Книга восьмая

Скидла.—Дедал и Икар,—Пердик,—Меиеагр и его сестры.—Эхинады,— Перимела.—Фплемон и Бавкида,—Эризихтон и Местра. Уж Люцифер, прогоняя мрак, предвещал наступление светлого дня. Стих Эвр; встает сырой туман. Тихий Австр дает уехавшим сыновьями Эака и Кефалу попутное плавание: быстро несутся они и, раньше, чем ожидали, достигают желанной пристани. В это время Минос опустошает землю Лелегов и пытается овладеть городом Алкитоя, где царствует Нпз. У него на голове, среди почтенных седин, рос блестящий, как-бы пурпуровый волос, оплот великого царства Шесть раз нарождалась луна, а военное счастье не склоняПии(шр;ищеи1)и. 12

ЛОСЬ еще нп на чью сторону; долго колебалась победа между тою и другою стороною. Дворец царя Низа был окружен издававшую звук стеною: говорят, будто сын Латоны вложил в нее свою золотую лиру, и от того камни стали издавать звук. В мирное время не редко приходила туда дочь Низа и бросала в звучащую стену маленькими камешками, в военное — дева часто любовалась на кровавый боевня схватки. Такъкак война затянулась, то дочь Низа уже успела узнать вооружение и колесницы неприятельских вождей, их наружность и колчаны кидонской работы. Лучше других знала дева в лице сына Еврон и знала его даже более, чем следовало.

Надевал ли Минос на голову пернатый шлем, он бил красив в нем по мнению дочери Наза, брал-ли он блиставший золотом щит,—но её мнениюшел к нему п щит; метал-ли Минос с размаху тяжелое копье—дева восхищалась его ловкостью н силой, натягивал-ли он огромный лук, вложив в него стрелу,—дочь Низа уверяла, что таким бывает вооруженный луком Феб. Когда-же красавец Минос, сняв шлем, открывал свое лице, садился на белаго, покрытаго вышитою попоною коня и сдержпвал его пенящуюся морду,—дочь Низа едва владела собою, делалась, словно безумною: завидовала она копью, которое держал Минос, завидовала и вожжам, которыми он правил. Страстно желала-бы дева — если-б только можно было—пробраться во вражескип стан, страстно желала-бы она броситься с высокаго дворца в гносскин лагерь или отворить врагу обитыя медью городския ворота, пли сделать все, что нп захотел-бы Мппос.

Сядя, смотрела дочь Нпза на белыйшатер дпктейскаго царя п говорпла; «не знаю, радоваться-лп ыне,- пли печалиться пз за того, что идет ужасная война: с одной стороны жаль, чи'о Мннос воюет с ги тою, которая влюблена в него, но с другой стороны, разве я увпдела-бы его, не случпсь войны? Апнос мог-бы

кончить ее, женившись на мне, и имел-бы во мне подругу жизни и залог мира. Если мать твоя, красавица, была похожа на тебя, то немудрено, что бог влюбился в нее. О, трижды счастлива была-бы я, еслн-б могла подняться птицею в воздух и проникнуть в стан гкосскаго царя: цризналаеь-бы я в своей любви к нему, спросвла-бы, какое хочет он взять за мною приданое, только не разрушал-бн от роднаго города, а то пусть лучше разстроится мой желанный брак, чем завладею я сердцем Миноса чрез измену. Но ведь много побежденных нередко находили утешение в милости к нпи краткого победителя... Мстя за убийство своего сына, Минос, конечно, прав, силен правотою своего дела, да еще защищает его оружием — мы, по моему мнению, будем побеждени! Итак, если нашему городу суждено погибнуть, то почему его ворота откроет Миносу военное счастье, а не моя любовь?

Приятнее было-бы и Миносу одержать победу без бою, лишней траты времени и без кровопролития. Я, Минос, конечно не боюсь, тобы какой нибудь безумец поразил тебя в сердце, потомучто кто так безсердечен,—разве только тот, кто не знает тебя—что решится метнуть в тебя роковое копье? Одобряю я свое намерение; решено,—я отдамся Миносу и, как-бы в приданое за собою, предам отчизну, но виесте с теи покончу войну. Однако одного желания с моей стороны не достаточно: городския ворота охраняет стража а ключи (7о) от них у отца; его лишь одного боюсь я, несчастная, один лпшь он мешает псполнить мне мое намерение! Пусть-бы боги лишила меня отца! Но, конечно, в подобном случае всякийсам еобебог, п счастье нзменяет намерениямълнш-ь людей нерешительных...

Другая, объятая такою-же страстью, как и я, давно-бы радовалась гибели всего того, что мешало её любнп, а разве найдется кто нибудь решательнее меня?—Ведь я дерзпула-бы действовать огнем п ме-чем. хотя в подобном случае нет надобности ни въогпе, ни в

мече,—мне нужно достать отцовский пурпурный волос: он мве дороже золота, он сделает меня счастливой обладательницей предмета моего желания!» Так говорила дева. Поднималась наводящая великия заботы ночь. Смелою сделал мрак дочь Низа. Раньше всех улеглись и заснули те, которые устали от7> дневных забот. Тихо входить дева в отцовскую спальпю п — о ужас!— отрезает у своего отца заветный волос. Взяв с собою добычу, преступница отворила городския ворота п, пробравшись сквозь ряды врагов, пришла к Мпиосу — так была она уверена в своей услуге!—п обратилась к изумленному царю с такою речью-. «любовь БЪ тебе побудила меня совершить преступление. Я, Скилла, дочь царя Низа, предаю тебй богов моей родины и своих, но не прошу себе никакой награды, кроме твоей любви: возьми пурпурный волос, как залог моей любви ЕЪ тебе, и верь,—я отдаю тебе теперь не волос, но жизнь отцовскую!».

И дева, отдавая подарок, протянула Миносу свою преступную правую руку. Отскочил Мпнос от протянутой руки, ужаснулся неслыханнаго рода злодеянию и отвечал Скилле: «позор нашего времени, да изгонят тебя боги из ирпнадлежащей им вселенной, да отр инутътебя суша и мореи Я-же, конечно, не допущу, чтобы колыбель Юпитера, Крит, мое владение, опозорило та кое чудовище!» Так говорил справедливый законодатель Минос и, заключив с побежденными врагами мпр,велел рубить привязи обитых медью кораблей п садиться в нпх гребцам. Когда увидела Скилла, что корабли вышли в море, увидела, что существенный Минус не наградил ее за измену, то страшно разгневалась, истощив свои мольбы. Распустив волосы и простирая руки, в бешепстве восклицала Скилла: «куда бежишь ты, кого я любила более родины, более отца; куда (ПО) бежишь ты, безсердечный, бросив ту, которая оказала тебе услугу, — ведь ты победпл, благодаря

5иоей-же измене и вместе с тЬм услуги? Не тронули тебя ни оказанная тебе мною услуга, ни моя любовь к тебе, ни то, что всю мою надежду я возложила на тебя одного!.. Куда идти мне покинутой? На родину? — она покорена, а если и предположить, что уцелла, то недоступна для меня вследствие моей взшенн; показаться на глаза отцу, котораго я предала тебе? За мою услугу возненавидели меня мои сограждане; глядя на них, и соседи: закрыть для меня весь свет, чтобы доступен был один лишь Крис. А если ты и туда не пускаешь, неблагодарный, покидаешь меня, то не Европа твоя мать, но угрюмые Сирты, тигрицы Армении, волнуемая Австром Харибда! И не Юиштера шн ты,— мнимый бык не обмапывал твоей матери, — глупую басню разсказывают про твое происхождение!—настоящиии дикии бык был твоим отцеы, бык, никогда не ухаживавший за теди;ой! Отец Низ, накажи меня!..

Радуйся моему горю, тольно-что преданный мною город,— я сознаюсь, что заслужила это, сознаюсь, что достойна смергп! Но пусть меня убьет хоть кто нпбудь пз тех, кому я, несчастная, сделала зло, а то зачем тебе мстить за то преступление, благодаря которому ты одержал победу,—ВЕДЕ. СВОПМЪ преступлением против родины и отца я услужила тебе? Вполне достойна тебя твоя прелюбодейная жена, под видом деревянной коровы обманувшая свирепого быка и родившая двуобразное существо Слышпшь-лп то, что говорю я? Или ветер попусту разиоснт мои слова, как несет он твои корабли, неблагодарпыи! Нет ничего удивительного, что Пазифая предпочла тебе быка: в лютости ты превзошел его! Горе мне, бедной: спешпт уехать Мпнос—весла с шумом разсекают воду, и, увы, вместе с теы он нокидает меня и мою родину.

Ничего не поделаешь ты, Минос,—напрасно позабыл ты о моей услугЬ: на-перекор тебе понесусь яс тобою, вцеплюсь в кривую корабельную корму и понесусь но безбрежному морю!»

Только что успела сказать это Скилла, как кинулась в "воду, поплыла за кораблями — любовь придала ей силы — и ненавистным спутником повисла на корме корабля гносскаго царя. Когда увидел Скиллу e j отец,—ои только что превратился в желтокрылаго морскаго орла и уже парнл в воздухе—то устремился на дочь, чтобы разорвать ее своим Елювом. От страха Скилла оборвалась с нормы, но, казалось, будто ее подхватил легион ветерок, чтобы не дать упасть ей в море. Птицей стала превращенная Скилла, чеиурой зовут ее; от рыжих волос получила Скилла свое имя. / Сто баков принес Минус в жертву Юпитеру, когда, сойдя с корабля, выпил на турецкую землю. Украсил царь свой дворец, повесив в нем вражеские доспехи. Между тем в семье Миноса увеличивались неприятность: рождением невиданного двуобразиаго чудовища обнаружилась преступная связь его жены.

Минос решился удалить его из своего обширного дворца и запереть в мрачном здании. Славный своею изобретательностью в зодчестве Дедал принимается за работу, одинаковых комнат он не делает, но обманывает глаз сходствоы множества извплистых ходов. Как струится во Фригии светловодпый Меандр и в извилистом своем течении несется то виеред, то назад; как в своем беге встречается он с катящимися на встречу ему его же волнами и катиит свои чудныя воды то в источники, то в открытое море: такъи Дедал устроивает множество сбивчивых ходов п, даже сам, с трудом может найти выход своего здания — так оно было мудрено. С тех пор, как Дедал запер иолу-быка получеловека, чудовище два раза успел напиться актерской крови. Через девять лет дань была потребована в третий раз, но чудовище было убито.

Когда сын Эгея, благодаря помощи дочери Миноса, вторично опер не открывавшуюся раньше, труднонаходимую дверь лабприита, отиер ее.

благодаря распущенному клубку ниток, то похитил деву и, приплыв к Дии, без сострадания бросил Ариадну на его берегу. Либер влюбился в покинутую и горько жаловавшуюся дочь Миноса и помог ей. А для того, чтобы имя Ариадны вечно сохранило прекрасное созвездие, бог снял со своей головы венец и бросил его к небу. Летит венец по светлому воздуху, и драгоценные камни его на лету обращаются в яркие огни и остаются на месте. В виде венца-же находится он между коленопреклоненным созвездием Никса и созвездием Дракона, y / ' j Между тем Дедалу опротпвел Крит и долгое изгнание: любил он свою родину, от которой его отделяло море. «Пусть Минос запирает для меня море и землю,— для меня, Еонечно, открыто небо, я убегу по воздуху. Пусть всем владеет Минос, но только не воздухомъ», говорил Дедал и стал размышлять о неведомом искусстве, — о том, как-бы нзменить законы природы.

По порядку начинает Дедал прилаживать перья, сперва самки мелкие, потом более длинные, так что можно было подумаггь, будто они выросли на горе. Почти так-же постепенно слагалась из неравных тростинок пастушеская свирель. Потом Дедал средния перья скрепил нитками, а нижния—воском. Скрепив таким образом крылья, Дедал дал им небольшой изгиб, чтобы более похожи были они на птичьи. Сын Дедала, Икар, стоял тут-же и, не нодозревая, что берется за то, что потом погубить его, резвясь, то ловпл летавшия от ветра перья, то мял своими руками желтый воск и своею шаловливостью мешал дивной работе отца. Когда художник кончил свою работу, то сам прикрепил к своим плечам два крыла и, взмахнув ими, поднялся на воздух. «Икаръ», говорил Дедал, уча своего сына, «молю тебя, лети по средпне, чтобы в случае, если ты полетпшь ниже, чем следует, твоих крыльев не смочпла-бы вода, если выше—не спалило

бы их солнце: лети между водою и солнцем. Прошу тебя, не смотри ты на Боота иди Гелику, ни на обнаженный меч Орионз, а следуй за мною!» Тут-же Дедал научил сына летать и прикрепил к его плечам непривычная для человека крылья. В то время, как старец хлопотал и давал наставления своему сыну, слезы текли по его щекам, дрожали отцовские руки. Поцеловал Делал своего сына, поцеловал в последний раз. Поднялся он на врыльях на воздух и полехел впереди, боясь за своего спутника, словно птица, вылетевшая на воздух из высокаго гаезда, — за своего нежнаго детеныша. Просит Дедал своего сына не отставать, учит его опасному искусству, а сам машет своими крыльями и смотрат на сыаовния, Рыбак, ловивший рыбу гибкою удочкою, пастух, опиравшийся на посох, пахарь — на свой плуг, всявий из них с изумлением смотрел на Дедала и его сына, принимая их за богов, которые одни могут летать по воздуху.

И уж влеве от них остался посвященный Юноне Самос, влеве Делос и Парос, правее был Лебинт и обильная медом Каламна, как вдруг сып Дедала начал увлекаться свонм смелым полетом, отстал от своего вожатаго и, желая приблизиться ь небу, поднялся выше чем следовало. От близости палящего солнца размягчился связывавший перья пахучий воск и растаял. Одними только руками замахал Икар; лишившись крыльев, не мог он держится в воздухе и, призывая имя отца, упал в синее море, от него получившее свое имя. А бедный отец — в тоже время и не отец — восклицал: < Икар, Икар, где ты, в какой стороие искать мне тебя? • Икаръ», восклицал Дедал и увидел па воде перья... Цроклял он свои затеи п похоронил сына. Именем погибшего Икара и названа та земля. '\ Из грязной канавы увидела крпклпвая куропатка, как Дедал опускал в могилу тело своего несчастного

сиина, захлопала крыльями и криков выразнда свою радость. Эта единственная в своем роде птица, превратившаяся в пее недавно, вечно будет изобличать тебя, Дедал. Сестра Дедала отдала ему в ученье своего сына, двенадцати летаяго способного мальчика, не подозревая того, какова будет его судьба. Мальчик, взяв за образец рыбий хребет, нарезал на куске твердого железа ряд острых зубьев н изобрел пилу. Он же первый соединил одним винтом две железных пластинки, но не оставил между ними равного расстояния, так что один конец был неподвижен, другой описывал круг. Позавидовал Дедал своему племяннику, сбросил его с посвященного Минерве Акрополя н солгал, будто мальчик свалился сам. Спасла его покровительница даровитых людей — Паллада и превратила в птицу. Взмахнула птица крыльями и поднялась на воздух;прежний недюжинный ум перешел птицы в крылья и ноги; имя-же у ней осталось то-же, что и прежде.

Но куропатка все таки не летает высоко, не вьет себЬ гнезда на ветвях дерев и высоких горных вершинах: низко над землею летает она, в полях несет свои яйца,—помня о былом, боится упасть с высоты. Уже скигалец Дедал поселился в Сицилии; не слышно стало и о Кокал по просьбе старца поднявшем за него оружие; уж и Афины, благодаря подвигу Тезея, перестали платить ужасную дань. Венками украшена их храмы; все взывают к воинственной Минерве, 'Юпитеру и прочим бессмертным, чтут и.и, принося победные жертвы, дары и воскуряя в кадильницах фимиам. Далеко по городам Лркадия разнесла молва имя Тезея, и его помощи в большой беде ста.ш просить народы, живущие даже в благословенной Ахаия: смиренно молил о ней Тезея и приведенный в ужас Калидон, хоть у него быд Мелеагр, молил принять участие в охоте на вепря, орудие гнева мстительной Дианы.

Говорят, будто Эней приносял богзм жертвы в благодарность за урожайный год: Церере — начатки плодов, Лиею — вино, русокудрой Падладе Мпнерве — масло. Начиная с богов земледелия, всех безсмертяых почтид Эней богатыми жертвами, — одни только жертвенники дочери Латоны обошел он, не воекурал на них фнмиама. Умеют гневаться и боги! «Не пройдет это безнаказанно», говорит Диана, «скажут, что меня оскорбили, но не скажут, что я не отмстила заэтоии' И наслала оскорбленная богиня на царство Энея вепря-мстителя. Меньше его быки не только из Сицилии, но даже из обидьнаго лугами Эпира; огнем горят налитые кровью глаза вепря, недвижна его длинная шея; словно остриа копий, стоит ш,етина; с глухим шумом падает с его сильных ног горячая пена; клыки у вепря, словно у индейских слонов; пламя пыгает из пасти, и от его дыхания сгарает трава.

В траву топчет вепрь только что взошедший посев; то на горе земледельцу губит и спелую жатву, губит заколосившуюся рожь: напрасно ждет гумно, напрасно ждет житница желаннаго хлеба. Поникли длинные грозды спелаго винограда, вместе с ветвямн — ягоды вечно-зеленой маслины. Ломает вепрь и скот: не могут запи,итить от него стадо ни пастух, ни псы, пи сердитые быки. Разбегаются и людп; только в стенах города считали они себя в безопасности, пока не собралась с Мелеагром толпа отборной, жаждущей славы молодежи: двое сыновей Тиндарея,—один—отличавпиийся въкулачном бою, другой—в верховой езде, строитель перваго судна — Язон, счастливый дружбой с Пиритоем Тезей, двое сыновей Тестия, дети Афарея—Лннкей и быстроногий Идас, Кеней—в то время уж не женщина—, отважный Левкппп, славный копьеметатель Акаст, Гппаотои, Дриас, сын Аминтора—Фенпкс, двое детей Актора н изгнанный пз Элпды Филей.

Пргшел и Телаион с отцем славнаго Ахилла, неустрашимый Эвритий с сыпом Ферета и потомкол Гианта — Иолаем, неиобедпмый

в беге Эхион, Нарикиец Лелег, Панопей, Гидей, отважный Гиппаз, еще юный Нестор и те, которых послал Гиппокоонт из древних Амикл, тесть Пенелопы с ГИарразийцем Анкеем, вещий сын Ампвка, еще не иепытавшии измены супругя сын Эклея и Тегеянка, краса лесов Линвея. Блестящая пряжка застегивала на плече платье Аталанхы; просто были причесаны её волосы — заплетены в одну socy; с леваго плеча свешивался звонкий, с украшениями из слоновой Еости, колчан, иа левом-же илече был у ней и лув. Так одевалась Аталанта; судя по её лицу, можно было сказать про нее; юноша с девичьим плп дива с мужскими чертами лица! Как увидел Аталанта калидонская герой, так и влюбился в нее, но, проти води божества, не признался деве в своей любви к ней. «О, счастл ивь тот, кого пзберет она себе в мужья», сказал Мелеагр.

Сказать более не позволили герою ни время, ни его скромность: тогда кипели приготовления к страшному бою. Бш густой лес, который не рубило ни одно поколение смертных. Вслед за равниною начинался он и смотрел на поватыя пашни. Когда пришли туда охотники, то одни из них начали разставлять сети, другие - спускать со свор собак, третьи—ходить по горячим следам зверя, желая найти свою смерть, В долпне была ложбана, куда стекали ручейки дождевой води. Дно ложбины поросло гибким ивняком, зыбкою ОСОБОЙ, любящим болото оптом, ракитником и низкимътрубчатым камышом. Словно молния из столкнувшихся туч, выскочял7 оттуда и бурно понесся в толпу своих врагов поднятии вепрь. От его напора валятся деревья, цот нх академия раздается по лесу гул. Вскрикнули охотники; правою рукою крепко схватились они за сверкавшие своими железными наконечниками длинные копья я выставили их вииеред.

Яростно несется вепрь и рассеивает всех падоедат0пх ему своим мем собак, напав на них сбоку. Прежде псех метнул свое копье Эхион я

промахнулся; неглубоко в кленовнй ствод вонзилось оно; следующее копье угодило бы зверю в спину, — куда им и метили—еслиб пустили его не с такою силою: копье перелетело; метнул его Пегазец Язон. «За то, что я чтил и чту тебя, Фебъ»,восклидает сынъАмника, «исполнимою просьбу: не дай промакнуться моему копью!» На сколько было можно, бог исполнил его просьбу—ударилось копье в венря, но не ранило его: Диана сняла с летевяиаго копья наконечник, и в зверя попало одно тупое древко. Разозлился вепрь, заблестел, словно молния: сверкают его глаза; из груди пышет пламя. Как летит ь пущенный из тугонатянутаго лука камень, когда его мечуть вли в стену города, или в наполнеяныя воинами башнш так несется вепрь на охотников и в стремительном беге своем наносит нм раны: повалид он Эвпалама и Пзлагона, прикрывавших правое крыло. Друзья подобрали павших.

Не избежал смертельной раны и сып Гиапокоонта—Энезим: испугался он вепря и хотел бежать, но зверь ранил его в колено, и Энезим исиустил дух. Быть может, не видать бы троянской войны и Пилосцу, но он воткнул в землю сзое копье, оперся на него, влез на сук ближайшаго дерева и стал с безопаснаго месга смотрегь на врага, от котораго спасся. А разъяренный зверь стал точить свои Елыкп о ствол дуба, грозил Нестору смертью. Нат>)чав свое оружие, вепрь сделался смелым и кривым своим клыком ранил в бедро могучего сына Актора. Новак выехал на белоснежных конях двое красавцев братьев-близнецов, еще не превращенных в небесные созвездия; оба они махала по воздуху своими тяжелыми копьями. И Диоскуры ранили бы вепря если бы он не убежал в чащу.веса, в непроходимую его часть, где нельзя было ни попасть в него копьем, ни въехать на коне.

Теламон погнался за зверем, но, горячо преследуя его, не поостерегся, запнулся за корень дерева п упал ничком. В то время,

как подымал его Пелей, Тегеянка быстро наложила на тетиву стрелу и пустила ее из пзогпутаго лука. Около уха зверя впилась стрела, рассекла его кожу, и щетину вепря обагрило несколько капель Крови. Но не так восхищалась меткостью своей стрельбы Аталанта, как Мелеагр. Говорят, будто он первый: усидел кровь на звере п, указывая на нее, ска?ал Аталанте: «достойно похвалят тебя за твое мужество!» Покраснела мужчины, стали ободрять друг друга, вдохнули в себя мужество а безо всякого порядка стали метать свои копья. Но из-за множества вх нельзя ранить зверя: друг о друга ударяются копья и не долетают. Тут на свою же беду закипел гневом вооруженный секирой Аркадянпн Анкей. «Взгляните друзья», воскликнул он, <па сколько оружие мужчины метче оружия женщины, только разступитееь.

Пусть хоть сама дочь Латоны, Диана, станет защищать вепря свонм оружием, — я всетаки умерщвлю его своею правою рукою и против воли богини!» Так говорил, хвастаясь, раздраженный Анкей, обеими руками схватился за свою секиру и замахнулся. Бросился вепрь на смельчака и глубоко ( W 0 ) в живот Анкею — смертельны раны в это место— всадил оба клыка. Умер Анкей; вместе с ручьями крови вывалились его внутренности, и кровью их напиталась земля. Потрясая могучей рукою здоровую рогатвпу, пошел на врага снн Иксия Пнритой. «Остановись ты, который мне дороже меня самого, часть души моей», издали говорит Пиритою стоявший вблизи его сын Эгея,—«храбрость свою можно показать и пе так близко: безумная отвага сгубила Анкеяе! Так говорил Тезей и пустил свое тяжелое с медным наконечником копье. Сильно раскачал его Тезей, п попало бы копье в цель, если не засело въсуку зеленеющего дуба.

Броснл свое копье и сын Эзопа, но оно, сверх ожидания Язона, убило ни в чем неповинную собаку — попало ей в живот, а из него вошло в землю. Не одинаково удачные удары нанесла рука

сына Энея; два копья пустии он: одно вошло в землю, другое — прямо в сппну вепря. В то время, как мет ался зверь, как свивался он в кольца и вместе с ручьями врови изрнгал шипящую пену,— ранйвший зверя Мелеагр дразнил своего врага и вонзил емупод лопатку блестящую рогатину. Веселыми криками выражают свою радость товарищи Мелеагра и снепиат пожать правую руку победителя. Дивясь, смотрят они на огромного, растянувшегося на таком пространстве зверя, думают, что еще опасно дотронуться до него, но всетаки каждый погружает свое копье в кровь вепря. Наступил Мелеагр на голову грознаго зверя и сказал: «возьми, Нонакринянка, принадлежащую тебе по праву добычу и раздели со мною славу победыв! И тотчас подал он Аталанте усаженную колючей щетиною шкуру вепря и его голову, вооруженную огромными клыками. Приятен деве и подарок, и тот, кто дал его.

Прочие же охотники стали завидовать Аталанте, и вся толпа их зашумела. Сииь ней всех кричат, грозя кулаками, сыновья Тестия: «убирайся прочь, женщина, не отбивай у нас славы иобедн, не надейся понапрасну на на свою красоту, пи на своего горячаго обожателя!» И они отнимают у Аталанты дар Мелеагра, у него самого—право даренья. Не снес этого сын Марса; в страшном гневе заскрежетал он зубами п воскликнул: «знайте вы, непрпзнающие заслуг других, что угрозы вовсе не то, что дело!» И вонзи.и Мелеагр преступный свой меч в сердце Плексиппа, вовсе на ожадавшаго этого; яе дал сын Энея долго раздумывать п Токсеио, который не зяалт,, что ему делать,—хотел он п отмстить за брата, но и боялся его участп,—п снова обаи рпл свой меч в теплой крови родственника меч, неостнвипий пос.ие перваго убийства.

Жертвенные дары п храмы богов несла Алтея в благодарность sa победу сына, когда увидела, что несут трупы её братьев. Стала она бить себя в грудь, воплями огла

сила город и свои вышитая золотой одежды сменила на траурные. Но, когда Алтея узнала виновника смерти своих братьев, то вовсе перестала рыдать: её печаль сменилась жаждой мщения. БЕСИЛО ПОЛЕНО, которое бросили в огонь три сестры, в то время, как дочь Тестия лежала, разрешившись от бремени сыном. Прядя роковую нить жизни, оне сказали: «дотех пор будешь ты жить, новорожденный, пока не сгорит это полено!» Проговорив такое предсказание, богини ушли, а мать Мелеагра выхватила из огня горевиную головню, и залила ее светлою водою. Долгое время хранили головню во внутренних покоях дворца-, берегли ее, берегла и она твой, юноша, годн. Вынесла головню мать Мелеагра, велела наносить дров и щепы и, сложив их в кучу, поднесла опасный для них огонь.

Четыре раза порывалась Алтея бросить в пламя головню и четыре раза удерживалась от своего намерения: чувство матери и сестры боролись в ней, два различных чувства волновали её сердце. И то лице Алтеи бледнело от сознания замышляемаго ею преступления, то от страшнаго гнева наливались кровью её глаза, и лице её то походило на грозящее чем-то ужасным, то можно было думать, что в нем выражается сострадание и, когда лютый жар сердца изсушал слезы Алтеи, оне появлялись снова. Как челнок, гонимый и ветром, и протпвным течением, пспытывает на себе силу того п другаго, по прихоти обоих их уносится в неведомую даль: так и дочь Тестия воднуют различная чувства, и то стихает в ней гнев, то, стнхнув, подымается снова. Однако чувство сестре начинает в Алтее брать верх над чувством матери, п, чтобы успокоить тени братьев, она решается на благочестивый, по её мнению, поступоа.

Но, когда спльпей разгорелся роковой огопь, дочь Тестия сказала: сэтот костер сожжет мое сердце!» Держа в руке своей роповую головню, несчастная иирестуциица встала пред погребальными жертвепнпкамп спопх братьев п воскликнула: «вы, Эвменпдн.

ужасная богини-мстительницы, взгляните на мою жертву. Мщу я, совершаю преступление, но смерть должно искупить смертью, к злодеянию нужно прибавить злодеяние, к трупам—труп: пусть нечестивая семья моя погибиет под гнетом бедствий! Будет ли счастливец Эпеп радоваться победе сына? осиротелый Тестий—горевать? Пусть уж лучше горюют они оба! Вы, тен только что убитых братьев, вы, новые духи, взгляните на мое жертвоприношение; Еак великую жертву смерти, примите моего иреступнаго сына! Горе мне, на что решаюсь я? Братья, простите матери: не хват.чет у меня силы исполнить свое намерение! Согласна я, Мелеагр достоин смерти, но не помирюсь с тем, что погублю его я! Стало быть, Мелеагр не будет показан, будет жить, гордясь своей победой и удачами, и станет царем калидонским, авн останетесь холодными тенями, горстью праха?

Я, конечно, не позволю быть этому — пусть погибпет злодей и упесет с собою в могилу надежду своего отца, надежду родины, пусть он погубпт ее! Но куда делось мое материнское сердце, священный долг родителей; зачем десять месяцев терпела я столько (бОО)страдании? О, еслиб тыумер ребенком, как только родился; зачем я помешала этому! По моей милости жил TFJ, умрешь по своей виие, — получай награду за свое злодеяние, умри, дважды спасенный мною,—первый раз прп рожденип, второй, когда я выхватила из огня головню, — умри ты пли меня схорони с братьями! Хочу я исполнить свое намерение, по не могу, — что мне делать?.. То тени братьев у меня перед глазами, картина ужасной их смерти, то трогает мое сердце любовь к сыну, имя «мать»!.. О, я, несчастная! Ужасна ваша победа, братья, по вы всетаки победили!

Когда успокою я вас, то последую за вамп!» Так говорила Алтея п, отвернувшись, дрожащею рукою бросила в средину пламени роковую головню. Когда последпюю, против её волн, охватп.ю пламя,—на самом-лп деле, или так послышалось Алтее,—она жалобно вздохнула.

Сгорает от того пламени ничего не подозревающий и находящийся в отсутствии Мелеагр: чувствует он, что невидимый огонь жжет его внутренности, но мужественно переносить он страшную боль. Лишь о том скорбит сып Алтеи, что безславною смертью приходится умирать ему; завидует он смерти Анкен. Слабым голосом, со стоном зовет Мелеагр своего престарелого отца, братьев, любимых своих сестер, супругу, зовет, быть может, и мать!.. Увеличивается пламя от головни, увеличиваются и страдания Мелеагра; нотом они утихают. Когда же сгорела головня, умер Мелеагр; в легкий воздух отлетела незаметно его душа, белым пеплом покрылось обуглившееся тело. Скорбит гордый Калидон; горюют в нем старый и •малый, простой народ и знать; распустив свои волосы, горюют и жены, живущие в калидонсЕом Эвене. Пеплом посыпал седин и лице свое старый отец Мелеагра. Распростершись по земле, клянет он свою долгую жизнь.

Мать-же Мелеагра, осознав всю тяжесть вины своей, умерла, пронзив грудь свою мечом. Если-б бог дал мне сотню сладЕОзвучных уст, сильно развитое воображение, есди-б дал он мне вее дары муз, то и тогда не мог-бы я изобразить горя бедных сестер Мелеагра; не убрав свои волосы, д6-синя бьют оне свои груди я, пока был пред ними труи брата, стараются согреть его, не отходят от Мелеагра, целуют его труп, целуют погребальный одр. Когда-же труп обратился в пепел, оне берут пепел и прижимают его к своей груди, припадают к братней могале, целуют имя его, вырезанное на могпльном камне, обливают его слезами. Наконец дочь Латоны, довольная гибелью дома Партаона, всех их, кроме Горгоны п невестки известной Алкмены, превратила в птиц и подняла на воздух. Вместо рук длинные крылья дала Диана превращенным сестра Мелеагра, твердым сделала пх ное и велела летать по воздуху}'. Ииревращеииия. 13

В это время Тесей, приняв участие в калидонской охоте, шел со своими друзьями ЕЪ посвященному Тритонии городу брата Эрехтея. Вздувшийся от дождей Ахелой загородить дорогу, остановил шедшего Тезея. «Войди в мой дом, славный Кекропянин », сказал ему бог, «не вверайся жадным воднам: ни по чем им уносить и громадный деревья; со страшным шумом катят оне упавшие обломки скал. Видел я, нак волны уносили с иротивоположнаго от меня берега реки крепвие хлева вместе со скотиной, и тут не помогала быку его сила, коню—его быстрая ноги. Много и юношей поглотила в своем крутящемся водовороте эта река, от тающих горных снегов обращающаяся в поток. Безопасно отдохнешь ты у меня, пока не потечет в своем обыкновенном русде, пока не омелеет она». Согласился сын Эгея на просьбу бога и сказал ему.

«я не откажусь от твоего гостеприимства, воспользуюсь и твоим советом, Ахедой!» И Тезей воспользовался тем и другим. Он вошел в жилище бога, сделанное из ноздреватой пемзы, а не из легкого туфа. Пол жилища был устлан влажным и мягким мхом, потодок — украшен различными красноватыми раковинами. Уж солнце прошло две трети своего пути, когда на ложе возлегли Тезей и его спутники: рядом с Тезеем возлежал сын Иксия, против посдедняго—сын трезенскаго царя, Ледег, в водосах котораго уж пзредка пробивалась седина. Этих-то мужей и некоторых других почтил акарнанский бог подобного рода приглашением, да и сам он был рад таким гостям. Тотчас босоногие нимфы расставили столы, уставили их яствами, а по окончании обеда поставили пред гостями кубки цельнаго вина.

В это время славный герой Тезей стад смотреть на разстилавжееся вдали море и спросил Ахелоя: «скажи мне, что это за местность и как называется этот островъ», — он указал на него пальцем — «хоть их видно нескодько?>—«Остров, который ыа видим,

не одинъ», отвечал Тезею речной бог, «—их пять,- тебе они не видны пз-за далекаго разстояния. Чтобы не дивиться вам делу оскорбленной Дианы, знайте, острова эти были наядами. Когда оне приносили в жертву десять тельцов, то позвали богов полей н, забыв обо мне, стали водить веселые хороводы. Вздулся я, понесся так быстро, вак никогда; рассвирепели и мои воды. Стал я открывать леса от лесов, пашни от пашен, а вместе с землёю далеко в море унес яи вспомнивших наконец обо мне нимф. Волны моей реки и моря размыли ту длинную землю, разделили ее на столько частей, сколько Эхинадских островов видишь ты среди моря. Но вот вдали, как ты и сам замечаешь, виднеется одинокий, дорогой для меня остров: Перимелой зовут его мореходцы. Так звали и ту девушку, влюбившись в которую, я лишил ее девственности. Рассердился на Перемену отец её, Гнпподам, н сбросят с утеса в море свою беременную дочь.

Подхватил я Перимелу, поддерживал ее, когда она поплыла, и воскликну л: < помоги, Нептун, бог, вооруженный трезубцем ты, которому досталось по жребию сопредельное с небом царство текучей воды, помоги, молю тебя, тонущей деве, спаси ее от лютаго гнева отца или уж обрати ее в остров.'» Пока говорил я, молодое тело плывшей нимфы покрылось землею, и Перемела превратилась в красивый остров>. Смолк речной бог. Все дивились чудному делу; один лишь не чтивший богов, дерзкий сын Иксия стал смеяться над верпвшпми этому. «Вздор разсказываешь ты, Ахелой>, сказал Пирптой, «слншком уж могучи по твоему мнению боги, если они ыогут изменять людской образ и давать новый!» Все нзумп.инс n не похвалили Пиритоя за подобный речи. Прежде всех стал на это возражать ему Лелег, как чсловек зрелый и умом, и летами: «Неизмерпмо, безкопечео могущество безсмертних, и исполняется то, чтобы ни захотели они сделать.

Чтобы ты более

уверился в том, я скажу тебе, что на одном ходме во Фригии растет дуб, не по-далфку от него—лппа; оба они обнесена невысокой оградой. Я сам видел это место, так как Питтей посылал меня во фригийское царство, некогда находившееся нод властью его отца Пелопса. Недалеко от того места есть болото, некогда обитаемая земля; теперь там водится лишь множество уток да живущих по болотам гагар. В эту-то местность пришел в образе смертного Юпитер, пришел с отцом п снявший свои крылья жезлоносный внук Атланта. Множество домов обошли боги, ища себе места отдыха, п множество домов заперли перед ними свои двери; в оДном лишь доме приняли богов.

Дом тот, правда, был не велик, крыт соломой да болотным тростником, но за то в нем жили богобоязненная старуха Бавкида и ровесник ей — Филемон; в этой хижине сочетались они браном в своей юности, в ней-же и состарелись, не скрывая своей бедности и терпеливо перенося ее. Напрасно стал-бн ты искать в том доме господ и слуг: из двух лиц состояла вся семья; друг другу п приказывали они, и повиновались. Итак, когда боги подошла к скромной хижине, нагнувшись, вошли в нее через низкие двери, старый Филимон поставил пред ними скамью, на которую хлопотливая Бавкида накинула грубое покрывало, и пригласил богов прилечь. Потом старуха разрыла теплую еш,е золу, раздула вчерашний огонь, развела его, подбросив листьев и бересты, старческим своим дыханием довела огонь до пламени и, взав с крыши колотой лучины п сухаго хворосту и разломав его на мелкия части, подложила под небольшой котел.

Затеи Бавкида стала обчипиать овощи, которыя её муж нарвад в только что полптом огороде, а Филемон двурогою вилой снял висевший па закоптелой перекладнне давно сохранявшийса конченый окорок, отрезал от него лучшую часть и, отрезав ее, стал варить в ЕИПЯТЕЕ.

Покуда готовился обед, старики коротают время в разговорах с гостями. Было у Филемона с Бавкидой повешенное на гвоздь за кривую ручку буковое корыто; в него налили теплой воды, и боги омыли свои ноги. Среди хижины стояла кровать с ивовыми брусьями и ножками. Старики положили на нее тюфяк из мягкой осоки и покрыли его оде ялом, которое постилали только в праздники; но и это одеяло было просто и ветхо, — шло оно к ивовой кровати. Возлегли боги. Старуха подобрала свое платье и, трясясь, поставила перед ними стол; но у него началась третья ножка. Бавкида подложила черепок и сравняла ее. Когда поверхность стола стала ровною, старуха вытерла его зеленою мятой. Ставить Бавкида на стол двуцветную ягоду девственной Минервы, собранные осенью и сохранившиеся в жидком соку своем вишни, дикий цикорий; ставит и редьку, творог, яйца в смятку, все в глиняных сосудах.

Потом старуха ставит глиняную-же чашу для вина и сделанные из бука, натертые воском стаканы. Немного погодя, Бавкида вынула из печи горячие кушанья и принесла молодого вина; его она отодвинула несколько в сторону, чтоб очистить место для новых блюд. Выли тут и орехи, и смоквы в перемешку с сушеными финиками, сливы, душистые яблоки в широких корзинах и прямо с лоз собранный золотистый виноград. Между этими блюдами стоял желтый мед. Ко всему этому старики прибавили ласковые лица п искреннее, посильное радушие. Между тем они замечают, что так часто осушаемая чаша с вином снова наполняется сама собою, что вина прибывает. Поражены этим невиданным чудом Бавкида и струсивший Филемон: с молитвою поднимают они к небу свои руки, начинают извиняться пред богами за скудное угош,ение, Один только гусь, сторож маленькой хижины, был у них.

Хозяева хотели принести его в жертву своим божественным гостям; но быстрокрылая

птица только измучила дряхлых стариков: долго ускользала она от них в, казалось, хотела наконец искать защиты у самих богов, Те не велели его убивать. -ИМЫ боги», сказали они, «и заслуженно поплатятся ваши негостеприимные соседи, но вас не коснется это бедствие, только, выйдя из своего дома, идите вслед за нами и взберитесь вместе на вершину холма!» Повинуются Филемон иБав кида: опираясь на посох, долго селятся они взобраться на склон холма. Когда-же старики были на таком разстоянии от его вершины, какое может пролететь когданибудь пуш;енная из лука стрела, то оглянулись и увидели, что уцелела одна лишь их хижина,—все остальное потонуло в болоте.

Пока дивились этому старики, пока тужили они об участи своих соседей, убогая их хижина, теенаа даже для двоих хозяев, обращается в храм: колоны заменяют разсохи, в золото обращается соломенная крыша, золоченою становится она; виднеются художественной работы двери; мрамором устлан пол хижины. С ласковыми словами обратился тогда к Филемону и Бавкиде сын Сатурна". <честный старик и ты, его жена, достойная хорошаго мужа, сважнте мне, чего вы хотите?» Немного ноговорил Филемон с Бавкидой и сказал богам свое общее желание: «хотим ыы», говорил он, «быть служителями при вашем храме, ходить за ним, а так кан ыы жили в согласии, то пусть и умрем в один и тот-же час, но пусть не придется ни мне увидеть могилы жены, ни ей—моей!» И небожители исполнили их желание: до самой своей смерти были старики стражами храма.

Раз, когда стояли они, утомленные долгою жизнью, на священных ступенях храма и разговорились о судьбе этой местности, Бавкида увидела, что Филемон стал покрываться листьями, а старый Филемон замети.и, что стала зеленеть и Бавкида. И уж над их холодевшими лицами вырастало дерево, а старики все еще, пока было можно, переговаривались друг с другом. оПро

щай», одновременно сказали супруги, пв одно время кора скрыла их сомкнувшияся уста. И до этот поры еще жители Тираны показывают в своей земле растущие деревья, прежде двое смертных. Об этом разсказывалн мне не одни заслуживающие доверия стариви, — им не было основания лгать мне—сам я видел венки, висевшие на ветвях тех деревьев и, новесяв свежий, сказад: «заботятся боги о благочестивих дюдях: те, которые чтили их, сами становятся нредметом почитания!» Смолк Делег. Бсем—в особенности Тезею — понравился разсказ; ио-сердцу был и разскащик.

А так вак сын Эгея захотел еще послушать нро чудныя деяния богов, то калндонский бог оперся на локоть и обратился к герою с такими словами: «есть, храбрец, и тавия существа, наружность Еоторых была нзменена раз, и которня остались в своем новом виде, но есть и такия, которыя могут превращаться в различные предметы, как ты, Протей, житель окружающаго землю моря: то юношею виделн тебя, то львом, то буйным вепрем, то змеем, к которому страшно было приступиться-, то рога делали тебя похожии на быка; то тебя можно было вндеть камнем, а то и деревом. Превратившись в светлую воду, ты бнл то рекою, то делался враждебным воде огнем. Обладает тою же способностью принимать разные виды и супруга Автолика, дочь Эрисихтона. Отец её не чтит бессмертных, не приносил им жертв на алтарях. Рассказывают, что Эрнзихтон велел даже вырубить рощу, посвященную Церере, дерзко занес топор на старые деревья.

Рос в роще огромный, крепкий дуб, одан — целая роща. Ветвн дерева былп украшены лентами, памятными дощечками, венкамн —знаками изъявления благодарности от того, кто иблучил желаемое. Нередко водили под тем дубом свои веселые хороводы дриады; часто, взявши друг дружку за руки, бегали оне вокруг его ствола. Пятнадцать локтей в

обхвате был дуб; настолько ниже его были остальные деревья, насколько сами они была выше росшей под ними траву. Но сын Триопа по той-то причине п не пощадил дерева, а велел своим слугам топорами подрубить священный дуб. Когда же преступный Эризпхтон увидел, что слуги не решаются исполиить его приказание, то вырвал топор из рук одного пз них и восклпкнул: «пусть упад ет на землю своею зеленегощею вершиною это любимое богиней дерево, будь оно не только деревом, а хоть самой богиней!» Такъсказал он и наискось ударил дерево своим топором. Затрясся и застонал дуб, посвященный Деле. Одновременно начали темнеть на нем листья и желуди; потемнели и длинные ветви. Когда же Эрисихтон преступною своею рукою сделал на дереве зарубину, из прорубленной коры потекла кровь. Так струится она, брнс нув пз перерезанной шеи огромного лсертвенного банка, когда животное убивают пред алтарем бога.

Все присутствовавшие остолбенели; из всех пх нашелся один, который решился предупредить святотатство, вырвать у Эризихтона острый топор. Фессалиец иоглядел на смельчака. получи награду за свое благочестие", воскликнул он, вместо дерева ударил топором раба и отрубпл ему голову. Когда Эризихтон снова начад рубить дуб, из него раздался голос: «в этомъдереве жила я, любимая нимфа Цереры; умирая, я предсказываю, что ты поилатишся за свой поступоЕ: это утешает меня в моей смерти!» Но Эрисихтон упорствует в своем поступке, и расшатанное от бесчисленных ударов, пригнутое веревками исполинское дерево наконец падает, повалив множество других. Скорбят о гибели дуба и его нимфы, сестры Дриады: в черных одеждах печально приходят он к Церере, умоляя ее наказать Эризвхтона. Согласилась на это красавица-богиня; закачав своею головою, потрясла она поля, обремененные спелою жатвой.

Возбуждающее сострадание наказание замышляет Эрисихтону

Цфрера — если только он стоил чьего-либо сострадания за свойпоступок:—хочет она отдать его на терзание гибельному Голоду. Но, так как самой богине нельзя придти к нему,—судьба не судила обилию сходиться с голодом — то она празывает одну из живущих в горах пугливых богинь-ореад и говорить ей: «В глубине холодной Скифии есть угрюмая, безнлодная земля, где не растет ни хлебов, ни дерсвьев: располагающий к бездействию Холод, Страх, Дрожь, да исхудалый Голод обитают там. Вели же ему проникнуть в преступное сердце святотатца: пусть и множество яств не утолит голода Эрисихтона, пусть победит он и меня! А чтобы тебя не испугала столь дальняя дорога, возьми мою колесницу и запряги в нее драконов—в ней ты поедепгь высоко по воздуху!» И Церера дала нимфе свою колесницу.

Получив ее, та поднялась на воздух и прибыла в Скифию, к вершине покрытой льдом горы — Кавказом зовут ее—и распрягла там драконов. На покрытом каменьями поле ореада увидела Голод, предмет своих исканий. Ногтями и зубами щипал он топкую траву. Всклокочены были волосы богини; глаза—впалы; бледно было её лице, губы побелелиот голода, зубы были грязны; кожа присохла, и сквозь нее виднелись внутренности; сухия кости торчали в ифивых ляжках; вместо живота было его место; можно было думать, что грудь висит и держится лишь за позвоночный хребет; от худобы число суставов увеличилось; выдались коленныя чашки, лодыжки высовывались, словно громадные наросты. Когда ореада издали—подойти ближе она не посмела — увпдела Голод, то передала ему поручение Цереры.

Немного спустя, нимфа получила ответ и, хоть на далеком расстоянии была она от него, хоть только что успела прибыть туда, она всетаки проголодалась. Высоко взмахнув вожжами, ореада погнала драконов обратно в Германию. Исполнил Голод поведение Цереры,—хоть она постоянно противодействовала ему —в ввхре прилетел

он по воздуху к указанному ему жилищу, вошел прямо в покои святотатца, обеими руками обнял глубоко спавшаго Эризихтона,—была ночь—дыжет на мужа, дышет ему в рот, грудь и лице, разливает годод в безкровных жидах. Йсполнив приказание Цереры, Голод покинуд плодоносный край и возвратился в свое бедное жилище—знакомую пещеру. Еще слабый сон тихо веял над Эризихтоном своими крыльями, а уж он и во сне стал подражать еде: двигад пустнмъсвоим ртом, стучад зубами, как будто ел, но вместо пищи по-цусту глотад чистый воздух. Когда же сын Триопа проснулся, то почувствовал ужасный голод: свирепствует онъв его алчном рте и огромном чреве. Итотчас требует Эризихтон того, что производить море, земля воздух.

Стоды покрываются яствами, а он все жалуется на голод, среди еды хочет есть, и того, чего хватило бы для целаго города, чего хватило бы для целаго народа, мало для одного человека; и чем более еет Эризихтон, тем более он хочет есть. И, как море принимает в себя рекн всей вселенной, не насыщаясь своими водами, но поглощая и чужия, как всепожирающий огонь никогда не отказывается от пищп, а истребляет множество дров, и, чем более их подбрасывают ему, тем бодее он пожирает, ненасытнее делается от пищи: так и нечестивый Эризихтон ест всякия яства и в то же время проспт есть: всякая снедь для него позыв к пище; постоянно находится у него свободное место в желудке. Чтобы утолить свой голод, наполнить ненасытное чрево, Эрисихтон уж прожил отцовское богатство, но и тогда не прошел его неутолимый, ужасный голод, попрежнему пылала алчность в ненасытимом горле.

В конце концов, когда сын Триопа прожрал все свое богатство, у него осталась одна дочь, достойная лучшего отца. Неимуща Эризихтон продал и ту. Благородная девушка не хотела служить своему новому господину и, прости

рая руви к соседнему морю, воскликнула: «спаси меня от неволи, ты, который обезчестил меня, — это будет тебе наградой от меня!» Так говорвлсЧ Местра. Вспомнил про то Нептун и не презрел мольбы девы. Хоть хозяин и смотрел на Митру, бог веетаки изменил её наружность, превратил ее в мужчину в одежде рыбака.

Посмотрел хозяин на Местру и сказал: «эй, рыбак, под небольшою приманкою скрывающий насаженный крючек, пусть стихнет для тебя море, пусть доверчива будет к тебе живущая в воде рыба, пусть не заметит она никакого другаго крючка, нроме того, который будет пред нею,—скажи мне не видал ли ты бедно одетой с распущенными волосами девуипки, стоявшей на этом берегу, я сам видел ее на взморье, да и следов впереди не заметно?» Увидела Местра, что пригодился ей дар бога и, радуясь, что ее спрашивают о ней же самой, отвечада своему хозяину: «кто-б ни был ты, извини меня,—предавшись вполне своему ремеслу, я не отводил в сторону с воды свонх глаз.

Чтобы ты был более уверен в том, клянусь тебе богом моря, — да иоможет он мо.ему лову—что на этом берегу уже давно, кроме меня, не стояло ни одной женщины!» Поверил обманутый хозяин и пошел назад по песчаному берегу, Местра же приняла свою прежнюю наружность. Когда отец девы узнал, что она может изменять свой вид, то часто продавал внучку Триопа в неволю. Сестра же, превращаясь то в лошадь, то в птицу, то в быка, а то и в о.ииеня, уходила и, хоть и несправедливо, но всетавн содержала своего алчнаго отца. Но, когда Эрисихтон, благодаря своей ужасной болезни, прожил все свое имущество, а свежей иищииз-за необычайной лрожорлпвости у него не хватило, то стал он есть даже свое теио, уменьшал его, несчастный! Но что я толкую о посторонних? — я сам, юноши, ногда угодно, могу изменяться в новые виды, хоть эта возможность и ограни<тенная— то бываю я в том внде,как теперь, то делаюсьзмеем, то