Глава 3

Утро после поездки к Аэрину началось с новости.

Я шёл мимо загона Притворщика с ведром воды — и остановился на полушаге.

Зверь закончил линьку.

Ещё вчера он горбился в дальнем углу, в потёках подсохшей слизи. Сегодня передо мной лежало другое существо — оно выросло вдвое, чёткий тёмный рисунок проступил по сегментам от головы до хвостового веера. Истинная форма, которую я ждал через неделю-другую, наступила за одну ночь.

Притворщик повернул голову.

Раньше он так не смотрел — всегда просто следил из угла, исподтишка. Теперь глядел прямо и спокойно, и у меня по загривку пробежали мурашки.

Я поставил ведро и присел у решётки на корточки.

— Ну здравствуй, красавец.

Зверь медленно приподнял передний сегмент, и я включил контур.

Сеть сосудов легла красным, нервы проступили жёлтым. Три слоя нервной ткани, которые я знал наизусть, стали четырьмя — под самой бронёй лежал новый. Он мелко пульсировал.

Оба сердца работали вразнобой, как и раньше, но между ними появился третий узел размером с грецкий орех. Он отбивал собственный ритм и, похоже, дирижировал обоими сердцами.

Я выключил контур и потёр глаза.

Совет постановит изъять Притворщика, до инспекции оставалось чуть больше месяца. Что бы я ни решил — прятать зверя, торговаться или доказывать его безвредность — сперва следовало понять, что у него теперь внутри. Полную картину дал бы только Резонанс, но он требовал физического контакта.

Весь порядок содержания Притворщика теперь стоял на одном правиле — не показывать ему рук. Он копировал и людей, и зверей — подсмотрел движение, повторил. Пустить такого зверя разглядывать мои ладони значило выдать ему ключи от всего двора. Да и могу ли я просто коснуться? Как он отреагирует? Его невозможно прочитать.

Я сидел у решётки и думал, а он смотрел на меня и ждал.

И в этот момент сделал то, чего не делал никогда.

Он подтянул хвостовой веер, упёрся и медленно, всем корпусом, перевернулся на бок — брюшными сегментами ко мне. Живот у зверя — самое незащищённое место. Пёс подставляет брюхо вожаку, когда сдаётся. Но чтобы сдавалась эта тварь? С чего бы? Ведь это я торчал у его решётки.

Я всмотрелся. Брюшные пластины выглядели странно — между третьим и четвёртым сегментами прошёл поперечный шов свежей брони, и под ним сходились в узел все четыре нервных слоя. Зверь развернул ко мне главный перекрёсток своей новой проводки.

Совпадение?

Перебрал в голове последние полминуты. Что я сделал? Присел. Включил контур. Казалось бы, со стороны его не видно…

А вот и нет.

Когда я работаю Ветеринаром Юга, то веду взглядом по телу — медленно, от головы к хвосту. Шип как-то обронил, что глаза у меня при этом ходят, «будто считываешь зверя». Притворщик скопировал мой осмотр от начала до конца — и подставил нужную часть, как смазанную скважину под ключ.

Я не сразу разобрал, что чувствую — жуть или восторг.

— Кара! — крикнул через двор. — Принеси из мастерской пустую колбу. И подойди сюда.

Она быстро подбежала, глянула на развёрнутого брюхом зверя и побелела.

— Рик. Ты же не собираешься...

— Именно. Слушай порядок. — Поднялся с корточек и говорил, глядя ей в глаза. — Я захожу один. Ты запираешь за мной и стоишь снаружи. Что бы ни происходило — внутрь не входить. Даже если он начнёт рвать меня — ты стоишь, Кара. Буду звать — не входи! Откроешь, только когда я сам встану у двери, на своих ногах, и назову тебе твоё имя. Повтори.

— Моё имя... — Кара сглотнула. — Рик, давай хоть Шипа с рогатиной поставим.

— Рогатина ему — что мне соломинка. Ты видела, что он делает с железом. — Я забрал у неё колбу. — Захочет меня убить, Шип успеет только посмотреть. Весь расчёт на другом. Убивать ему незачем — ему себя чинить нечем.

— Это как понимать?!

— Сорванная линька его едва не убила, помнишь? Он тогда искал жар по всему городу, потому что сам запустить её не мог. Внутри него чего-то не хватает, и он про это знает. — Я взвесил колбу в руке. — А ещё он очень долго наблюдал, как я лечу зверей. Изучал нашу профессию.

— Зверь-мастеровой, — договорил вслух то, что додумал. — Нужно с ним договориться. Открывай первый засов.

— Рик, может стоит поберечься?

— Да, ты права. Но у нас нет на это времени. Нужно его изучить, иначе будет поздно. Он наше секретное оружие. Открывай.

Кара отперла. Я вошёл в тамбур, дождался, пока за спиной лязгнет замок, и встал перед второй решёткой.

— Смотри, — сказал Притворщику и поднял обе руки раскрытыми ладонями вперёд. Медленно повернул их тыльной стороной, потом снова ладонями. — Вот они. Оставим детские забавы позади — поздно нам с тобой в прятки играть.

Притворщик не шевельнулся. Только новый узел под бронёй забился чаще.

Я взялся за второй засов — и рука замерла.

Столько времени вбивал в себя и в остальных — не поворачиваться спиной, не показывать рук, не входить. Похоже, моё тело выучило урок лучше головы. Я слушал, как колотится моё сердце — чаще, чем перед Искрой.

Там я знал, что делаю.

Здесь нет.

Потому что эта тварь умела планировать.

За спиной тихо дышала Кара. Если сейчас отступлю — она не забудет.

Отодвинул засов.

Внутри кисловато пахло свежей бронёй — молодым хитином, как от скорпикоров после линьки, только гуще. Зверь всё ещё лежал брюхом ко мне — хороший знак.

Вблизи истинная форма Притворщика давила размером. Лёжа, он был мне по пояс, а под глянцем пластин при каждом вдохе перекатывалась мышца толщиной с моё бедро. Захоти он — от меня осталось бы то же, что от того взорвавшегося хитинового контейнера, когда я накосячил с железой.

Остановился в трёх шагах и дальше не шёл. Ждал.

Пусть последнее слово будет его.

Притворщик медленно повёл головой — и подвинул задний сегмент. Освободил мне место у брюха.

Сесть на предложенное место оказалось самым трудным делом за день.

— Работаем по-моему, красавец, — предупредил вслух. Мой голос для зверя — привычен. — Сначала осмотрю руками. Будет щекотно. Дёрнешься — выйду и больше не зайду.

Ладонь опускал медленно — под конец зверь сам поднялся мне навстречу. Пластины дрогнули, по всему телу от головы к хвосту прокатилась волна мелкой дрожи. Он терпел. Ему было страшно или щекотно, или как это у него называлось.

— Знаю, — сказал ему. — Мне тоже не по себе.

Ладонь легла на шов между третьим и четвёртым сегментами. Брюшные пластины оказались тёплыми.

Резонанс раскрыл поле.

Оно развернулось навстречу так, будто зверь сам подал его к моей ладони. Итак, изучим всё подробно.

Нижний слой, грубый, вёл тело. Второй — боль и жар. Третий оплетал оба сердца и узел-дирижёр. А четвёртый, новый, тот, что тонкой плёнкой под бронёй...

Повторял устройство человеческой кисти.

Пучки волокон расходились к краям пластин, как сухожилия к пальцам, и каждый краевой сегмент брони получал свой отдельный пучок. Вся новая броня была одной огромной ладонью, и зверь учился ею шевелить. Вот зачем ему была нужна линька.

Он вообще не рос, а собирал себе инструмент.

Увлёкшись, я повёл ладонь ко второму сегменту — без предупреждения.

Ошибка!

Зверь мгновенно свернулся — пластины сомкнулись, хвостовой веер выметнулся из-под тела и застыл в сантиметрах от моего горла. Рёбра веера раскрылись, как пальцы растопыренной ладони, и я всем нутром помнил, что эти штуки режут самый крепкий хитин.

Я не отдёрнулся. Ме-е-е-е-едле-е-е-еенно, о-о-о-очень медленно убрал руку туда, где она лежала, и сказал привычным, но чуть охрипшим голосом:

— Моя вина. Предупреждаю: двигаю руку ниже.

Прошло несколько секунд, и веер сложился, втянувшись под тело. Пластины разошлись.

Мы оба сделали вид, что ничего не случилось — но пот ручьём тёк по моему хребту, и зверь наверняка чуял его запах.

Я убрал руку и с полминуты просто дышал, глядя на тёмные сегменты. Воздух в изоляторе казался густым от запаха мускуса и ещё влажной брони.

— Вот, значит, как, — хрипло выдохнул я. — Ну что ж.

Резонанс чётко показывал причину его покладистости. Никакого доверия — голый прагматизм выживания. У задней пары сердец свежая броня легла криво, внахлёст, намертво пережав нервный пучок на стыке.

При каждом вдохе второй слой вспыхивал багровым сигналом боли. Дотянуться туда сам зверь не мог — его анатомия не позволяла выгнуть спину под нужным углом. Скопированная наука была не в состоянии починить собственный корпус.

Ему нужен был я.

— Лежи как лежишь, — велел я, упираясь основаниями ладоней в жёсткий край задней пластины.

Дальше пошла знакомая до скуки работа. Такие защемления я правил сотню раз, только обычно хватало одной руки.

Край подавался туго. Я налёг всем весом — и Притворщик впервые подал голос: низкий скрежещущий стон из всех дыхалец разом, от которого у меня заныли зубы. Хвостовой веер заскрёб по полу.

— Терпи, — выдохнул я сквозь усилие. — Терпи, сейчас. Сейчас отпустит.

Пластина сместилась на палец, под ней мокро чавкнуло — и стон оборвался.

Несколько секунд мы оба тяжело дышали, не глядя друг другу в глаза. Затем я соскрёб в колбу старой слизи со шва — материал, раз уж зашёл — поднялся и впервые за всё наше знакомство пошёл к двери спиной к зверю.

У решётки обернулся.

Притворщик уже перевалился на брюхо и смотрел мне вслед. Потом передний краевой сегмент его брони отделился, приподнялся — и коряво повторил мой жест: раскрытой стороной вперёд, затем тыльной и снова раскрытой.

— Кара, — позвал я, и голос у меня окончательно сел. — Открывай.

Засовы лязгнули. Сестра встретила меня белая как полотно, оглядела с ног до головы и только потом посмотрела за мою спину, на зверя.

— Он тебе что... помахал?

— Расплатился. — Я сам запер оба засова, привалился к коробу, и меня догнала дрожь — руки заходили ходуном.

Ух, мать моя…

Что это было?

***

За гривошипом я поехал после полудня, оставив двору три приказа: к Притворщику ближе первой решётки не подходить, кормить только через окно, каждое его новое движение запоминать и пересказывать мне.

Клановая брак-зона пряталась в самом конце огромного земельного участка — три загона под общим навесом, куда клан свозил зверей, на которых жалел корма. Пахло тут старой мочой и прелой соломой — тоска, а не место.

Гривошип лежал в среднем, и сперва я его не разглядел — сплошное серое на сером. Зверь положил голову на борт кормушки и даже не повернулся на мои шаги. Грива свисала с шеи пепельными сосульками. Рёбра можно было пересчитать с десяти шагов. Лапы растрескались, когти загнулись, как старые башмаки.

Управляющий брак-зоной — рыхлый мужичок со связкой ключей на поясе — топтался за моей спиной и заглядывал мне через плечо.

— Вы б, господин Смотритель, не тратились. — Он частил и смотрел в сторону. — Опись при мне составляли. Каналы у него, знаете ли, выгорели, не то что у того гривошипа, с которым вы работали. Старость, говорят. Если б не воля молодого господина — давно б на шкуру свели, да и шкура уже не та...

— Опись с собой? — спросил я через плечо.

— А как же.

— Положи на бочку и не мешай. — Я отодвинул щеколду загона.

Первый час ничего не делал. Перевернул пустую кормушку в углу, сел на неё и смотрел. Час наблюдения до первого контакта, и чем хуже зверю, тем твёрже это правило. За час можно узнать о них куда больше, чем написано на какой-то бумажке.

Дыхание было без хрипов — а я при таком истощении ждал худшего. За час он дважды перекладывал голову, и оба раза без старческой дрожи. В кормушке лежала труха, а подстилку вокруг зверь разрыл до земляного пола. Голодный копает в поисках корней — выходит, жрать он хотел, просто стёртые зубы не для трухи. Значит, до смерти ему далеко.

И последнее. Когда с крыши навеса сорвалась виверра, гривошип повёл ухом. Живой слух.

К концу часа я поднялся, подошёл и положил руку зверю на шею. Он скосил на меня мутный глаз и не отстранился — на недоверие у него не осталось сил.

Я активировал навык и хмыкнул вслух. Сердце ровно толкало кровь, сосуды держали тонус — вся эта машина оказалась целой, ей просто не хватало топлива. Повёл взгляд к стихийным каналам.

Оранжевые линии шли вдоль хребта, как им и положено. И они не были мёртвыми.

Один выгорел, да — чёрный ломкий след, но ток был. Каналы тлели в четверть накала, но по всей длине, а в шести местах выше виднелись тёмные пробки с чёткими краями. До каждой из них канал светился ярче, после — тусклее. Ток упирался в них и глох.

Опись врала.

Каналы забились, как дымоход, который годами никто не чистил —дым просто валит в дом.

Я уже прикидывал работу на месяцы вперёд. Острые края зубов нужно сточить напильником, кормить варёным и мягким, с жиром. Когти расчистить и обрезать, остальное выправит движение. Каналы — разгонный массаж вдоль хребта, дважды в день, тем же движением, каким я рвал спайки в руке Шипа. Такие застои за неделю не разойдутся, но за месяц-полтора разойдутся обязательно. Чуда тут не требовалось. Долгая грязная работа — моя любимая, кстати.

— Собирай перевозку, — велел я управляющему, выходя из загона. — Зверя забираю сегодня. В опись внеси, что принят смотрителем Соляного на восстановление, по уговору с наследником.

— На восста... — Мужичок поперхнулся. — Господин смотритель, да он же не жилец!

— Готов поспорить? — Я повернулся к нему.

— Не буду, — решил он. — Про вас говорят всякое. Телегу дам. И сена берите, всё равно спишу.

А неплохо прилипло сверху — Кара будет довольна, она у нас на хозяйстве.

Всю дорогу до Соляного гривошип пролежал, зарывшись в списанное сено, и только дважды поднимал голову — на запах реки и на крик чаек.

Любопытный — уже хорошо.

Дома я поставил его в загон рядом с Хромом. Старый дрейк подошёл к перегородке, оглядел новосёла, шумно втянул воздух — и завёл длинное утробное ворчание, аж на добрых полминуты.

— Знакомься, гривошип, — перевёл я. — Этот у нас тут главный по возмущению старикан. Привыкнешь.

Вечером я вынес ему первую кормёжку. Никакого мяса — после такой голодовки тяжёлый белок или жир убили бы его печень за пару часов, вызвав токсический шок. Поэтому лично сварил жидкую крахмальную слизь из овсяной трухи, добавив туда каплю дрейковой крови для запаха и толчёный мел. Выглядело мерзко, но это мягко запустит желудок истощённой твари.

Зверь долго обнюхивал ведро, недоверчиво втягивая ноздрями пар. Потом медленно, всасывающими движениями начал лакать тёплую жижу, не используя стёртые зубы.

Вылизал всё до дна.

Я смотрел, как подрагивают его впалые, как стиральная доска, бока. Никуда не спешил. Вытаскивать с того света — это вам не магией махать.

Моё любимое —терпение и строгая диета. Мне нравилось «оживлять» зверей. Делать их теми, кем создала природа. Вытаскивать из того ужаса, что творили с ними местные.

Мои мысли побежали вперёд, захотелось изменить это место, подход к укрощению, к тварям, дать местным науку…

Но тут же одёрнул себя. Если это и возможно — точно не в ближайшее время.

Но Гривошип ел, а значит — восстановим.

Вот за такие минуты мы тут и живём, Кара.

Утро второго дня пришлось начать с этого же зверя.

Гривошип встретил меня на ногах — за ночь он смог встать мордой к проходу, к той стороне, откуда вчера принесли ведро. Я выдал ему тёплое варево, подождал, пока покажется дно, и первый раз прошёлся ладонями вдоль хребта, от крестца к гриве, с нажимом. Гривошип покосился на меня, но жевать не перестал. Под ладонями торчал каждый позвонок. Ничего, мясо — дело наживное. Зверь не особо реагировал на касание — это нормально, учитывая прошлое.

После обеда я снова поехал к Жалу.

Ключник отпер мне дверь, снова проворчал что-то про огонь и пыль и оставил меня одного. Я переписывал всё подряд до самых сумерек — составы зелий и отваров, главы о зверях из учебных книг, всё общее письмо, до какого дотягивался глаз.

Домой увёз стопку листов толщиной в два пальца, а правая кисть ныла, как после целого дня на «дойке» скорпикоров.

Разбирался во всём уже дома, в кабинете. К полуночи выделил три находки.

Первую наводку нашёл в хозяйственных свитках.

Сам уклад «слушающих» из книг просто-напросто выдрали — это уже знаем. Но эти люди забыли про приходные записи. Дважды в год, по одним и тем же лунам, питомники Песка закупали гладкий речной камень — «для лож», прямо так и записано. В те же сроки шли закупки трав — я сверил их список и присвистнул. Стынь-трава. Горчак. Ещё четыре названия, из которых два росли у нас на грядках. Всё это были обычные сборы от жара и для сосудов — теми же я отпаивал Тила.

Отложил перо и посидел, глядя на листы.

Каменное ложе — это ведь просто холод под затылком. Мой мокрый компресс, только во всю спину. Дым их трав — мои же отвары, пущенные через дыхание. Счёт по лунам — тот самый ритм волн внутри Тила, который я высчитал на второй день. Хронисты Песка делали ту же работу, что и я. Они попросту растянули обычную физиологию в обряд — и у них на это было несколько сотен лет, а у меня оставалось в разы меньше времени.

Тут-то и была вся загвоздка. Резонанс лишь показывал поле, но воздействовать я не мог. Это может сделать только сам мальчик. Пески неспроста годами растили «слушающих» с самого детства — они учили ребёнка отпускать это.

Моя работа сводилась к тому, чтобы убрать с его пути всё лишнее и говорить, что делать.

Я почувствовал азарт, потому что теперь мне хватало и приходных книг.

Второй находкой стала глава о зверях в учебной книге.

Хронисты писали о тварях Песка так же по-хозяйски, как о закупках камня. Пепельным шакалам отводился отдельный разворот. Я начал переписывать его ради общих сведений — и на середине страницы забыл, что именно переписываю.

Линии пепельных шакалов Песок вёл веками — и держал их ради одного. Редкий зверь этих линий менял природу. Хроника называла такого Стражем ПеплаилиСтражем Порогаи отводила ему место при родовых залах, у костей предков. Перелом случался лишь при сходе трёх условий: созревшая связь со своим человеком, смертельная угроза — и близость родовых реликвий в самый миг скачка.

Я перечитал абзац трижды, чувствуя, как от сухого воздуха архива режет глаза. Потёр затекшую шею, сгоняя усталость.

Пепельный шакал. Мой Серый. Хроника мёртвого клана буднично, как инструкцию к телеге, объясняла то, над чем я ломал голову. Никакой мистики — просто направленная веками селекция, которая срабатывала как часовой механизм при нужных условиях.

Я сделал верную ставку.

Серый лежал у входа, положив морду на лапы, и следил за мной жёлтыми глазами. Я присел рядом и почесал его за левым ухом — бугорок под пальцами стал твёрже, чем неделю назад.

— Ну и кто ты у меня такой, малой?

Шакал зевнул во всю пасть и отвернулся. Его моё открытие не волновало.

Я вызвал системное окно.

Пепельный шакал. Аномальное существо.

Навыки:

Чувство территории—G.

Внимание! Аномальное существо.Развитие навыка ситуативно.

Тихая поступь —G.

Внимание! Аномальное существо.Развитие навыка ситуативно.

Разблокирован первый стихийный узел. Требуется раскрытие канала.

Эволюционные линии: 3.

Линия первая: активна. Базовое развитие.

Линия вторая: спящая. Готовность 31%.

Линия третья: спящая. Готовность 1%.

Вторая линия сама ползла вверх, без всяких тренировок — и я, кажется, впервые понимал куда.

Третью находку я оставил напоследок, потому что искал её дольше всего.

Ближе к концу книг о травах, шёл раздел об отварах перехода, и писцы продублировали полный порядок некоего «Первого Порога» от первой строки до последней. Расписали очерёдность закладки, время на огне и даже фазы луны для варки.

И это было феноменальное открытие, потому что касалась меня лично — это дублировало мой рецепт эволюции. Вся суть сводилась к одному — на развитие такого Зверя Духа, как пепельный шакал, влияет именно эволюция самого Зверолова, а также их общая связь!

А в перечне составов, между строк о крови и траве с могилы, стояло то, чего система мне никогда не называла, и касалось это последнего ингредиента.

«Прах кости реликтового зверя, что принял смерть в час высшей связи со своим кланом».

Я прочёл это, поднял голову и задумчиво посмотрел на главное здание питомника.

Там, в темноте, белел скелет Хозяина. Зверя, который умер здесь, под этой самой крышей. Выходит, что всё это время в моём зале лежала последняя часть из списка.

Твою ж… Всё это время она была рядом.

Спать я лёг за полночь, а поднялся ещё до рассвета — от звука.

По двору что-то мягко волоклось.

Я вышел на порог и успел увидеть, как Серый, пятясь, втаскивает в зал свою лежанку — вцепился зубами в угол и тянул, упираясь всеми четырьмя лапами. Дотащил до скелета, покрутился, улёгся под самыми рёбрами и положил морду на костяную лапу Хозяина.

На меня даже не оглянулся.

Я ещё только прикидывал, как проверить всё это на звере. А он сам показал.

— Ладно, — сказал в темноту зала. — Живи там. Я понял.