богатство. «Василика вскрикнула и крепко прижала меня к груди.

Стой! сказал Селим, видя, что она уже готова выбежать: ты знаешь, что мне нужен перстень.

— Правда, отвечала она и, упав на колени и поднимая меня к небу, читала благодарственную молитву».

И Ганде вторично остановилась. Пот градом выступал на бледном лбу, и задушенный голос с трудом вырывался из засыхающего горла.

Монте-Кристо подал ей стакан воды, и сказал с нежностью, но несколько повелительно:

— Мужайся, дочь моя!

Ганде отерла глаза и лоб, и продолжала:

— «Между тем глаза наши, привычные к мраку, разглядели посланного. Это был друг. Селим узнал его, однако ж недоверял ни кому и строго исполнял приказание паши.

Что ты принес от господина нашего? спросил он. — Перстень, отвечал посланный, подняв руку над головой. «Но было так темно, что Селим не мог разглядеть. Положи его на землю и отойди, сказал он.

«Посланный исполнил требование и отступил на несколько шагов. Мы трепетали. Селим в свою очередь подошел, поднял положенное и поцеловал.

— Перстень господина моего, Али-Паши! сказал он, и за топтал фитиль.

«Посланный дико вскрикнул от радости и захлопал в ладоши. По этому сигналу вбежали четверо солдат сераскира Хуршида и Селим упал под пятью ударами кинжалов. Потом убийцы, опьяневшие от радости, однако ж еще бледные от страху, побежали искать по всем углам подземелья, нет ли еще огня, и как безумные валялись на мешках с золотом. «Между тем мать схватила меня на руки и, скрывшись в темноте, побежала на другую потайную лестницу, которая также вела в киоск, где господствовала страшная тревога. Нижний этаж весь был наполнен солдатами Хуршида, то есть, нашими врагами. Мы прошли в верх, во второй этаж, и остановились у запертой решетчатой двери. Страшно и грозно гремел голос Али-Паши. Мы приникли к решетке и смотрели в узкие сква

жины.

Чего вы хотите? кричал отец людям, которые держали перед ним большой лист с золотыми письменами.

Мы передаем тебе волю великого падишаха, отвечали они: видишь Фирман?

— Вижу.

— Ну, читай. Он требует твоей головы.

«Отец с страшным, насмешливым хохотом откачнулся назад и разом выстрелил из двух пистолетов. Двое врагов упали. В то же время стоявшие позади его паликары дали руженный залп. Враги отвечали тем же. Киоск наполнился громом, огнем и дымом. Пули на-вылет пробивали доски вокруг нас. О! как хорош, как велик был Али-Тебелин посереди этих пуль, с ятаганом в руках, с почерневшим от пороху лицом! Как враги его оробели и побежали.

Селим! Селим! огня! кричал мой отец. -Селим убить! Али, ты погиб! отвечал какой-то голос, как будто из под земли.

«И в то же время раздался сильный, глухой залп. Половицы вокруг отца моего разлетелись в щепы. Несколько паликаров пали мертвые. Солдаты Хуршида выстрелили сквозь досчатый пол из нижнего этажа. Отец взревел от ярости и, запустив руки в дыры от выстрелов, вырвал целую половицу. В то же время раздался второй залп. Ружейный огон сверкнул в отверзтии, как из жерла волкана. Обои и занавесы вспыхнули.

«Посереди этой ужасной суматохи, посереди этого страшного крику, раздались два стона, ужаснее всех прочих; два выстрела, громче всех других: я оледенела от ужасу. Эти два выстрела смертельно поразили моего отца; это он испустил два пронзительные стона. Между тем он устоял на ногах, ухватившись за раму окна. Мать моя с криком ломилась в запертую дверь. Она хотела умереть с мужем. Вокруг Али-Паши все паликары валялись в смертных судорогах. Только двое или трое, которые были полегче ранены, выскочили в окна. В то же время подломленный снизу пол затрещал. Отец упал на одно колено. В отверзтии явилось двадцать ятаганов, ружей и кинжалов, и все устремились на моего отца! Он упал и совсем исчез в вихре дыму и огня, посереди неистовых воплей врагов. Мать моя без чувств покатилась с лестницы и увлекла меня в падении…»

Ганде опустила руки и, простонав, взглянула на Монте-Кристо, как-бы спрашивая доволен ли он ее твердостью и повиновением. Граф встал, взял ее за руки и сказал по-ромайски:

Отдохни, милое дитя мое, ободрись и помни, что есть Бог, который карает измепников. Какая ужасная история! сказал Альбер, испуганный бледностью Ганде: я жалею, что был так жестоко нескромен. Ничего, пройдеть, отвечал Монте-Кристо, положив руку на лоб невольницы: Гаиде женщина твердая. Она нередко находила утешение в том, что рассказывала повесть своих скорбей.

— Оттого, повелитель мой, что мои скорби напоминают мне твои благодеяния, с живостью возразила Гаиде.

Альбер посмотрел на нее с любопытством: он еще не слыхал того, что ему в особенности хотелось знать, то есть каким образом она стала рабою Монте-Кристо. Гаиде поняла этот взгляд и продолжала:

«Когда мать моя пришла в себя от обмороку, се привели к сераскиру Хуршиду.

Паши!

Убей меня! вскричала она: но пощади честь вдовы Али

Об этом ты не меня должна просить, отвечал сераскир. Кого же?

— Вот твой новый господин, сказал он, указав на человека, который больше всех был виновен в погибели моего отца.

Но изменник не посмел держать нас у себя, продолжала Ганде с мрачным гиевом: он продал нас торговцу невольниками, который отправлялся в Константинополь. Мы прибыли в султанскую столицу, окруженные толпою любопытных, изнуренные горем и стыдом. Вдруг мать моя пронзительно вскрикнула и, указав мие на городские ворота, упала: над воротами торчала отрубленная голова моего отца. Я со слезами бросилась на грудь матери. Она была мертва! Меня выставили на базар. Один богатый Армянин купил меня, воспитал и тринадцати лет от роду продал султану Махмуду».

У которого я выкупил ее за изумруд, подобный тому, какой вы видели у меня, прибавил Монте-Кристо.

О! ты добр, ты велик, господин мой! вскричала Гаи де, целуя руку графа: я счастлива, что принадлежу тебе. Альбер не мог прийти в себя от этих рассказов.

Что же вы не допивасте вашего кофе? сказал граф: история кончена.

Через несколько дней после этого, граф де -Морсерф надел свой генеральский мундир со всеми орденами и поехал к барону Данглару. Банкир принял своего старинного друга, очень величественно развалясь в креслах. С некоторых пор трудно было застать его в веселом и разговорчивом расположении духа, которым он отличался прежде. Граф де Морсерф, напротив, оставил свое обыкновенное, брюзгливое выражение и вошел в гостиную с сияющим лицом. Рассчитывая несомненно на хороший прием, он оставил дипломацию в стороне и приступил прямо к делу.

— Барон, сказал он: мы давно уже ходим кругом и около прежних наших речей…

Морсерф ожидал, что лицо банкира просияет при этих словах, но оно, напротив, по непостижимой причине, стало еще холоднее и суровее. Оттого Морсерф и не договорил своей фразы.

Каких речей, граф? спросил банкир с притворным удивлением.

О! какой же вы формалист, любезный барон! Вы напоминаете мне, что я не по всей форме делаю предложение. Хорошо! Но извините меня: у меня только один сын и я впервые собираюсь женить его, поэтому еще только-что учусь ремеслу свата. Извините, если неискусно выполню.

И Морсерф с принужденною улыбкою встал, низко поклонился Данглару и сказал:

Барон, я имею честь просить руки вашей дочери, мадмоазель Евгений Данглар, для моего сына, виконта Альбера деМорсерфа.

Но Данглар, вместо-того чтобы принять эту речь так, как мог ожидать от него граф де-Морсерф, нахмурил брови и даже не попросил снова сесть.

— Прежде нежели я дам ответ, мне нужно подумать, граф, сказал он.

— Подумать! вскричал Морсерф с крайним изумлением: разве вы не имели времени подумать втечении осьми лет, сътех-пор, как мы в первый раз говорили об этом браке? Что ж делать, граф! возразил Данглар: каждый день случаются вещи, которые заставляют снова передумывать то, что считалось уже обдуманным.

Я вас не понимаю, баров.

Я хочу сказать, что на этих днях новые обстоятель ства…

Позвольте, перебил Морсерф: не комедию ли мы играем? - Как, комедию?

Не угодно ли вам объясниться положительно, барон? Сделайте одолжение.

Вы виделись с графом Монте-Кристо?

Я вижусь с ним очень часто, отвечал Данглар, поправив жабо: мы с ним друзья.

Хорошо! На-днях вы виделись с ним и сказали ему, что примечаете мою забывчивость и нерешительность насчет этого брака.

— Правда.

— Ну, так вот, я и явился. Вы видите, что я не забывчив и не нерешителен. Я пришел напомнить вам ваше обещание. Данглар не отвечал.

Вы так скоро переменили ваше намерение? прибавил Морсерф: или вы вызвали меня на предложение, для того чтобы оскорбить меня отказом?

Данглар понял, что продолжать разговор в этом тоне опасно.

Я понимаю, граф, что моя осторожность должна удивлять вас, сказал он, зато поверьте мне, она меня первого огорчает; поверьте, что к этой осторожности побуждают меня самые важные обстоятельства.

Это, барон, всё речи загадочные, которые разгадывать вы можете заставить кого-нибудь другого, но не графа де-Морсерфа. Граф де-Морсерф имеет право требовать положительного ответу и ясных причин.

Данглар был трус, однако не хотел казаться трусом. Тон Морсерфа уязвил его.

За ясными причинами дело не станет, отвечал он, но... Что вы хотите сказать?

Что ясная причина у меня есть, но что трудно объявить ее. - Вы понимаете однако, что я не могу удовольствоваться таким ответом, хотя и вижу ясно, что вы отказываетесь от родства со мною.

Нет, граф, я только откладываю мое решение, вот и все. Но неужели же вы думаете, что я до такой степени подчинюсь вашим капризам, что терпеливо стану дожидаться возвращения милостивого вашего расположения?

Если вам неугодно подождать, то будемте смотреть на наше предположение как будто бы об нем никогда и речи не было.

Граф де-Морсерф укусил себе губу до-крови, чтобы не паделать шуму, как побуждал его гордый и раздражительный характер. Ктому же он понял, что в таких обстоятельствах смешон будет он, а не Данглар. Он уже стал было приближаться к дверям, но одумался и воротился. По лицу его скользнула тень, которая вместо оскорбленной гордости оставила след неопределенного беспокойства.

— Послушайте, любезный барон, сказал он, мы знаем друг друга очень давно и, следовательно, должны несколько уважать один другого. Объясните же мне, по какому несчастному обстоятельству мой сын лишился вашего доброго расположения?

Это обстоятельство лично до виконта не касается, вот все, что я могу сказать, отвечал Данглар, который тотчас снова стал дерзок, лишь-только увидел, что Морсерф смяг чается.

До кого же касается? спросил граф, встревожившись. Данглар приметил это смущение и устремил на друга взгляд тверже нежели на всякого другого.

Поблагодарите меня, что я не объясняюсь подробиее, ска зал он.

Нервический трепеть, вероятно от подавленного негодования, пробежал по всем членам Морсерфа.

Я имею право требовать объяснения, сказал он, сделав над собой усилие: кем вы недовольны? моей женой? или имение мое недостаточно? Или, наконец, политические мнения мои...

Нет, ничего этого нет. Мне было бы не извинительно представлять эти предлоги: я все это знал, когда вступал в первые совещания. По и настоящей причины сказать вам не могу. Сделайте одолжение, оставимте дело как есть; примем среднее положение, которого нельзя назвать ни разрывом ни обязательством. Повременим. Между тем время пойдет своим чередом и приведет с собой и объяснение и решение. Вещи темные сегодня, иногда становятся слишком ясными завтра. Иногда от одного слова, в один час падают самые жестокие клеветы. Клеветы, говорите вы, барон? вскричал Морсерф, бледнея: клеветы на меня?

Оставимте объяснения, граф, прошу вас.

Так я спокойно должен перенести этот отказ? Прискорбный именно для меня, граф, истинно прискорбный, потому что союз с вашим семейством сделал бы мне честь. Кроме-того разошедшаяся свадьба всегда больше вредит невесте чем жениху.

— Хорошо, хорошо; не станем больше говорит об этом, сказал Морсерф и, разорвав от бешенства перчатку, ушел Данглар приметил, что его старинный друг ни разу не

1 посмел спросить, не он ли сам причиною тому, что полу чает отказ.

Вечером у банкира было продолжительное совещание со многими друзьями. Андреа Кавальканти постоянно оставался в дамской гостиной и уехал после всех.

Наутро Данглар, получив газеты, поспешно отбросил две или три и развернул «Беспристрастный», журнал, которого ответственным редактором был Бошан. Данглар поспешно пробежал столбцы и остановился на маленькой статейке, которая начиналась словами: «Нам пишут из Янины...

— Хорошо, сказал он с злобною радостью: это маленькое известие избавить меня от необходимости подробно объясняться с его сиятельством графом де-Морсерфом. Известие было такого седержания:

«Нам пишут из Янины:

«До нашего сведения дошел факт, доныне неизвестный или по крайней мере нигде ненапечатанный. Укрепления города Янины сданы Туркам одним французским офицером, к которому паша Али-Тебелин питал полную доверенность. Этого офицера звали Фернандом.»

В то же самое время, то есть часу в десятом утра, виконт Альбер де-Морсерф приехал к Бошану. Он смотрел мрачно, говорил отрывисто. Бошан сначала не приметил этого и встретил приятеля восклицанием радостного удивления.

— Альбер! Какими это судьбами? так рано! Садитесь, пожалуйста, я сейчас кончу, сказал журналист, собирая рукописи и корректурные листы.

Я приехал поговорит с вами о вашем журнале, сказал

Альбер.

Вы? Это в каком отношении?

Я желаю напечатать поправку.

Поправку? Вы? Но по какому же поводу? Да садитесь же. Благодарю, отвечал Альбер вторично, слегка кивнув головой.

Объяснитесь.

Я желаю, чтобы была напечатана поправка известия, ко торое касается чести одного из членов моей фамилин.

Что за чудеса? возразил Бошан с изумлением: какое же это известie?

— То, что сегодня сообщено из Янины.

— Из Янины?

Да, из Янины. Перестаньте же удивляться. Вы должны знать, зачем я приехал.

Клянусь честью… Батист! сегоднишний номер! вскричал

Бошан.

Не нужно, возразил Альбер; я привез свой экземпляр. Бошан прочитал шопотом:

«Нам пишут из Янины», и прочая.

Вы понимаете теперь, что это дело важное? спросил Альбер, когда Бошан кончил.

—

Так этот офицер вам родня? спросил журналист. Да, отвечал Альбер, покраснев.

Что же вы хотите, чтобы я сделал? спросил Бошан с участием.

Я бы хотел, чтобы вы опровергли это известие, любезный Бошан.

Журналист посмотрел на молодого человека со вниманием, в котором несомненно было много благорасположения.

Позвольте, сказал он: это вовлечеть нас в разговор довольно продолжительный. Поправка в газете вещь всегда довольно важная. Сядьте, пожалуйста, я еще раз прочитаю эти строки.

Альбер сел и Бошан еще раз прочел известие.

Вы видите, сказал Альбер с твердостью и даже с суровостью: вы видите, что в вашем журнале оскорбили одного из моих родных и что я не без основания требую опровержения этого ложного известия.

Вы требуете?

Да, требую.

Так позвольте вам заметить, любезный виконт, что вы не имеете права требовать.

Я имею это право и потому требую, и непременно вытребую. Вы мне столь короткий друг, прибавил Альбер сжимая губы, когда увидел, что Бошан с своей стороны надменно подымает голову: вы столько знаете меня, я надеюсь, что поймете мою настойчивость в подобных обстоятельствах.

Если я ваш друг, Морсерф, так вы подобными речами можете заставить меня позабыть это… Но, полно, не станем горячиться… Вы беспокойны, взволнованы, раздосадованы… Кто же этот родственник, скажите?

Этот родственник мой отец, отвечал Альбер: Фернанд Мондего, граф де-Морсерф — старый генерал, который был в двенадцати сражениях и которого благородные раны клевета хочет закидать грязью.

Ваш отец! А! это другое дело! Теперь я понимаю ваше негодование, любезный Альбер: но почему вы видите в этом известии, что речь идеть о вашем отце?

Я это очень хорошо знаю. Но другие увидять, и поэтому-то я хочу чтобы известие было опровергнуто.

При слове хочу, Бошан устремил глаза на Морсерфа и, тотчас же опять опустив их, задумался.

Вы опровергнете это известие, неправда ли, Бошан? спросил Альбер с возрастающим, хотя всё еще сдерживаемым гиевом.

— Да, опровергну, отвечал журналист. Но тогда только, когда удостоверюсь, что оно ложное. Дело стоить разъяснения и я разъясню его.

Но чего, тут объяснять, милостивый государь? вскричал Альбер, вышед из себя: если вы думаете, что речь идеть не о моем отце, скажите это тотчас же; если вы думаете, что об нем, дайте мне ответ за такое мнение.

— Милостивый государь, возразил Бошан с небрежною улыбкой: если вы пришли требовать у меня удовлетворения, так об этом надобно было сказать раньше, а не толковать предварительно о дружбе и тому подобных двусмысленных вещах, какие я имею териение слушать уже около получасу. Так вы хотите, вы требуете, чтобы я опроверг известие о Французском офицере Фернанде?

Хочу, требую!

Без чего мы будем стреляться? Да!

— Хорошо. Вот мой ответ, милостивый государь. Это известие не я напечатал. Факт мне вовсе неизвестен. Но вы привлекли мое внимание и я постараюсь разъяснить его. Он останется напечатанным, покуда не будет подтвержден или опровергнуть основательно, кем следует.

В таком случае я буду иметь честь прислать к вам моих секундантов, сказал Альбер вставая: вы с ними назначите место и оружие.

— Извольте, милостивый государь.

Так сегодня вечером или по крайней мере завтра утром мы увидимся?

О! нет, нет! Я явлюсь на место, когда прийдет время.

В качестве вызванного, я имею право назначить время, а я полагаю, что оно еще не пришло. Я знаю, что вы очень хорошо деретесь на шпагах; я тоже дерусь изрядно. Я знаю, что вы из шести раз три раза попадаете в точку; я стреляю почти так же. Я знаю, что дуэль между нами будет дуэль не шуточная, потому что вы храбры я и тоже… не трусь. Поэтому я не хочу ни вас убить, ни быть убитым вами без причины. Вот мой ответ. Я согласен стреляться с вами, но мне нужно три недели сроку. Через три недели я скажу вам или: да, известие ложно и вот опровержение, или нет, я не могу его опровергнуть, и мы стреляемся.

— Три недели! вскричал Альбер: да ведь это три вечности! Впродолжении трех недель имя мое может быть тридцать раз опозорено! Неужели я должен сносить это?

Если бы вы остались моим другом, я сказал бы вам: потерпите, мой друг. Вы сделались моим врагом, я говорю: мие какое дело, милостивый государь!

— Пу, хорошо. Так через три недели. Но тогда уже ни какой срок ни отговорка не избавят вас…

Виконт де-Морсерф! перебил Бошан, вставая в свою очередь: раньше нежели через три недели я не имею права выкинуть вас за окно, точно так же и вы раньше этого сроку не имеете права говорит мне дерзости. Через двадцать четыре дня, то есть двадцать-первого сентября, мы увидимся. А дотех пор не станем подражать собакам, которые лаются на привязи.

Бошан с важностью поклонился и ушел в другую комнату. Альбер выбежал на подъезд, вскочил в кабриолет и выместил досаду на невинной лошади.

Проехав несколько улиц, он увидел Мореля, который куда-то шел нешком очень торопливо, но с сияющим лицом. Ах! вот счастливый человек! сказал Альбер про-себя. На этот раз Альбер не ошибался: Морель в самом деле был счастлив.

Старик Ноартие послал за пим своего каммердинера и он так спешил узнать причину, что не хотел дожидаться пока заложат кабриолеть и, более полагаясь на свои ноги нежели на извозчичью клячу, побежал пешком. Баррой следовал за ним как мог. Морелю было тридцать лет, Баррой насчитывал до шестидесяти; Мореля распаляла любовь, Баррой изжарился на солнце. Разделенные таким образом летами и интере

сами, эти два человека походили на два бока треугольника: разлученные основанием, они сходились на вершине. Вершиною был Ноартие, который желал увидеться с Морелем какъможно скорее, и Морель, к отчаянию Баррод, исполнял это желание буквально.

Ноартие встретил его веселым, приветливым взором, которому он обрадовался почти столько же, сколько улыбке Вален тины.

Потом Ноартие взглянул на свою внучку.

Ты хочешь, чтобы я повторила ему, что ты сказал, дедушка? спросила Валентина.

Да, отвечали глаза.

Мосьё Морель, продолжала Валентина, добрый дедушка впродолжении трех дней насказал мне тысячу вещей, которые не лишены занимательности и для вас. Теперь он призвал вас с тем, чтобы я передала вам его мысли. Я исполию его поручение слово в слово.

Говорите, говорите! я слушаю с нетерпением.

Валентина потупила глаза. Это предвещало Морелю доброе: Валентина была слаба только в счастин.

— Дедушка хочет оставить этот дом, сказала она: Бар рой уже приискивает ему приличную квартиру.

А вы? спросил Морель с беспокойством.

Я не оставлю дедушку: это у нас с ним уже решено. Я буду жить у него и с ним, по-прежнему. Папенька или позволить или не позволит. В первом случае мы тотчас же вместе переезжаем. В последнем я подожду моего совершенполетия, которое наступить через десять месяцев. Тогда я буду свободна, у меня будет независимое состояние и…

И?..

И с согласия дедушки, я сдержу слово, которое дала вам. Последние слова Валентина произнесла так тихо, что их мог расслышать только человек очень пристрастный.

— Ведь это твоя мысль, дедушка? спросила Валентина: ты мне велел это сказать?

Да.

Можно себе представить, в каком восхищении был Морель. Баррой присутствовал при этом как человек, от которого нечего было скрываться. Добрый старик улыбнулся и отирал лысый лоб.

— Ах, Боже мой! как Баррой разогрелся! заметила Валентина.

Это оттого, что я шибко бежал, сударыня, отвечал старик: но капитан Морель бежал еще шибче; надо отдать ему справедливость.

Ноартис взглянул на початый графин с лимонадом, который он сам пил за полчаса до того.

Это не холодное питье, Баррой, напейся, сказала Валентина, и сама налила стакан.

Да, правда, очень пить хочется. Покорно благодарю, сказал Баррой, и выпил.

Через несколько минут потом Валентина и Морель стали прощаться, как послышался звонок, возвещавший о новом посетителе.

Это, верно, доктор, сказала Валентина взглянув на часы: поспешите, Морель… Неправда ли, дедушка?

— Да, отвечали глаза.

Валентина кликнула Баррой, который между тем вышел в переднюю.

— Иду, сударыня, отвечал Баррой, однако не шел. Валентина снова кликнула.

— Иду, иду! отвечал каммердинер и явился на пороге шатаясь, едва держась да ногах.

— Барроà! что с тобой? вскричала Валентина.

Баррой не отвечал. Он устремлял блуждающие глаза на своего господина и старался руками уцепиться за дверь.

Он упадет! вскричал Морель.

Дрожь старика постепенно усиливалась; черты лица судорожно искривились и доказывали самый сильный нервический припадок. В глазах Ноартие выразилось беспокойство и изумление.

Ах, Боже мой! Боже мой! Господи! сказал Баррой, сделав несколько неверных шагов: что это такое?... Я ужасно страдаю… Я ничего не вижу!... В глазах искры… голову колеть, словно тысячи иголок… Не тронте меня, не тропьте!

Глаза у него закатились, голова опрокинулась назад. Он сделал еще два шага, перевернулся и упал к ногам Нoapтие, у которого глаза иекрились от нетерпения и испугу. Валентина с ужасом вскрикнула и также упала бы, если б Морель не поддержал.

— Доктор! доктор! сюда! помогите! кричала Валентина. Послышались поспешные шаги. Морель бросился за драпировку. На пороге явился Вильфор. Баррой в страшных судорогах, казалось, уже испускал дух. На губах его выступила пена. Это зрелище так поразило Вильфора, что он, бледный как смерть, с минуту простоял неподвижно, как будто прирос к порогу. Волосы у него поднялись дыбом.

— Доктор! доктор! вскричал он потом, выбежав в переднюю: сюда! сюда! скорее!

Валентина побежала навстречу к мадам Вильфор и кричала: Ваш флакон! ваш флакон! пожалуйте скорее ваш

Флакон!

Что случилось? спросила мадам Вильфор своим металлическим голосом, медленно сходя с лестницы.

Валентина схватила у нее флакон. В флаконе была англий ская соль.

Первый взгляд мадам Вильфор при входе в комнату упал на Ноартие, которого вид, кроме очень понятного в подобных обстоятельствах волнения, обнаруживал обыкновенное здоровье. Второй взгляд обратился на умирающего. Мадам ВильФор побледнела и опять взглянула на параличного.

— Ради Бога, скажите, где же доктор? говорила Валентина: к вам что ли он пошел? Это удар. Поспешное кровопускание, может-быть спасет его.

Он ел что-нубудь недавнө? спросила прокурорша. - Нет, он, кажется, еще не завтракал, отвечала Валентина: но он много ходил и потом выпил стакан лимонаду. вина?

Вспотевши? это не хорошо. Зачем же он не выпил

Лимонад был тут, под руками. Баррой пил из этого графина. Мадам Вильфор вздрогнула. Поартие глаз не спускал с нее. У него шея такая короткая! сказала она: доктор сейчас прийдеть. Он у Эдуарда.

Вильфор побежал за доктором.

Ему, вероятно, пустять кровь, продолжала мадам ВильФор, взглянув на Баррод: я уйду. Я не могу видеть крови. Она вышла. Морель также вышел из своей засады, - Уходите скорее, Максимилиан! сказала Валентина: про щайте.

Морель взглянул на Ноартие и, получив утвердительный знак, пожал Валентине руку и поспешно ушел. Вслед затем воротился Вильфор с доктором. Баррой начинал прихолить в себя. Кризис прошел. Дыхание восстановилось. Он приподнялся. Вильфор и д'Авриный подняли его на кресло.

Дайте скорее воды и эфиру, сказал доктор: есть дома эфир?

Подайте. Да пошлите в аптеку за рвотным. Вильфор сделал знак одному из сбежавшихся слуг. - Теперь прикажите всем выйти отсюда, прибавил док тор.

И мне тоже? робко спросила Валентина. - Да, сударыня, вам в особенности, отвечал д'Авриньй сурово.

Валентина посмотрела на доктора с удивлением, поцеловала деда в лоб и вышла. Д'Авриный с мрачным видом затворил за нею дверь.

— Посмотрите, доктор, он оправляется, сказал Вильфор, когда Баррой выпил воды с эфиром: это был не опасный припадок.

Как ты себя чувствуешь, Баррод? спросил доктор.

Немножко получше.

Можешь выпить еще эту воду?

Попытаюсь. Но не тронте меня.

Отчего?

Оттого что, мне кажется, если меня тронуть, хоть паль цом, припадок возобновится.

Пей.

Баррой поднес стакан к посиневшим губам и выпил. Где у тебе болит? спросил доктор.

Всюду. Я чувствую как будто судороги по всему телу. Голова кружится?

Да.

В ушах звенить? Ужасно!

Когда это началось?

Сейчас.

— Быстро?

Как молния.

Вчера и третьего дня ничего не было? не было сонливо

Я ничего не ел. Я только выпил стакан лимонаду из баринова графина.

Где этот графин? есть в нем еще что-нибудь? Немножко, на донышке еще есть, кажется. - Где этот графин?

Я отнес его в кухню.

Прикажете принесть, доктор? спросил Вильфор.

Нет, останьтесь здесь и давайте ему пить эту воду. Я сам схожу.

Д'Авриный опрометью побежал через корридор и чуть не опрокинул мадам Вильфор, которая тоже шла в кухню. Она вскрикнула. Д'Авриный не обратил на это внимания. Он был слишком занят своею мыслью. Он вбежал в кухню, бросился к графину с лимонадом как коршун на добычу и задыхаясь воротился в комнату Ноартие. В графине еще оставалось с полстакана лимонаду.

Мадам Вильфор медленно воротилась в свои покои.

Из этого графина ты пил? спросил д'Авриный каммер динера.

— Да.

Какой вкус ты нашел в этом лимонаде? Немножко горьковатый.

Доктор налил несколько канель на ладон, попробовал и выплюнул в камин.

Вы тоже пили этот лимонад, мосьё Поартие? спросил он, обращаясь к параличному. - Да, отвечал тот.

Ах! ах! доктор! доктор!… опять!.. Господи, помилуй меня! вскричал Баррoà.

...

Рвотное! рвотное! скоро ли? скоро ли? вскричал доктор, подбегая к больному.

Рвотное! рвотное! закричал Вильфор и выбежал в переднюю.

Никто не отвечал. Во всем доме господствовал безмолвный ужас.

Если бы у меня было средство вдуть ему воздуху в легкие, сказал доктор озираясь, может-быть, я успел бы предупредить задушение. Но иет ничего такого... ничего нет!

О! доктор!... умираю!... Боже мой, умираю! стонал Баррод. - Перо! перо! дайте мне перо! вскричал доктор и увидев перо на столе, схватил.

Он старался просунуть перо в рот больному, но челюсти были так стиснуты, что не было никакой возможности. Вто рой припадок был еще сильнее первого. Баррой соскользнул с кресел на пол и катался в ужасных судорогах. Доктор оставил его, потому что не мог помочь. Когда пароксизм кончился, он спросил:

Можешь говорит, Барроà?

Баррой пробормотал несколько невнятных слов.

— Попытайся, мой друг.

Баррой открыл налитые кровью глаза.

Кто приготовлял лимонад?

Я.

Ты принес его своему барину тотчас, как изготовил?

Нет.

Оставлял где-нибудь? В кухне. Меня кликнули.

Кто же принес сюда? Мадмоазель Валентина.

Валентина! повторил доктор с странным выражением. Баррой застонал; потому что припадок опять возвращался. - Скоро ли же рвотное! вскричал доктор.

Фор.

Вот стакан, совсем приготовленный, отвечал Виль

Кем приготовлено?

Аптекарский мальчик принес.

— Хорошо. Пей, Барроа.

Невозможно, доктор... не могу... горло затянуло... задыхаюсь. Боже мой! задыхаюсь... О! долго ли мне так страдать, док тор.

меня!

Не долго, мой друг, не долго.

А!... понимаю!... вскричал несчастный: Господи! помилуй

Он вскрикнул и опрокинулся навзничь. Судороги усилились. Доктор положил руку ему на сердце и поднес стакан к запененным губам.

— Ну, что? спросил Вильфор.

— Прикажите поскорей принесть фиалкового сиропу. Вильфор вышел.

Не пугайтесь, мосьё Ноартие, сказал д'Авриный: я перенесу больного в другую комнату, чтобы пустить кровь. Давно бы падо вынести вон. Эти припадки слишком неприятное зре лище.

Он схватил умирающего поперег тела, и вынес в другую комнату, потом поспешно воротился и взял графин с остатком лимонаду. Ноартие закрыл правый глаз.

— Валентину? вы хотите, чтобы позвали Валентину? я прикажу позвать.

Вильфор воротился. Д'Авриньй встретил его в корридоре. — Ну, что? спросил прокурор.

Пойдемте, отвечал доктор.

И он увел его в комнату, где лежал Барpoà.

Вильфор отскочил и всплеснув руками над головой, с ужасом устремил глаза на покойника.

Умер! так скоро!

— Да, очень скоро, неправда ли? Но это не должно удивлять вас. Маркиз и маркиза де-Сен-Меран умерли точно так же скоро. О! в вашем доме скоро умирають, мосьё де-Вильфор!

Как! вскричал прокурор с ужасом и отчаянием: вы опять возвращаетесь к этой чудовищной мысли, доктор? — Опять, опять! отвечал д'Авриный торжественно: эта чудовищная мысль еще не оставляла меня. И, чтобы совершенно убедиться, что на этот раз я не ошибаюсь, выслушайте меня со вниманием, мосьё де-Вильфор.

Вильфор затрепетал.

Есть яд, который убивает, не оставляя почти ни какого следа. Я хорошо знаю этот яд. Я изучил все явления, какие он производит. Этот яд я нашел у Баррой точно так, же как у мадам де-Сен-Меран. Есть средство убедиться в его присутствии: он восстанавливает голубой цвет покрасневшей от кислот лакмусовой бумаги и окрашивает фиалковый сироп в зеленый цвет. Бумаги у нас здесь нет, но мы сделаем опыт над сиропом, которого я потребовал.

В корридоре послышались шаги. Доктор выглянул за дверь и принял от горничной стеклянную банку, в которой было на донышке несколько ложек сиропу.

Посмотрите, сказал он прокурору, заперев дверь на замок: вот, в этой банке, фиалковый сироп. Видите, какого он цвету? А вот лимонад, который пили Барроа и ваш отец. Если лимонад чист и безвреден, сироп сохранит свой цвет; если же в нем есть яд, сироп позеленеет,

Доктор осторожно влил несколько капель лимонаду в банку с сиропом и в ту же минуту на дие банки образовался пар, который принял, сначала синеватый цвет, потом из сафириого перешел в опаловый и, наконец, превратился в изумрудный. Опыт не оставлял ни какого сомнения.

Несчастный Баррой умер от яду, сказал д'Авриный: теперь я за это ручаюсь перед людьми и перед Богом. Вильфор не сказал ни слова. Он только поднял руки и глаза к небу и, разбитый, упал в кресло.

Смерть! смерть поселилась в моем доме! вскричал он потом, пришедши в себя.

Скажите лучше, убийство! возразил доктор. Д'Авриный! я не могу вам выразить всего, что происходить во мне в эту минуту!... Это ужас… отчаяние…безумиє… - Верю, отвечал доктор с поразительным спокойствием: по я полагаю, что теперь пора действовать, пора загородить дорогу этому потоку смертности. Что касается до меня, я не могу долее хранить эту тайну и не призвать на нее мщения за общество и за погибшие жертвы.

Вильфор озирался с мрачным видом.

В моем доме! прошептал он: в моем доме!

Вы прокурор, вы судья, Вильфор. Исполняйте вашу обязанность. Мужайтесь. Почтите себя и свой сан справедливым судом.

Судом, доктор! вы убиваете меня!

— Суд необходим. Я сказал.

Вы подозреваете кого-нибудь?

Я никого не подозреваю. Смерть стучится в вашу дверь, входить и идеть, не слепо, а рассудительно, предусмотрительно, идет из покоя в покой и поражает свои жертвы. Я слежу ею шаг за шагом. Я уважаю вас, я люблю ваше семейство. Это уважение, эта любовь в прошлый раз завязали мне глаза; я упустил след. Но теперь…

О! говорите, говорите, доктор! Вы видите, я тверд.

Теперь я вижу ясно, что в вашем доме, в вашем семействе, может быть, скрывается один из тех чудовищных выродков, какие производит почти каждый век; одно из тех чудовищ, которые, подобно Локусте и Агриппине, носят преступление в сердце и голове и лживую прелесть невинности на молодом и прекрасном лице.

Вильфор вскрикнул и устремил на доктора умоляющий взор.

Ищи, кому преступление полезно, говорит юридическая аксиома, неумолимо продолжал д'Авриный.

— Доктор! векричал Вильфор: доктор!... Боже мой! вы знаете, сколько раз человеческое правосудие было вводимо в заблуждение этими ужасными словами! Я не знаю, но мне кажется, что это преступление…

А! вы сознаетесь, наконец, что это — преступление? — Да, сознаюсь… Но дайте мне кончить. Мне кажется, говорюся, что это преступление падает на меня одного, а не на погибшие жертвы. Я подозреваю, что все эти бедствия имеют целью меня одного, мою погибель.

О, человек! возразил доктор: самое себялюбивое животных! самая эгоистическая из тварей! Человек, который воображает, что земля для него вертится, что солнце для него светить и смерть для него одного косить! Муравей, который считается с Провидением с вершины былинки! А те, которые лишились жизни, разве ничего не потеряли? Маркиз деСен-Меран, маркиза де-Сен-Меран и Ноартиè…

Как! мой отец?

— Разумеется! Неужели вы думаете, что убийцы метили в этого несчастного слугу? Нет, нет; поверьте, он, как Шекспиров Полоний, умер за другого. Лимонад назначался для Ноартие. Ноартие и пил его по логическому порядку вещей. Баррой пил его случайно. Баррой умер, но не ему следовало умереть, а его господину.

Но каким же образом мой отец остался жив? Я уже говорил вам однажды, что лечу мосьё Ноартие растительным ядом, и что он уже может вынести такое количество, которое неминуемо убьет всякого другого. Этого ваши убийцы, конечно, не знают: иначе они употребили бы другое средство.

— Боже мой! Боже мой! говорил Вильфор, ломая руки. - Следуйте за ходом убийцы. Сперва умирает маркиз деСен-Меран.

— О, доктор!

Мне слишком хорошо описали признаки. Я клянусь, что маркиз умер точно так же.

Вильфор отирал пот, который катился с него градом. - Выслушайте хорошенько.

О! слышу, слышу!… к-несчастию!

Ноартие, неумолимо продолжал доктор: Ноартие недавно делал завещание против вас, в ущерб вашему семейству, в пользу бедных. Тогда его пощадили. Смерть его была бесполезна. Но три дня тому назад, он уничтожил это завещание и сделал другое. Его поражают, для того чтобы ему не вздумалось снова переменить мысли. Неправда ли, что он третьего дня сделал второе завещание? Вы видите, что времени не теряють.

О! пощадите, д'Авриный!

Нет пощады! Врач исполняет священное назначение на земле. Чтобы исполнить это назначение, он восходит к источникам жизни и спускается в таинственный мрак смерти. Когда преступление совершено и когда ослепленное человеческое правосудие не видит виновного, тогда врач, по долгу совести, должен выступить и сказать: вот он!

Пощадите! пощадите дочь мою, д'Авриньй! Вот видите! вы сами назвали ее, вы, отец!

Пощадите!... Выслушайте!... Валентина!... Это невозможно. Я скорее обвиню самого себя. Валентина! Эта честная душа! этот цвет невинности!

Нет пощады, господин прокурор. Преступление явно. Мадмоазель де-Вильфор завертывала и укладывала лекарства, которые по моему предписанию посылались маркизу де-Сен-Меран: маркиз де -Сен-Меран умер. Мадмоазель де-Вильфор почти одна ходила за больною маркизой, и маркиза умерла. Мадмоазель де-Вильфор принесла приготовленный для ее деда лимонад; Баррой напился этого отравленного лимонаду и умер. Мадмоазель Валентина де-Вильфор отравительница! Я обвиняю се и доношу вам на нее, господин королевский прокурор. Ис

полняйте ваш долг.

— Доктор! я не сопротивляюсь больше, я не возражаю; я верю вам. Но, из сострадания, пощадите мою жизнь, мою честь! -Мосьё де Вильфор! продолжал д'Авриный с возрастающею силой: если бы ваша дочь совершила только одно первое преступление и я увидел бы, что она замышляет второе, Я сказал бы вам: предостерегите ее, накажите ее; пусть она проведет остаток жизни в каком-нибудь монастыре; пусть она плачет и кается. Если бы она совершила второе преступление, я бы сказал вам: Вильфор, вот яд, которого отравительница не знает, который убивает быстро, как молния. Дайте ей этот

: яд, поручив ее душу Богу и спасите честь вашего имени собственную вашу жизнь, потому что иначе она убьет и вас Но она убила троих, она видела три смерти, она становилась на колени подле трех трупов и проливала притворные слезя над тремя жертвами. К палачу отравительницу! к палачу убийцу! Вы говорите о вашей чести. Исполняйте, что я вам говорю, и вас ожидает бессмертие!

Вильфор упал на колени.

Выслушайте! сказал он: вы хотите, чтобы у меня была твердость, которой у вас тоже не было бы, если б на месте Валентины была ваша дочь, ваша Магдалина!

Доктор побледнел.

— Доктор! продолжал Вильфор: человек рожден на то, чтобы страдать и умереть. Доктор! я буду страдать и ждать смерти.

Но прежде вам прийдется видеть смерть своего отца, своей жены, своего сына, может-быть.

Вильфор, задыхаясь и двинувшись на коленях, схватил доктора за руки.

— Выслушайте меня! вскричал он; пожалейте обо мне, помогите мне… Нет! дочь моя не преступна! Тащите меня перед судилище, я скажу: Нет, дочь моя не преступна!... Преступления нет в моем доме!... Я не хочу, чтобы в моем доме было преступление, потому что если оно войдет когда-нибудь, так оно войдет не одно! Выслушайте! Какая вам надобность, если меня отравят?... Друг ли вы мне? человек ли вы? Есть ли у вас сердце?... Нет! вы врач. Ну, хорошо, я вам скажу, что я не потащу дочери моей на эшафот!... О! вот мысль, которая пожирает мой мозг! которая побуждает меня ногтями растерзать свою грудь!... Что, если вы ошибаетесь, доктор! Если это кто-нибудь другой, а не дочь моя?... Если я потом прийду к вам, бледный как привидение, и скажу: Убийца! ты напрасно сгубил мою дочь! О! если это случится!... Слушайте, доктор, о тогда я убью и вас и себя!

— Хорошо, сказал доктор, помолчав: я подожду. Вильфор посмотрел на него, как будто сомневаясь в смы сле его слов.

Но только, продолжал д'Авриный медленно и торжественно: если еще кто-нибудь захворает в вашем доме, — хотя бы вы сами, - не призывайте меня, я не прийду. Я сохраню вашу страшную тайну, но я не хочу, чтобы стыд и угрызения совести по селились у меня, выросли и расплодились в моем доме, так, как преступления и несчастия ростуть и плодятся в вашем.

Так вы покидаете меня, доктор?

— Да. Я не могу долее следовать за вами. Пусть другой ктонибудь развяжет конец этой страшной трагедии. Прощайте. Доктор, умоляю вас!

— Горе всякому, кто останется в вашем доме! Он обречен на преступление и смерть. Прощайте.

Одно слово! одно слово еще, доктор! Что скажуть люди о скоропостижной смерти этого несчастного слуги? Правда, отвечал д'Авриный: проводите меня.

Они вышли вместе и, проходя по корридору мимо толпы слуг, доктор громко сказал, что Барроà умер от апоплексического удару, и исчислил все вероятные причины.

Кстати, прибавил он шопотом: бросьте сироп, над которым я делал опыт.

И доктор, не тронув руки Вильфора, вышел. Слуги молча и со страхом проводили его на подъезд.

В тот же вечер все слуги, после долгого совещания в кухне, пришли к мадам де-Вильфор и потребовали увольнения. Ни увещания, ни просьбы, ни прибавка жалованья не могли удержать их. Все отвечали одним словом:

Мы уходим, потому что смерть поселилась в вашем доме.

Все ушли, хотя все сожалели о потере места у добрых господ, и в особенности о разлуке с доброю, кроткою и любезною мадмоазель Валентиной.

Вильфор при этом посмотрел на Валентину. Она плакала. Вильфор не видал мрачной, мгновенной улыбки, которая мелькнула на губах его жены, как роковая молния между тучами грозного неба.