Глава 2

На второй день карантина двор жил тихо.

Ворота стояли на засове, но клиентов и без того можно было не ждать — после криков Тэрия они как-то к нам не спешили. Но на деле переменилось немногое, разве что строгости прибавилось. У заслонки дежурили по очереди, воду кипятили, руки после изолятора мыли щёлоком, и даже Нойс делал это без напоминаний.

С утра я с Серым обошёл зверей.

Шип прижал рогатиной старшего из Триплета, я перевернул его и сцедил из протока полтора флакона — братья заранее скреблись у кормушки, за еду они были готовы ко всему. Потом прощупал Хрому оба плеча — после ночной смены у ворот старик ворчал и совал морду мне под руку, пока не получил свой осмотр. У Зары привычно просидел около часа. Мантикора вышла из дальнего угла, обнюхала рукав и легла в трёх шагах. Она дремала.

Тил отъедался и отсыпался. За завтраком он умял две миски и отпросился в мастерскую к Нойсу. Я разрешил — велел сидеть у точила и не таскать ничего тяжёлого.

Я занимался с Серым, увеличивая развитие каналов, учил Кару мудростям общения с Сиркой, общался с Нойсом и успевал тренироваться с мечом — для такого огромного тела это было тем ещё испытанием, но успех был налицо.

Резонанс скакнул до 100 очков прогресса — мы с Шипом не забывали о его руке, и я с удивлением понял, что скоро потребность в этом отпадёт. Пациент шёл на поправку.

Укротитель нашёл меня у изолятора, где я менял щёлок в бадье.

— К воротам, Рик. Кое-кто пришёл.

— Карантин же, — отозвался я, отжимая тряпку. — Гони взашей.

— Ха, поверь... — Шип поскрёб затылок. — Гость тебе понравится. Вы недавно с ним за зверя боролись. В Пустошах.

Я выпрямился.

Дарен? Неужели Аэрин не соврал?

Пустой стоял за воротами в обычной рубахе клерка. Увидел меня в окошке и коротко кивнул.

— Рик.

— Дарен.

Он молчал. И я ждал. В Яме этот человек привык смотреть на всех свысока. Привык орать и брызгать слюной.

Теперь он стоял у моих ворот и не мог начать.

— Врать не стану, — выдавил он наконец. — Я тебя ненавижу. Ты забрал моё место и мою жизнь. Это никуда не денется.

— Ты за этим шёл через весь город? — Я опёрся плечом о створку. — Сказать мне это в лицо?

— Нет. — Скулы у него дёрнулись. — Хочу предложить сделку. Человеку, которого...

Тут он сам себя оборвал.

— Неважно…

— По делу говори, Дарен, — поторопил я.

— Мне нужно золото. В Канцелярии платят четыре серебра в неделю — за них я с утра до темноты переписываю чужие бумаги и жру пустую похлёбку. Так и сдохну клерком, спасибо чёртовому барону Корфу, он специально договорился. Так никому не платят. Но я тут кое с кем поговорил…

— Это с кем же? — перебил я.

— Заткнись и слушай, Рик, — он нахмурился. — Я, может, и пустой, но не трепло. Так вот… Взять золото мне не с кого, кроме тебя и таких, как ты.

Каждое слово он выталкивал из себя, как выдирают занозу. Что там говорил мне Аэрин? Подойти к такому человеку открыто нельзя, вспыхнет и уйдёт в отказ. И как этот мальчишка сделал так, что Дарен пришёл сам?

— Что ты продаёшь? — спросил я.

— То, что вижу на службе. Через мои руки идут бумаги Совета — реестры, запросы и много чего ещё. Продаю то, что сам решу продать! Про остальное не спрашивай и не заставляй меня выбирать между твоим золотом и моей шкурой. Выберу шкуру.

— Пустую шкуру, — холодно сказал я и несколько секунд наблюдал за ним. Дарен не отвёл взгляда, но скосил его на Серого.

Шакал у моих ног зарычал — мы с моим Зверем Духа помнили, почему не можем избавиться от хромоты.

— Тебе интересно моё предложение? И это последний раз, когда я игнорирую твои слова, Рик.

— Что ты принёс?

— Пока только скажу, бумаги будут завтра. — Он глянул поверх ворот, в сторону изолятора. — Вчера вы жгли зверя, дым видел весь город, и я вспомнил одно дело. Какое-то время назад Канцелярия принимала гостей с Дракона, торговую делегацию. Во главе стоял барон Тшен, из их Совета.

Опять Тшен...

— Люди барона подали четыре запроса. Я переписывал их своей рукой, потому и помню. — Дальше он говорил как по написанному. — Первый — про нервные болезни у зверей в порту и среднем ярусе, за последние годы. Второй — про редкие лечебные товары на южных рынках, кто торгует особенными травами, костями, слюной и почём. Третий — про смотрителей питомников, которые берутся за редких зверей. И четвёртый — про старые клановые семьи, у которых уцелела родовая память. Последний обосновывался учёным интересом.

Я пытался сопоставить факты.

Корабль Тшена привёз заразу четыре месяца назад. Через месяц, когда в порту начали умирать, сам Тшен уже сидел в нашей Канцелярии и спрашивал про нервные болезни зверей. А третьим запросом он искал смотрителей вроде меня. Кто-то за морем уже составлял такие списки — и с этой недели, если верить Каэлю, по Семи Хвостам ходят его вербовщики.

— Сколько ты хочешь? — спросил я.

— Пять золотых. Завтра перепишу образцы всех четырёх запросов, оригиналы не дам. Дальше, если захочешь — буду приносить информацию.

— Как к этому относится Жало?

— Какое ещё Жало? — Дарен сделал вид, будто даже не понял, о чём речь. Но затем хищно улыбнулся, давая мне понять своё отношение к родному клану.

Ох и в опасные игры ты играешь, Аэрин.

Ну да ладно, мне нужны эти копии и плевать, что не оригинал — важна сама информация и хоть какое-то доказательство.

Я всё же спросил, кто принимал запросы, в какие журналы их писали и давала ли Канцелярия ответ. Дарен ответил без запинки: принимал старший письмоводитель, писали во входящие по торговому столу, ответ по зверям и рынкам точно был, а вот про смотрителей он не знает — не его стол. Последнее понравилось мне больше всего. Лжец сочинил бы про всё сразу.

— Жди здесь, — велел я и пошёл в дом.

Отсчитал пять монет из тайника и вынес к воротам. Дарен спрятал их за пазуху и отступил от заслонки.

— Завтра до полудня, — сказал он и пошёл к тракту.

Со стороны он выглядел обычным клерком, которого погнали через город по казённой надобности. Чего ему стоил этот разговор, выдавала лишь каменная шея.

Из-за флигеля вышла Кара. Она, похоже, слушала с самого начала и не собиралась прятаться.

— Не верь ему.

— Здравствуй, сестрёнка, — отозвался я.

— Рик. — Она встала передо мной. — Он тебя ненавидит. Ты же слышал! Такие не прощают. Он соберёт на тебя всё, что сможет и продаст тому, кто дороже даст.

— Всё так, — согласился я. — Каждую мелочь будет собирать. Потому во двор он никогда не зайдёт, а знать ему положено ровно столько, сколько видно с тракта.

— Если надо будет, я ему сама глотку перережу, — выпалила сестра и с силой толкнула меня в грудь. — Ты почему меня не слушаешь?

— Кара, — мой голос посуровел. — Я слушаю. Просто на кону ставки гораздо серьёзнее, чем ты можешь представить.

— Да свалили бы из этого города, взяли золото, и всё!

— Точно? — рыкнул я. — А зверей куда? Отдать Гордею? Корфу, под цепи?

— А что звери? — она фыркнула, но как-то неуверенно.

— Вот-вот. Подумай-ка, решила бы ты так поступить с Сиркой? — Я шагнул к ней, глядя сверху вниз. — Есть не только Звери Духа, сестрёнка, они же живые, мать твою. И мы с тобой занялись питомником именно поэтому. Вложили в них золото, время и знания. Не забывай об этом. Вспомни, как ты смотрела на умирающую Искру. Я строю здесь независимое предприятие, а не перевалочный пункт. И если ради этого нужно играть с клановыми ублюдками в их игры — я буду играть.

Какое-то время она молчала, переваривая сказанное, затем перевела взгляд на Сирку. Гончая непонимающе смотрела на нас, нервно почесывая за ухом.

— А золото вперёд зачем отдал? — Кара сменила тему. — За голые слова!

— Этим словам я верю. Сходится с тем, что говорили Вороны. — Я подобрал брошенную у бадьи тряпку и повесил на край. — Завтра изучу копии. Если Дарен соврал — я потерял пять золотых, зато узнал ему цену. Не соврал — я купил глаза в Канцелярии.

— Бумаги эти... — Она понизила голос. — Жалу повезёшь?

— Повезу. Уговор есть уговор. — Я поглядел на опустевший тракт. — Только даром это делать не собираюсь. Будет у меня к Аэрину встречный разговор.

— Какой?

— Завтра узнаешь, — пообещал я. — Сперва поглядим, что принесёт Дарен.

И Пустой выполнил обещание. Просунул свёрток в щель и ушёл, не сказав ни слова.

Писал Дарен прям как писарь — перенёс все четыре запроса, с датами, номерами журналов и именами тех, кто их принимал. Я разложил листы на столе и просидел над ними достаточно долго. Всё сходилось. Сначала эти люди привезли заразу, а потом приехали спрашивать, как она распространяется и кто на архипелаге умеет с ней работать.

Какого хрена? Неужели Совет настолько слеп, что даже обычный смотритель знает больше?

Пришлось одёрнуть себя. Далеко не обычный…

Я сложил листы и убрал в тайник.

Покоя не давало одно. Вороны берут за свои сводки тридцать золотых, и Каэль предупредил меня позавчера. Дарен уже наутро после сожжения трупы Искры стоял у моих ворот с готовым товаром.

И я много дал бы за то, чтобы знать, кому ещё он носит такие свёртки.

К полудню пришла Морта.

Она приходила и раньше — но двор уже стоял закрытым. К заслонке тогда выходила Кара, я сидел у Тила. Правды сестра не прятала: был тяжёлый приступ, мальчика вытащили, внутрь нельзя три дня — карантин. Мать выслушала и ушла.

Сегодня я вывел к воротам самого Тила.

До окошка мальчишка не доставал — я подкатил ему чурбак, и Тил вцепился пальцами в нижний край заслонки. Между ними оставалась толщина доски.

— Мам, я тут столько жру! — счастливо начал он с главного. — Честно, спроси у кого хочешь. И Нойс меня учит кость точить, у меня почти вышел шарик, только кривой пока...

Он тараторил — про то, какая красивая Кара, про Хрома, который ворчал на него из загона, про хлеб Кары, вкуснее рыночного — а про ту ночь не сказал ни слова. Я слушал вполуха и следил именно за этим. Раз-другой он был совсем рядом — начинал про то, как спится на новом месте — запинался и обходил тему. Ему всего одиннадцать, а он сознательно, по-взрослому щадил мать.

Морта кивала, поддакивала, а её глаза поверх его макушки всё чаще поднимались ко мне. Дождавшись паузы в трескотне сына, она негромко спросила:

— Смотритель. Вы ведь знаете, что я хочу спросить?

— Приступ был. Тяжёлый. — Я опёрся ладонью о створку. — Мы с Карой его вытащили. Пока что угроза миновала.

— Кровь шла?

— Да, но с той ночи — ни разу. — Про непонятную речь я уточнять не стал. — Но эта дрянь сидит глубже, чем я думал, Морта. Травами и холодом тут долго не протянуть.

— А… — её голос дрогнул, но она откашлялась и упрямо посмотрела на меня. — А чем тогда?

— Знанием, которого у меня пока нет. — Врать ей было незачем. — У меня есть план. Завтра снимут карантин — поеду договариваться, чтобы посмотреть кое-какие записи. Морта, это не быстро. Чтобы помочь мальчику, мне нужно хотя бы две недели.

Морта долго молчала и смотрела на парнишку — Тил под её взглядом старательно улыбался.

— Той ночью, — спросила она наконец сына, — страшно было?

— Я всё проспал! — моментально ответил Тил. — Честно. Лёг и проспал до утра. Мне даже сон снился, хороший, про лошадей.

Он спокойно, старательно, с подробностями врал ей в глаза. Мать знала от Кары, что той ночью сына еле вернули. Он догадывался, что она знает. И оба берегли друг друга как умели.

У меня сжало горло. Старею, что ли…

Я отвернулся проверить засов, с которым всё было в порядке.

Морта молча приняла ложь — только пальцы на краю окошка побелели.

— Слушайся Смотрителя, — велела она. — Ешь что дают. Рубахи я чистые принесла... — Она подняла с земли узелок и запнулась, глянув на запертую створку.

— Оставьте у столба, — подсказал я. — Заберём, как отойдёте. У нас с этим строго.

— Строго... — повторила она, и мне послышалось в этом одобрение. — Две недели, Смотритель. Да?

— Да. Потерпите, — кивнул я.

Женщина ещё раз, долго, посмотрела на сына, потом отняла пальцы от края и, не оборачиваясь, пошла прочь.

Тил простоял на чурбаке, пока она не скрылась из виду, и слез. Я задвинул заслонку.

— Она ведь знает, да? — спросил он, глядя в створку. — Про ночь. Знает, что было очень плохо?

— Она твоя мать, Тил. Конечно, она знает, — подтвердил я.

— Так и подумал. — Он совсем не по-детски вздохнул. — Просто если скажу сам, она будет плакать при мне. А так — потерпит до поворота. Мне тяжело видеть её слёзы, тоже начинаю плакать.

Возразить мне было нечего.

Вечером он нашёл меня в мастерской, где я перебирал сушёный сбор для его отвара. Постоял у порога, посмотрел, как я щиплю листья, и тихо спросил в спину:

— А если записи не помогут... я умру?

Отложил пучок и повернулся к нему. Вполсилы отвечать было нельзя — фальшь этот пацан чуял без ошибки.

— Не знаю. Подумай вот о чём. Лекари отмеряли тебе срок до пятнадцати лет — так вот, раньше пятнадцати не сдавайся, понял? Ещё целых четыре года, а за четыре года я успею много.

Тил обдумал это со своей всегдашней серьёзностью и кивнул.

— Тогда я пока не буду умирать, — решил он. — А можно я шарик доточу? Нойс сказал, до ужина можно.

— Иди, — отпустил я его. — За ужином чтоб две миски сожрал.

— Ха-ха, а вы так раньше не говорили. Да! Жрать три миски!

— Я же сказал две, — улыбка сама наползла на лицо.

— Три, дядь Рик! Три миски! Жрать! — и он убежал через двор обычным мальчишеским топотом.

Совсем недавно он уставал от обычной ходьбы.

А следом карантин сняли.

Посыльный Канцелярии передал лист с печатью — двор открыт, о любом инциденте сообщать немедленно. Я расписался в получении и пошёл запрягать Хрома.

— К Аэрину? — Кара вышла следом во двор.

— Ага. — Я вывел дрейка из загона. — Обещал же встречный разговор.

— И что просить будешь?

— Старые записи о хвори. Клановые. — Я затянул упряжь, и старый дрейк недовольно заворчал: он полагал, что после ночных смен ему положен отдых, но пора потихоньку поднимать свой статус.

Сам факт того, что я иду не пешком — поднимал мой уровень в иерархии Семи Хвостов. На самую малость, но и это неплохо.

— За бумажки Дарена — бумажки Корфа. — Кара хмыкнула. —Вернись до темноты. И не зли там никого, а то уж знаю твой характер.

— Я сама вежливость, — заверил я и забрался на телегу.

До поместья Жала Хром дотащил меня к полудню. На этот раз меня не ждали, так что у ворот продержали с четверть часа — стража доложила в дом, из дома прибежал слуга, и меня повели через двор к высокому крыльцу.

Замок жил своей жизнью — у дальних построек перекрикивались работники, из кузни тянуло углём.

Аэрин принял меня в кабинете Корфа.

Наследник сидел в отцовском кресле, которое было ему велико. Мальчишка сидел очень прямо, а поперёк колен у него лежала неизменная трость.

— Смотритель. — Он кивнул на стул напротив. — Садитесь. Отец в отъезде по делам клана, говорить будете со мной.

— Мне это и нужно. — Я сел. — Просьба была твоя, не барона.

Аэрин чуть прищурился, но смолчал.

— Слышал про ваш двор, — заговорил он, взвешивая каждое слово. — Вы неплохо справились. Нам с отцом понравилось, что вы не пришли за помощью.

— Хвастаться приеду как-нибудь в другой раз. — Я выдержал паузу. — Твоя просьба выполнена, Аэрин. Канал в Канцелярии работает.

Пальцы мальчишки дрогнули.

— Дарен?

— Да, — подтвердил я. — Сам пришёл к моим воротам, как ты и обещал. На второй день карантина.

— Я же говорил — он сам вас найдёт. — На секунду в голосе прорезалось обычное мальчишеское довольство, и Аэрин тут же его придушил. — Что он принёс?

— Как ты это сделал?

— Что… он… принёс? — Чеканя каждое слово, повторил парень.

Кхм… ну ладно.

Я пересказал всё по памяти, близко к бумаге.

На имени барона Тшена пальцы Аэрина легли на трость и замерли. Дослушал он молча, глядя куда-то поверх моего плеча, потом медленно проговорил:

— С Драконом сейчас опасно торговать даже тем, кто торгует всем. А такие на Семи Хвостах есть. Запомните эту формулировку, Смотритель. Пригодится, если вербовщики доберутся и до ваших ворот.

— Просьбу я выполнил. — Я посмотрел ему в глаза. — Теперь встречный разговор.

— Просьбу? Это была не просьба, деньги…

— Не нужно говорить сейчас со мной о деньгах, я хоть и подписал договор, но бесплатным служкой быть не намерен. — Качнул головой. — Мне нужны записи.

— Какие это? — Аэрин подобрался.

— Старые. Клановые. О звериных хворях, о редких случаях, о том, чего нынешние лекари не видели. — Я говорил спокойно, по-рабочему. — Хочу понять кое-что о заразе, от которой умерла та мантикора. Если она раньше встречалась — о ней писали. В старых клановых книгах, больше негде.

— У Жала нет таких записей.

— У Жала — нет. — Я подался вперёд. — Полгорода помнит, как после Раскола расходилось добро клана Песка. Ваш отец забрал очень много — питомник, звери, земли.

— К чему вы клоните?

— К тому, что клан — это не только звери и стены. У всякого старого клана есть книги. Родословные, рецепты отваров, записи о тварях за все эти сотни лет. Такое добро не выбрасывают. — Я откинулся назад. — Думаю, продолжать не нужно.

Аэрин чересчур долго молчал. Во дворе за окном перекликалась стража.

— Вы просите допуск в клановый архив, — сказал он наконец. — Чужих туда не водят. Отец вернётся чуть позже, я передам ему вашу просьбу.

— Будет поздно, — отрезал я. — Мне так не подходит.

— А клану не подходит, когда полезные люди начинают ставить условия. — Голос мальчишки стал тише, и эту манеру я узнал — так же тихо начинал говорить Корф, когда переговоры доходили до сути.

— Жалу не ставят условия, это понятно. Потому предлагаю обмен, как предлагал его твой отец. — Глаз я не отводил. — Твою просьбу выполнил по доброй воле, потому что это была просьба. И возить сведения дальше буду так же, по доброй воле. Но такая добрая воля работает в обе стороны, Аэрин. Прогибаться я не стану ни под Совет, ни под Гордея, ни под Жало. Начнёте приказывать… Что ж, в убытке останемся оба.

В кабинете стало очень тихо. Мальчишка смотрел на меня, и я почти слышал, как у него в голове работают шестерёнки.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но задаром клан архивы не открывает даже полезным людям. Нужна сделка.

Ну конечно же ты вытащишь из меня максимум, юный политик.

— Слушаю. — Я откинулся на стуле.

— Как дела у Зары?

— Нормально. Восстанавливается. Скоро получите обратно.

— Ладно, — он кивнул. — В брак-зоне поместья доживает гривошип. Старый, списан ещё при деде. Зверь годен разве что на шкуру. Отец держит его из уважения к прежним заслугам своего отца, но это уважение съедает корм. — Аэрин переложил трость. — Приведёте зверя в товарный вид — клан вернёт его на торги. Вам десятая часть с продажи и допуск к архиву на всё время работы.

Я прикинул, что словам местных верить не стоит. Гляну навыком — узнаю правду о звере за минуту.

Была и вторая выгода. Клан Жала выставит на торги зверя, которого поднял смотритель с южного тракта — тот самый, у которого «дохнут элитные мантикоры». Это рекламный щит размером с городскую ратушу, за который мне ещё и заплатят. Лучшей демонстрации для моего бизнеса не придумать.

— По рукам. Зверя заберу завтра. Архив хочу увидеть сегодня, раз уж приехал.

— Увидите. — Аэрин позвонил в колокольчик и, пока в коридоре приближались шаги, добавил суше:

— Отцу я перескажу этот разговор сам. Своими словами.

— Передайте и мою благодарность, — отозвался я.

— Благодарность. — Он впервые за встречу усмехнулся, но очень холодно. — Отец говорит, что благодарность — это монета для тех, у кого нет других способов оплаты. А у вас методы давления есть, Рик. Я запомню. А вам удачи… клан Песка непрост. Их язык мало кто знает.

Слуга повёл меня вниз, в подвалы. По дороге я прикидывал, что в кабинете барона Корфа сегодня было напряженно — мы оба остались недовольны. Обмен вышел честным, а осадок остался у обоих. Он не забудет, что бесклановый смотритель разговаривал с ним на равных. А я — что четырнадцатилетний наследник торгуется жёстче Варга.

Ладно. Лишь бы архив не оказался пустым.

Библиотека Корфа занимала подвал под главным домом.

Слуга сдал меня ключнику — сухому старику со связкой на поясе. Тот отпер тяжёлую дверь, зажёг от своей лампы ещё две и строго наказал:

— Огня к полкам не подносить. Пыль тут полыхает, что сера. Как соберётесь уходить — свистните, я поблизости.

— А если не умею?

— Тогда кричите, — фыркнул ключник и ушёл.

Я умел.

Воздух в подвале стоял сухой, с запахом старой кожи. Вдоль стен тянулись ряды ларей с клановыми клеймами, между ними поднимались полки со свитками. Здесь царил строгий порядок — хозяйство Корфа и в подвале оставалось хозяйством Корфа.

Архив Песка бросили в дальнем углу.

Книги лежали вперемешку со свитками, стопки листов кто-то наспех перетянул ремнями, тюки кожи с тиснением так и остались нераспакованными. Добро мёртвого клана сюда просто свалили и забыли.

Я снял куртку, засучил рукава и начал с того, с чего начинаю любую грязную работу — с порядка.

Час ушёл на разбор. «Траву» откладывал в одну стопку — их узнавал по рисункам растений. Родовые книги шли в другую — тяжёлые тома в тёмной коже отличались по тиснёным знакам на корешках. Хозяйственные свитки сматывал и убирал в пустой ларь — это может подождать.

В этот момент я осознал, что имел в виду Аэрин. Большую часть текста писали мёртвым письмом Песка — вязь шла справа налево, и я в ней ровным счётом ничего не понимал. Выручали сами писцы Песка — важное они дублировали общим письмом островов, где для торговли, где для союзников.

По этим дублям я и продирался к содержанию.

Общий язык островов достался мне даром — вместе с этим телом, как рост и сила: я заговорил на нём раньше, чем понял, что говорю. А вот родовой язык старого клана в наследство не входил.

Первая пара часов дала мало — из приходных книг и списков поставок выходило только, что Пески когда-то жили богато. Потом стало интереснее.

Я добрался до тонких книг в потёртой коже, по виду учебных. В третьей из них общим письмом шла глава о детях с «обратным течением».

Я придвинул лампу и забыл про время.

Писари Песка вещали об этом как о росте человека или простой закупке корма. В некоторых линиях клана рождались дети, у которых течение Зова с самого пробуждения шло внутрь. Болезнью это не считалось. Скорее даром — редким и трудным. Таких детей называли слушающими, забирали от родителей и растили отдельно, по особому укладу. Про сам уклад в книге было сказано вскользь, как про общеизвестную вещь — слушающих клали на каменные ложа, окуривали дымом трав и вели счёт по лунам.

Перечитал трижды.

Такие, как Тил, владеют даром?

Дальше я начал злиться.

Те части текста, где по оглавлениям шли описания обрядов, обрывались. Листы были выдраны с мясом, сразу пачками.

В первой книге это можно было списать на мародёров Раскола. Во второй ещё можно посчитать совпадением. А вот к третьей сомнений не осталось — листы выдирали в одних и тех же местах, точно там, где начинался уклад «слушающих». Кто-то прошёлся по этому архиву и забрал то, за чем сегодня приехал я.

Вопрос «кто» я отложил. Просто работал дальше.

Когда взялся за родовые книги, лампа выгорела уже до половины — особой надежды не осталось. Поэтому просто листал тома один за другим и в четвёртом зацепился глазом за короткую строку общего письма.

Переписчик пометил её своим значком — такими в этих книгах отмечали дубли. Я наклонился к самой странице.

«Клич слушающих, коим взывают они к предкам линии своей» — а дальше шла запись того, как это звучит.

Я прочёл её. Потом наклонился ниже и прочёл снова.

Ашхар.

Меня будто окатили ледяной водой.

То гортанное слово с раскатом в середине. Тил говорил его! Мальчишка, который не бывал нигде дальше рынка? Я тогда запомнил этот звук, но…

Стоп.

Получается, что Тил не бредил. Он кричал клич «слушающих» — слово, которому его никто не мог научить.

Если такое и может существовать, то только в крови.

Кровь Песка?! Он родственник Нойса? Как?

Получено опыта: +400

Получен уровень 13.

Получено очков навыков +1.

Я даже не обратил внимания.

Думай, Рик, думай.

Клан Песка мёртв, его добро гниёт по чужим подвалам. Но пока жив хоть один носитель крови...

У меня в «Соляном» два наследника Песка? И тут же вспомнился четвёртый запрос Тшена — старые семьи с уцелевшей родовой памятью.

Кто-то за морем искал и таких, как Тил. Или сделал так, чтобы такой мальчик остался без клана?

Твою же мать.

Я закрыл книгу и посидел, слушая, как потрескивает фитиль. Потом букву в букву скопировал строку на свой лист, вместе со значком переписчика, сложил лист вчетверо и убрал за пазуху. Задвинул родовой том в середину стопки, между двумя такими же неприметными.

Об этом не узнает никто. Пока я сам не пойму, что с этим делать.