Глава 4

Утром я позвал Шипа в главный зал и закрыл за нами двери.

— Помнишь, ты Нойсу иглы из ребра делал?

— Которые Тилу помогли? Ну. — Укротитель ждал.

— Мне нужна стружка с того же ребра. Тонкая, с тыльной стороны — чтобы след в глаза не бросался. — Я протянул ему холщовый мешочек. — Вот сюда. И керамическим ножом делай, железо не используй.

— Почему?

— Железо окисляет старую кость, а мне нужен чистый материал.

Шип взял мешочек, посмотрел на скелет и перевёл взгляд на меня. Вопросов он никогда не задавал, но тут не выдержал.

— Для дела хоть? Сам чего не сделал?

— Для самого главного дела. А у тебя опыта больше, работаешь профессиональнее, — честно ответил я.

Он кивнул и полез под рёбра.

Работал на совесть — выбрал нижнее ребро с той стороны, где гуще тень, примерился и медленно, без нажима повёл ножом вдоль кости. Он подставил мешочек снизу — стружка сходила тонкой лентой, почти без веса. Больная рука твёрдо держала нож. Я с ухмылкой вспоминал, как два месяца заставлял его сжимать эспандер.

— Всё. — Шип продул срез, затёр его пальцем и отступил. — Без следов.

Что тут скажешь. Мастер.

Мешочек лёг в тайник, к коробу с хвоей и флакону крови. Напоследок подержал его на ладони — веса почти не было. Оставалось дождаться слюну и траву с могилы, которой всё не было.

Скоро. Уже скоро.

Остаток дня прошёл в обычных делах.

Гривошип получил второй массаж и первую чистку когтей — я срезал ножом всё, что загнулось и наросло, и зверь смирно стоял, только подёргивал кожей, как от мух. Кормили аж четыре раза в день, малыми порциями. Кара ворчала на расход дров для варки, но исправно ставила котёл. А к вечернему массажу случилось то, ради чего всё и затевалось.

Я с силой вёл ладонями вдоль хребта, от пробки к пробке, продавливая мёртвые мышцы, и под руками несколько раз сухо затрещало. Забитые фасции наконец-то начали отслаиваться. До полноценного тока стихии было далеко, но физиологический спазм уходил.

Шип стоял у загона и смотрел на мои руки.

— Ты похожим движением со мной работал, — проговорил он. — Я уже запомнил, могу делать так же.

Для Шипа это была целая речь. Я молча кивнул, и мы ещё постояли у загона.

Нойс тем временем протоптал дорожку в главный зал — таскал туда кувшин со сверчками для тренировок Серого и каждый раз косился на лежанку под скелетом. Трогать её он не решался. Спросил только, почему Серый теперь спит «у костей», и я ответил чистую правду — зверю там нравится. Мальчишка подумал и молча выложил на костяную лапу самый ровный из своих хитиновых шариков. Что это означало, я выяснять не стал — мне хватало понимания, что мальчик адаптируется.

Вечером Кара села рядом со мной на крыльцо и подвела итоги прошедшей недели.

— Смотри, Рик. Тэрий стоил нам многих клиентов, и мы теряем золото. Триплет, конечно, работает как по часам, но этого мало. С остальных зверей будет прок, но это не раньше осени.

— Дождёмся, — вставил я.

— Дальше долги. Варгу — остаток за хвою, он передал через посыльного, что ждёт до конца месяца. И пять золотых ушло Дарену. — Она поджала губы. — Работы Арунда, корм, расходы… В общем, месяц протянем, а вот новых трат я бы не заводила.

— Придётся одну учесть, — предупредил я. — Нужен камень. Гладкая речная плита, в рост мальчишки. Поспрашивай у своих.

— Плита? — Кара подняла бровь. — Зачем?

— Для Тила. — Я смотрел через двор на окно, где горел свет — Мальчишки доигрывали свою вечернюю игру. — Мне нужно показать Морте результат.

Кара задумчиво погладила Сирку и спросила:

— А тебе есть что показать?

— Есть, — ответил я. — Осталось собрать всё в кучу.

Плиту привезли к полудню. Двое работников втащили её в главный зал и уложили у стены, где я показал. Кара расплатилась и проводила обоих до ворот, не дав поглазеть на скелет.

Я готовился, как к плановой операции из прошлой жизни.

Днём, пока Тил спал после обеда, просидел с ладонью на его груди и заново выверил исходные данные. Волны шли прежним ходом — накат, три счёта, спад. Если верить хроникам, работать полагалось ночью, на спаде, в ту четверть луны, которую приходные книги Песка называли тихой. Удачно совпало, что это сегодня.

Нойс ещё с вечера варил сбор, руководствуясь хозяйственными свитками — он называл их «травники». Брал стынь-траву, Горчак, два сухих корня с грядок — и готовил жаровню. Углей положил немного, траву сверху, чтобы шёл именно дым, а не пламя. Я зашёл проверить угли и застал мальчишку над готовой жаровней. Но он не работал. Просто мял в кулаке край рубахи и собирался с духом.

— Мастер. — Голос у него поник. — Я сказать должен. Давно должен, я боялся.

— Говори, — разрешил я и сел на чурбак у верстака, чтобы не стоять над парнем.

— В ту ночь. Когда я прибежал, а вы меня за иглами послали. — Нойс смотрел в жаровню. — Тил кричал слово. Было слышно через дверь, когда бежал. И я его знаю.

У меня внутри всё остановилось, но я не шевельнулся. Мальчишка договорил:

— То есть я не знаю... Что значит — не знаю. А звук знаю. У нас в Песках так будто бы говорили. Пели так. Я маленький был совсем, слов не помню, ничего не помню. А как звучит — помню. — Он поднял на меня глаза, полные страха. — Я не вру, мастер. Мне не померещилось.

Вот и второе подтверждение того, что язык настоящий. Мальчишка с окраины в бреду кричал слова, которые другой мальчишка, рождённый на Песках, знал.

— Верю, — спокойно ответил я. — И скажу тебе, что думаю. Тил тяжело болен, а в бреду люди говорят всякое — я слышал, как в жару бормочут на языках, которых наяву не знают, понимаешь? Голова подбирает звуки, где придётся. Может, он слышал что-то на рынке. Может, отец-северянин что-то напевал, пока был жив.

— А может... — начал Нойс.

— Давай без «может», — мягко оборвал я. — Я разберусь, это моя работа. Твоя в другом, не переживай. Об этом — никому не говори. Даже самому Тилу. Услышишь что-то похожее ещё раз — придёшь ко мне и расскажешь, как сегодня. Всё понял?

— Понял. — Он выдохнул, будто с него сняли мешок песка, и вдруг заторопился:

— Мастер Рик, и ещё. Я ведь не от шума проснулся, а потому что почувствовал что-то.

— Помню, — кивнул я. — Ты прибежал раньше всех, и без игл мы бы не успели. Кем бы ты себя ни считал — той ночью ты сработал лучше взрослого. Продолжай готовить отвары.

Он убежал к жаровне, а я остался сидеть на чурбаке.

Раньше я бы списал это «почувствовал» на чуткий детский сон — мальчишки прикипели друг к другу. Но после того, что вычитал в архивах, пазл сошёлся. Кровь тянется к крови. Интуиция клана Песка работала даже в этих оборванцах.

Выходит, что Морта тоже из Песка, но молчит. На рожон лезть нельзя, действовать нужно тонко, но мы обязательно поговорим с ней об этом.

Если уж мать молчит об этом, то и мне трепать языком не стоит. Чую, что парнишки очень важны. Знать бы почему.

Я поговорил с Тилом перед самым сеансом — честно и просто.

— Смотри. Ляжешь на камень, затылком на холодное. Рядом будет дымить жаровня — дыши как дышится, глубже не надо. Я положу руку тебе на грудь и стану говорить, что делать. Будет тепло. Может стать страшно. Скажешь «хватит» — я в ту же секунду всё прекращу, и никто тебе и слова плохого не скажет. Понял меня?

— Понял. — Тил кивнул. — А больно будет?

— Не должно. Но врать не стану — я делаю это в первый раз.

— Вы всё в первый раз делаете, — рассудил он. — Пока же получалось.

Я взял лампу и повёл его в зал.

Ночью главный зал выглядел жутковато. Скелет Хозяина белел в темноте во весь рост, под рёбрами на своей лежанке лежал Серый — выгонять его я не стал, себе дороже. Шакал поднял голову, проводил нас взглядом и снова улёгся, но глаз не закрыл.

Тил разделся до пояса, лёг на плиту и поёжился от каменного холода. В левом кулаке он зажал деревянную лошадку — молча взял её с подушки ещё в комнате, и я так же молча сделал вид, что не заметил.

Подкатил жаровню к изголовью, с наветренной стороны, и сел на пол рядом с плитой.

Ладонь легла на грудину, чуть левее центра — на старое место.

Первый час не происходило ничего.

Воронка крутилась в привычном ходе, и я просто держал руку и слушал поле. Тил дышал дымом, смотрел в тёмный потолок и терпел. Один раз он скосил на меня глаза, я качнул головой — лежи — и он снова уставился вверх. Камень медленно тянул жар из затылка, дым делал свою работу, и к концу часа я увидел, что поток из меток пошёл чуть реже. Волны стали ниже, паузы удлинились. Тело переставало подбрасывать топливо в печь.

Пора.

— Тил, — тихо позвал я. — Слышишь меня? Не отвечай, моргни.

Он моргнул.

— Сейчас будет самое главное. Тепло в груди — ты его чувствуешь и держишь, помни об этом. Вцепился и держишь, потому что оно твоё. — Я говорил медленно, в такт спадам, по одному слову на волну. — А ты не держи. Отпусти. Не выталкивай. Не гони. Попытайся просто разжать. Как кулак. Это как дыхание, ты же его не задерживаешь — вдыхаешь и выдыхаешь. Вот и теплу разреши уходить. Оно вернётся. Попробуй отпустить.

Я называл ему разные примеры и следил за воронкой. Она уже второй час просто крутилась, ладошка Тила на лошадке взмокла, и я уже прикидывал, на какой минуте честно сказать «на сегодня всё»...

Но вскоре воронка вздрогнула.

Она сбилась с оборота. Прошёл спад, а вот нового наката не было.

И в эту растянутую паузу тонкая, как волос, струйка потока качнулась от центра груди наружу — к меткам, по каналам предплечий, за пределы тела! Туда, куда ей полагалось идти от рождения.

Метки вспыхнули чистым красным.

По всей длине, от запястий до локтей, как когда-то у меня и Кары. Вспыхнули и погасли.

Совсем.

Грудь мальчишки остывала, а на предплечьях мальчика отобразились чистые серые татуировки без единой искры. Поток шёл наружу тонкой ровной нитью, воронка осела и еле вращалась.

Это продержалось минуту. Потом метки затлели снова.

Но Тил уже распахнул глаза.

— Оно вышло, — сказал он потолку. Потом повернул голову ко мне, и его лицо исказилось. — Прям наружу! Я почувствовал, оно умеет наружу...

И он заплакал.

Как и положено плакать ребёнку. Тил ревел, прижимал к груди деревянную лошадку и постоянно повторял сквозь рёв — тепло вышло, оно умеет выходить, тепло вышло, оно умеет выходить, тепло вышло, оно умеет выходить, внутри было прохладно!

Я жёстко держал его за плечо, давая точку опоры, и молчал. Говорить не мог. Пусть ревёт, сбросит свой нервный перегруз. Сейчас истерика была лучшим лекарством.

Серый поднял морду и коротко, вопросительно тявкнул. Я мотнул головой — всё хорошо, малой. Лучше некуда.

Пока Тил плакал, я размышлял. Течение развернулось — значит, приговор мальчишки больше не приговор. Проживёт и больше пятнадцати лет.

С другой стороны, продержались мы всего минуту — хоть мальчик и сделал всё сам, на характере и усилии, но чёртова воронка тут же забрала своё обратно.

Лечением пока не пахнет.

У нас тут первая попытка, как первый шаг у телёнка, который встал и упал. Нам оставалось повторять — каждую ночь, пытаясь продлить это состояние — пока тело не выучит.

Перед глазами развернулась строка:

Резонанс: 100/300 >>>140/300.

Сорок пунктов за одну ночь. Система оценила разворот чужого поля.

Уложил вымотанного Тила, пристроив ему на затылок холодную тряпицу. Для верности. Засыпая, он держал меня за рукав, пока пальцы сами не разжались.

Затем я вышел во двор вылить воду после сеанса. Серый трусил рядом. У внешней стены шакал напрягся, метнулся к водосточному жёлобу и замер, вопросительно глядя на меня. Так он встречал только чужих у ворот.

Я подошёл ближе и прищурился. В жёлобе лежала дохлая городская крыса — обычное дело для окраины. Мы бы прошли мимо.

Включился контур.

Присел на корточки, подобрал деревянную щепку и осторожно перевернул грызуна.

На лысом пузе крысы чернело мокнущее пятно с белёсым валиком по краю.

Щепка хрустнула в моих пальцах.