Книга девятая

Геркулес.—Галантида.—Дриопа.—Кавн и Библида.—Ифио и Ианта. Сын Нептуна стал спрашивать бога, о чем вздохнул он и почему на лбу его сломан один рог. Обвил калидонский бог камышем свои неубранные волоса птак отвечал Тезею: «грустную обязанность налагаешь ты на меня: какой побежденныйзахочетъразсказывать про свои битвы? Но я всетаки разскажу все по порядку: не так стыдно было мне оставаться побежденным, как приятно то, с кем пришлось мне вступить в борьбу, —• велико мое утешение, что славный муж нобедил меня. Может статься, ты слышал о Деянире; когда-то красавицей-девушкой была она, предметом зависти для многочисленных искателей её руки. Войдя с ними в дом того, кого я желал иметь своим тестем, я сказал: «будь мне зятем, сынъПартаона!» Тоже сказали внук Алкея; пред двумя нами отступили остальные женихи.

Геркулес стал говорить Энею, что свекром его супруги будет Юпитер, что в приданое за собою он дает свои славные подвиги. И Геркулес стал рассказывать о том. как исполнил он поручения своей мачехи. «Богу не следует уступать смертному», возразил я,—Геркулес еще не был богом—«ты знаешь, Эней, что я бог извилистой реки, текущ,ей в твоем царстве. Не пришелец, прибывший из чужой земли, будет твоим зятем, но твой-же земляк, житель твоего-же царства. Лишь-5ы не проиграл я из-за того, что меня любят царственная Юнона п что мне не приходи

/ лоеь совершать подвигов, исполняя в наказание чьи - либо поведения. Что-жф касается 'до того, что ты, сын Алкмены, хвастаешея своим происхождением, знай, что Юпитер мнпжнй отец твой, или-же, если и настоящий, то благодаря лишь своему престундению: ты можешь считать его своим только из за прелюбодейства твоей матери; выбирай одно из двух: или Юпитер мнимый отец твой, или ты родился, благодаря греху Алкмены!» Б то время, как я гогорил это, Геркулес уже давно сердито посматривад на меня и, плохо скрывая свой ярый гнев, воскликнул: «моя рука сильнее мовх сдов: побеждай мена своим красноречиеы, в то время как я усмирю тебя силой!» И Геркулес стал яростно наступать на меня. Уступить ему мне было стыдно: я только что показал свое Красноречие... Сбросил я с тела зеленую одежду, выставил вперед руки и, прижав локти к своей могучей груди, держала их настороже, словом приготовился к бою.

Сын-же Алкмены, взяв в руку песку, Кивнул им в меня, но и сам в свою очередь покрылся желтым песком. И то старался Геркулес схватить меня за голову, то задрожавшие кодеки, то можно было думать, что вот-вот Геркулес схватит меня, а он только дразнид меня. Моя дородность защищала меня, и напрасно силился сын Алкмены сбить меня с ног. Так, благодаря своей крепости, остается цела плотина, о которую с страшным шумом разбиваются волны. Мы немного отдохнули, а потом снова стали биться. Решившись не уступать друг другу, мы стали в таком положении: нога примыкала к ноге, весь выдавшись вперед своею грудью, я доставад пальцами до пальцев Геркулеса, лбом—до его лба. Случалось мне впдеть, как дрались могучие быки, когда победптедя ждала награда—краснвейипая изо всего стада телка: с нетериением глядпт стадо на бой, не зная, на чью долю выпадет такое счастье.

Три раза хотел внук Алкея оттолкнуть меня, напавшего на него грудью, но безуспешно,

на четвертый раз он вырвался таки из моих объятий, высвободил свои стиснутыя руки, оттодкнул меня рукою и, сбив с ног, всею тяжестью — я твердо решился говорить правду—надег мне на грудь. Верите-лп, илинет,—мне нет цели ложью добывать себе славы — я думал, что меня давила обрушившаяся гора. Хоть и с трудом, я все-же высвободил свои сильно вспотевшие руки, с трудом освободил свою грудь от ужасных объятий. Но Геркулес не дал мне и вздохнуть, не дал собраться с силами, а схватил меня за голову. Тут-то наконец я узнал на землю, лицом уткнулся в песок. Уступая сыну Алименты в силе, я стал искать себе помощь;и в способности изменять свой вид и, желая уйти от храбреца, превратился в огромнаго змея. Засмеялся Тиринеянин, иотешаясь над моею хитростию, когда я стал свиваться в кольца и соетрашным шипеньем высунул свое раздвоенное жало. — «Еще с пеленовъумел я бороться со змеями»,воскдиЕнул он.

«Еслиты, Ахедой, и больше других змей, то как мал ты змеем в сравиении с лервейской гидрой: раны приносили ей пользу, ни одну из ста голов её нельзя было отрубить безнаказно, чтоб не становилась она опаснее от двух новых наростов. Сладид яи с гидрой, из отрубленных голов которой выходили новыя змеи, которая становилась сильней от потери крови,—одолев, я убил ее. Что-же, подумай, будет с тобою, прпЕинувшимся змеем и защищающимся чужим оружием, скрываясь в ненадежном образе?» Так говорил Геркулес п, словно цепью, стиснул руною мое горло. Я задыхался—словно клещп сжалп н давили его — и старался высвободить горло из рук Геркулеса. Итак мне побежденному оставалось принять свой третий вид сердитого быка: я стал банком и возобновил бой.

Своими могучими руками Геркулес схватил меня за левой бок; я пустился бежать, а он, вцепившись, не выпускал меня, схватил за крепкий рог, пригнул ЕЪ земле и повалил на вяз

ЕИй песок. И этого сыну Алкмены было мало: в то время как он держал крепкий рог, он сломал его своею могучею рукою и отбросил от моей обезображенной головы. Народы посвятили его богам, наполнили яблоками н душистыми цветами, и рог мойстал называться изобилия. Так говорил Ахелои, и одна из прислуживавших нвмф, подпоясанная подобно Диане, с распущенными волосами, вошла в комнату п в богато-украшенном роге принесла множество осенних плодов и новое блюдо — спелыя яблоки. Настал день, и, когда солнце первыми лучами осветило горные вершины, молодые люди ушли от Ахелоя, не дождавшись, пока утихнет погода на реке, пока улягутся её волны, пока вполне успокоится она. Ахелой-же скрыл в глубине вод свое некрасивое лице с обезображенным обои.

Бога смирило то, что он лишился только своего украшения, — все остальное было у него цело, и безобразие своей головы стал он прикрывать то ивовым венкои, то камышевым,—тебя же, дерзкий Несс, любовь к той же Деянире сгубила: быстрая стрела впилась тебе в спину. Возвращаясь обратно в свой родной город, сын Юпитера подошел с юною супругою к водам быстрого Эвена. Разлившись от зимних снегов, река была шире обыкновенного; в ней было больше водоворотов, сювом, она стала непроходимее. К боявшемуся не за себя, но за жену, Геркулеса подошел силач Нес, знавший броды Эвена.

«Внук Алкея», сказад он, «я исполню свою должность, перенесу Деяниру ( ПО ) на тот берег, а тн постарайся переплыть реку сам!» Отдал Аониец Нессу побледневшую от страха, боявшуюся п воды, и самого носильщика Калидонянку, а потом перебросил на другую сторону реки палицу и кривой луь, — так как они мешали ему плыть—и, не снимая тяжелаго колчана и львиной шкуры, сказал: «коли ( П 5 ) я уж приступил к Делу, то переплыву реку!» И Геркулес не колеблется, не

ищет места, где река была бы спокойнее, не хочет довериться прихоти её течение. Уж он вышел на берег, когда, поднимая брошенный лук, услышал крик жены. «Куда бежишь ты, дерзкий, напрасно надеешся на быстроту своих ногъ», вричит Геркулес кентавру, намеревавшемуся уйти со своею добычею, «тебе говорю л, двуобразный Несс, послушайся меня, не похищай того, что не принадлежит тебе! Если уж ты не имеешь уважения ко мне, то колеса отца твоего могли бы удержать тебя от преступных объятий с Деянирой. Но ты всетаки не убежишь, хоть и надеешься на помощь своих лошадиных ног; убью я тебя, хоть и не погонюсь за тобой!» И Геркулес осуществил это на деле: пустил он стрелу, и на лету пронзила она спину беглеца; высунулся из его груди её искривившийся наконечник. Когда Несс вынул стрелу, из обоих отверстий раны брызнула кровь, смешанная с ядом страшной лернейской гидры. Кентавр зачерпнул этой крови.

«Не умру же я неотмщеннымъ», сказал он про себя и подарнл Деянире, которую хотелъбыло похитить, свою одежду, смоченную теплою кровью, кровью, как средством, будто бы возбуждающим любовь. Много лет прошло с тех пор. Слава о подвигах великого Геркулеса разнеслась по земле, и ненависть кънему мачехи прекратилась. В Эхалии готовился он принести жертву кенейскому Юпитеру в благодарность за победу, когда до тебя, Деянира, дошла шумная молва,—молва, которая любит к истпне примешивать ложь, которая из малой делается огромной,—будто сын Амфитриона влюбился в Иолу. Поверила этому любившая Геркулеса Деянира. Испугавшись одного слуха о новой любвп своего супруга, она сперва поплакала и слезами облегчила, бедная, свое горе, но вскоре потом сказала: «п зачем я плачу?

Радоваться будет моя соперница, глядя на эти сдеаы: нужно поскореп делать чтонибудь против Иолы,—ведь оиа придет сюда—делать, пока еще можно, пока другая женщаяа не вошла в мою брачную

горницу. Жадоваться-ли мне, или молчать, возвратиться-ли в Калидон, или оставаться здесь, бежать-ли из дому, или бороться с соперницей—сделать большее я не в силах.... Что будет, если помня, что я твоя сестра, Мелфагр, я вдруг задумаю совершить преступление, докажу, что может сделать несправедливо-оскорбленная женщина, — убью свою соперницу?..» РазнЕия мысли овладевали сердцем Деяниры. Наконец она решилась послать мужу одежду, пропитанную кровью Несса, чтобы снова возжечь в Геркулесе угасавшую любовь. И Деянира, не зная, что говорить, рассказала ничего не подозревавшему Ииху про свое горе и стала ласково просить, бедная, передать мужу свой подарок. Ничего не подозревая, герой взял пропитанную ядом лернейской гидры одежду и надел ее себе на плечи.

Когда же Геркулес стал воскурять на разгоравшемся огне фимиам и молиться пред мраморннм жертвенником, возливая на него из чаши вино, героя стал жечь страшный яд; разогревшись от пламени, он глубоко пропик в его тело. Пока мог Геркулес, он со свойственным ему мужеством подавлял стоны, но, когда от боли истончилась его терпение, он оирокинул жертвенник и огласил своими воплями лесистуто Эту. И тотчас хотел Геркулес сорвать с себя смертоносную одежду, но, где отставала она, там — противно разсказывать мне—сдирала кожу или прилипала к телу так, что оторвать ее ие было никакой возможности, или обнажала истерзанное тело, обнажала старыя кости. Даже кровь, струившаяся из тела Геркулеса, шипела, вак шипит иногда раскаленная полоса железа, когда опустят ее в холодную воду, шапела и пузырилась от жгучаго яда.

Истощилось терпенье героя: неутолимый жар иссушает его грудь, темный пот выступает по всему его телу, стучать иссохшие жилы, от невпдпмаго гниения костный мозг обращается в жидкость. «Наслаждайся моими мучениями, дочь Сатурна», восклицает. Геркулес, протягивая к небу свои руки, Превращения. 14

с смотри, безсердечная, со своих высот на мою смерть, насыть свое каменное сердце или же, если надо много сжалится и враг,—а я враг твой—возьми у меня пзнемогшую от жестоких страданий, ненавистную и данную для соверипеиия подвигов жизнь: смерть будет для меня даром, а моей мачехе прилично будет дать мне такой иодарок! Ведь кто же, как не а, убил Бузирида, осквернявшаго жертвенники кровью чужеземцев, кто лишил чудовищного Антея помощи ео стороны его матери? Не заставили меня содрогнуться ни трехголовый иберийский пастух,ни трехголовый же Кербер. Не вы ли, мои руку, сломали рог у сильного быка; ваших подвигов свидетельница Эиида, воды Стимфала, леса Партения. Благодаря вашей же силе, достал я украшенный золотом термодонтский пояс и яблоки, охраняемые неусыпным драконом.

Не могли бороться со мною ни кентавры, ни вепрь, опустошавший Аркадию; не помогло гидре и то, что она становилась страшнее, когда отрезали ей голову, увеличивали её силы. Что же, когда я увндел, что конюшни фракийских коней наполнены растерзанными трупами людей и что кони потолстелн от челоАческой крови, разве я пе сломад копюшен и не убил коней вместе с их хозяином? Те же руки задушили огромного немейского льва, ими же поддерживал я небо. Уставала давать мне приказания гневная супруга Юпитера, сам янеустал от трудов!...и Но боль становится невыносимой; невозможно бороться с нею нп доблестью, ни оружием: глубоко в сердце Геркулеса проникает алчный огонь и распространяется по всему телу. «А Эврисфей еще жив! Находятся же иосле того люди, верящие в боговъ», восклицает страждущий герой п идет на вершину Эты. Так идет тигрица, от которой бежал охотник, вонзив в нее копье.

Можно было слышать, как Геркулес то стонал, то дрожал, то силился изорвать на себе всю одежду, то в беииенстпе ломал кустарники и простирал свои руки к горам или к отцовскому небу. Но

вот он увидел Лиха, от испуга спрятавшегося в пещере. <Не ты ля, Лих, принес мне гибельный подарок, не ты ли виновен будешь в моей смерти?» воскликнул Геркулес, вымещая на рабе свои страдания и все бешенство. Дрожит тот, бледнеет от страха и начинает робко оправдываться. Но, пока Лих говорил и хотел обнять колена внука Алкея, тот схватил его, помахал им раза три-четыре, и сильней, чем камень из праш,и, раб полетел в Эвбейский валив. На лету Лих отвердел в воздухе, как, говорят, застывает дождь от холоднаго ветра, вследствие чего образуются легкия снежннки, который, отвердев, принимают вид шаровидной градины: так и Лих, брошенный в воздух могучими руками, побледнел и похолодел от страха, и обратился в холодный камень, на зрелище поколеньям людей.

Даже и до ныне из вод глубокаго залива выдается небольшой утес, очертанием похожий на человека; боятся ходить по нему мореходцы—словно утес чтолибо чувствует—и зовут его Лихом. Срубив деревья, росшия на крутой Эте и сложив из них костер, ты, славный сын Юпитера, лук свой и просторный колчан со стрелами, которым суждено было во второй раз увидеть троянспое царство, подарил тому, кто услужил тебе, иоджег костер — сыну Пеанта. Когда костер охватило алчное пламя, ты, Геркулес, бросаешь на него шкуру немейскаго льва, под голову подкладываешь палицу и лоаиишся на костер с таким же выраженьем в лице, с каким возлежал украшенный венками на пиру, средь полных чаш вина. Уж сильное пламя с треском охватывало и лезло отовсюду тело того, кто спокойно лежал, не обращ;ая на него никакого внпмания. Боги стали бояться за защитника земли.

Заметпл это сын Сатурна, Юпитер, и ласково сказал безсмертным: «ваш страх за моего сына радует меня боги, и я ото всего сердца поздравляю себя, с тем, что

благодарные мои подданные счптают меня свопм7> правителем и отцем, — всиедствие вашей любви ко мне нечего бояться и моему сыну. И хоть Геркулес заслужил эту любовь своими необыкновенными подвигами, я всетаки от себя благодарю вас за любовь к нему. Но пусть сердца друзей моего сына не сжимаются от нанраснаго страха, — не думайте о костре на Эте: тот, кто побеждал все, нобедит, как вы увидите, и огонь. Геркулес почувствует, что пламя пожрет в нем только то, что ему досталось со стороны матери: что же нередко в него от меня, то безсмертно, вечно, того не истребит огонь. Ту часть, которая страдала на земле, я перенесу на небо, в полной уверенности, что мой поступок обрадует всех бессмертных.

Но если кто-либо из них будет недоволен тем, что Геркулес вдруг станет богом, кто не захотел-бы вознаградить его таким образом, — тот пусть знает, что сын Алкмены достоин этого, пусть помирится с этим, хотя бы и против води!» Согласились боги; видно было, что даже л царственная супруга Юпитера первыя слова его выслушала спокойно, но последняя не понравились ей: неприятен был намек богине. Между тем огонь пожрал все, что только мог, и образ Геркулеса стал от этого неузнаваем: ничего материнского не осталось в нем, осталось только то, что перешло к нему от Юпитера. Как блестит и зеленеет новою своею чешуею помолодевший змея, вместе со старой кожей сбросцвший и свою дряхлость: таи, разставшись с телом, блестит лучшею своего частью и |.Тиринфянпн; начинает он как-бы увеличиваться п делаться гровным вследствие своего божествеппаго величия.

И всемогущий отец поднял Геркулеса на своей четырехконной >колеснице на темное облако, поместил его среди лучистых звезд. Тяжело стадо Атланту. Но не утих еще гнев суроваго сына Стенелея, Эврисоея,—ненависть свою к отцу он вы

мешает на детях. Сильно страдала Аргодидянка, старуха Алкмена; не знала она, когда КОНЧАТСЯ её горе, кто будет рассказывать всему миру об известных подвигах её сына, кто разскажет и про её смерть. Жила она с Голою. По воле Геркулеса любивший деву благородный Гилл женился на Иоле и совокупился с нею. Однажды так стала говорить Иоде Алкмена: «пусть, по крайней мере, хоть помогут тебе боги и дадут скорее разрешиться от бремени, когда, доносив ребенка, ты станешь призывать локровительпицу робвих рожениц, или то, чем мучиться так, как мучилась я но милости Юноны. Уже солнце вступало в десятый знак зодиака, когда пришло мне время родить многострадального Геркулеса. От нортуг мне стало растягивать матку; те страдания, которые я переносила, были так сильны, что можно было думать, будто я беременна Юпнтером.

Уж не могла я долее выносить болей: даже и теперь, когда говорю я, дрожь пробегает по телу, и в одном воспоминании есть доля страданий. Семь дней и ночей мучилась я, обессилела от боли и, простирая к небу руки, стала громко призывать Луцину и близнецов Никсов. Лунина хоть и пришла, но она была заранее подкуплена, чтобы пожертвовать моею жизнью в угоду несправедливой Юаоие. Когда богиня услыхала мои стоны, то села на стоявший перед дверьми жертвенник, правую свою ногу заложила на левую и, сложив руки крестом, стала останавливать мои роды: тихо говорила она свои заклинания, и они остановили мои было начавшиеся роды. Трудно приходилось мне, и вне себя от боли я понапрасну осыпала бранью несправедли»аго Юпитера, говорила, что лучше желала бы умереть; жалуясь, я говорила так, что тронула-бы даже камни. Пришли ко мне матери-Кадмеянкп и стали молиться, утешая меня, страдалицу.

Выла тут и одна моя служанка из нростонародьд, бело®Бурая Галантида; скоро умела она исполнять приказания и

была любима за свою услужливость. Атлантида поняла, что в том деле замешана Юнона. Беспрестанно то входя, то выходя из комнаты, она увидела, что Луна все еще сидит на жертвеннике, обхватив руками свои коленн. «Кто. бы ни была ты», говорить богпне Галантида, «поздравь мою госпожу: Арголидянка Алкмена разрешидась от бремени; мольбы роженицы услышаны!» Вскочила могучая богиня родов и в недоумении опустила свои сложенные руки; тогда мяе стало легче, и я родила. Говорят, будто Галан. тида стала надсиехаться над обманутой Луциной, и разгневанная богиня схватила насмешнвцу за волосы, а когда та хотеда было встать, Луцина не дала ей сделать этого и прежде всего руки у девушкн изменила в ноги.

Осталось в ней прежнее проворство, не изменплся цвет тела, но впд не тот, что прежде; а так как Галантида помогла роженице своим лживым языком, то она и родит им и по привычке живет в наших жилищах!» Так говорила Алкмена, со вздохом вспоминая о своей прежней служанке. Тогда с такими словами обратилась к опечаленной матери Геркулеса её невестка: «на тебя, мать, производить впечатление превращение даже чужих тебе людей, а что, если я разскажу тебе про чудную судьбу моей сестры, хоть горькия слезы п мешают мне говорить. Дриопа, самая красивая из ЭхалидяноЕЪ, была у матери единственной дочерью—яу отца была от другой его жены. Когда Дриопу обесчестил и изнасиловал бог, живущий в Дельфах п Делосе, на ней женился Андремон; счастливцем называли такого мужа. Было озеро, отлогие берега которого, обросшие миртовыми деревьями, походили па покатый берег моря.

Сюда-то и пришла не предчувствовавшая своей участи Дриопа и, что всего обиднее, пришла плести венки, желая посвятить их нимфам. На груди Дриопа держала и кормила теплым своим молоком дорогую ношу—ребенка, которому не было епи,еи года. Не

подалеку от озера рос водяной лотос, цветы которого похожи на тирский пурпур; ЦВЕТОК должен быд вскоре принести плод. Тут Дриопа сорвала цветок лотоса, чтобы дать попграть им своему ребенку; тоже самое хотела едедать и я,—я была вместе с сестрою — когда увидела, что из дзетка падают капли крова п что лепестки его шевелятся, как-бы от сильнаго страха. Это случилось, конечно, потому, что — как нам уж поздно разсказали потом поселяне — в цветок тот превратилась, сохранив свое имя, одна нпмфа, по ишении Лота, спасаясь от безстыдника Приапа. Не знала этого сестра и, когда она в испуге хотела было идти назад, к озеру, чтобы помолиться нимфам, то увидела, что её ноги опутал корень дерева. Дриона хотела вырвать его, но только раскачала его верхушку. Неживая кора обхватила сперва ноги сестры, а потом малопо-малу и весь её живот.

Увидя это, Дриопа стала рвать на себе волосы, и её руки стали полны листьев: листья покрывала всю её голову. Сын Дриопы, Амфпс— так назвал его дед, Эарпт, — почувствовал, что сосцы его матери затвердели, что в них нет молока, как он ни сосал их. Я была свидетельницей плачевной участи Дриопы, по не могла помочь тебе, сестра; что только было можно, я обхватила дерево и не давала рости его стволу и ветвям. И мне самой, признаться, хотелось скрыться под тою-же корою. Но вот приходят муж Дриопы, к и демон, с её бедным отцом н начинают искать сестру. Когда онп стали спрашивать меня о Дриопе, я указала им на лотос. ярко начинают они деловать дерево тз, припав к его корню, остаются без движения. Все часть твоего тела, кроме лица, превратились в дерево, милая сестра, п пз листьев, образовавшихся из тела несчастной, закапали слезы.

Но, пока Дриопе было можно говорить, Она так жаловалась на свою судьбу: «если верят несчастным, то клянусь богами, что я не совершала никакого пре

вступления, без вины наказана я. Непорочно жила я, если-же лгу, то пусть иссохну и потеряю свою листву, пусть сожгут меня, срубив топором. Отнимите от дерева моего ребенка, дерева, в которое превратилась его мать, и отдайте его кормилище. Пусть чаще пьет он молоко под моим деревом, пусть играет под ннм! Когда же ребеыок мой будет говорить, то пусть, прииветствуя свою мать, печально скажет: «в это дерево превращена моя мать!» Но пусть он не подходит к азерам, пусть не рвет с деревьев цветов, пусть все их считает за тела богинь. Прощай, милый супруг, прощай, сестра, ц ты, отец! Если вы любили меня, то не давайте резать моей листвы ни острой косе, ни ощипывать её скоту. Приподнимитесь и, пока можно, поцелуйте меня; приподнимите и моего малютку: самой мне нельзя наклониться к вам.

Не могу я больше говорить — уж моя белая шея ностеиенно обростает молодою корою, а над головою выростает вершина дерева. Отнимите свои руки от моих умирающнх глаз: и безь вашей услуги закроет вх ползущая сверху кора»... И в тоже время Дриопа перестала говорить, а вместе с тем и яшть. Но долго было тепло молодое дерево—моя превращенная сестра»... В то время, как Иола рассказывала этот печальный случай, Алкмена утирала своею рукою слезы дочери Иврита, но и сама она плакала. Новое зрелище сразу прекратило её скорбь: в высоких дверях комнаты стоял Иолай. Незаметный пушек покрывал его щеки, вновь поиододело его лице—он был почти мальчик, Подобный подарок сделала Иолаю дочь Юноны, Геба, уступпв просьбам своего мужа. Когда богиня хотела было поклясться, что такого подарка она не сделает впредь никому, Фемида удержала ее.

«В Фивах началась уже междоусобная война», сказала богиня, «никому, кроме Юпптера, нельзя победить Капанея; падут в едпноборстве родные братья, заживо увидит прорицатель свою тень вънедрах разверзшейся земли. Сын

отомстить матери за своего отца и, благодаря своему поступку, будет в одно время и благочестив и преступен. Гонимый бедамн, лишившись разума и крова, он не иайдет покоя от Эвменад и тенн матери, пока его супруга не выпросить себе роковаго золотаго ожерелья, пока его родные не вонзят ему в бок флегийскаго меча. Тогда-то наконец дочь Ахелоя, Каллпроя, станет умолять могучего Юпитера прибавить несколько лет её юным сыновьям, чтобы скорее отмстить за убийстзо своего мужа. Согласится ИОпитер на эту просьбу, прежде времена окажет милость своей падчерице и вместе с тем невестке,—из малолетипих сделает её детей мужами!» Лишь только успела сказать это вещая прорпцательппца Фемида,как из среды богов раздались разные восклицания. И. стали роптать бессмертные, отчего не могут п они оказать подобной милости другим людям.

Дочь Палданта жалуется, что муж её старик; сетует кроткая Церера, что начинает покрываться сединамп Язий; Мульцибер просит молодости Эрихтонию; забота за будущее безпокоит и Венеру, и она начинает просить молодости хинхизу,—словом у всякаго бога находится свой любимец. Усиливался бурний ропот ив-за любимцев, пока Юиитер не обратился к безсмертным с такою речью: «зачем шумите вы, если хоть сколько нибудь уважаете меня? Или каждый из вас считает себя столь сильным, что может птэ и против рака? По воле судьбы возвраш,енаИодаю его прежняя молодость, по воие судьбы, а не по чьему-лпбо желанию или могуществу, должны помолодеть п дети Каллироп, Чтобы не сердиться вам, знайте, что рок управляет п мною.

Еслп-б я мог изменить цредопределение судьбы, то не согнулся бы от старости сын мой, Эаь, вечно модод был бы Радамантъи любимец мой, Мпнос; не боятся его из-за безаомощной C T. I P J да иправить оп не так справедливо, как прежде>Слова Юпптера произвели на богов впечатление, п ни один

из них не решился роптать, когда увидел, что состарились даже Радамант, Эак и Минос. Пока последний был молод, он однпм иыенем своим заставлял трепетать сильные народы, — теперь же Мввос безпомощен: боится он сына Дейони, Милета, гордящагося юношескою силой да отцфм своим Фебож. Мияось знает, что Мелет восстал против твоей власти, но не решается изгнать его из родины. Ты же, Милет, добровольно бежишь из веа, быстро несешься на корабле по Эгейскому морю и в Азии строишь город, получивший имя в честь основателя. В то время, как ты бродил таи, осматривая залив своей новой родины, ты познакомился с красавицей Кианой, дочерью извилпстаго Меандра, и она родила тебе блазнецов—Библнду и Кавна. На Библии видно, как девушки любят все, что только можно; Библида страстно любила брата своего Говна, внука Аполлона, но любила не так, как следовало бы, не так, как сестра брата.

Девушка сперва не замечала своей страсти, не считала грехом часто целовать брата,обвивается руками вокруг его линии. Долго обманывалась Библида призраком своего родственного чувства, любовь овладевалаею постепенно. Разодетою ходила дочь Милета, когда хотела видеться е братом, старалась показаться ему как можно красивее, если же у Кавна была женщина ирелестнее, то тогда Библида начинала ее ненавидеть. Но сама она не может еще дать отчета в своих чувствах, в своей страсти, не высказывала никакого желания, но сердце её бушевало. И то называет Библида Кавиа своим супругом, то ненавистно ей кровосмешение, то хочет она, чтобы брать называл ее лучше Библпдой, чем сестрою.

Днем дева не могла представить в своем воображении всполиения своего иорочнаго желания, но, забывшись в сладком это, она нередко видела предмет своей любви, видела даже, что совокупдядась с братом, и краснела, хоть и спала, Игои'даже Библида просыпалась, то долго молчала и снова иредсгав

ляля еов в своем уме. Противоположные мысли овладевали Баблидой. «О я, неечастеаа', говорила девз, «что бы ни обещало мне видение таинстииеанон ночп, я не хочу, чтобы оно исполнилось на-яву. Но что же предвещает мне этот сон? Кавнг, правда, красавец в моих ко всему другому холодных глазах, и нравится он мне, п могла бы я любить его, не будь он мне братом. А Кави был бы мне нод пару, еслиб не было помехи, что я прихожусь ему сестрой. Пусть чаще снятся мне сни, подобные тому, лишь би только ничего подобааго не случилось со мной на яву: восне никто не видит моего греха, а я испытываю наслаждение как бы на самом деле. Е ияиусь тобою, быстрокрылый Купидон, и твоею нежною матерью Венерой, как сладко было мне тогда, что за чудная нега охватывала меня; я лежала в какой-то истоме! Как пр)ятно ц вспомнить об этом хоть и коротко было удовольствие, словно ночь завидовала нашему счастью!

О, еслйб можно было мне, Кавн, выйти за тебя за-муж, переменав свое яма, то какою славною невесткой была бы я твоей матери, каким славным зятем был бн ты, Кавнъ» моему отцу! Пусть бы сделали боги, чтобы все у нас было общее с тобою, кроме предков: я бы хотела, чтобы род твой был древнее моего. Не знаю, красавец, кого ты сделаешь матерью, но мне, которой судьбою суждено, к несчастию, пметь одних с тобою родителей, та будешь ве более, как братом; одно у нас будет общее— препятствие к браку. Итак, что же предвещает мне мой сон, что значат мои грезы? Да и имеют ли сны какое нибудь значение?.. Богп счастлпвее нас: ведь они женились на своих сеетрах, — такь Сатурн взял себе в жены сестру свою Опу, Океан — Тефию, царь Олимпа—Юнону. Но боги имеют особое право. Тан зачем же я хочу разные с нашими обычаи бессмертных применять кълюдам?

Или изгоню я из своего сердца преступную любовь, или, если это мне не удастся, пусть умру я преждевременно, пусть положат

мой труп на погребальном одре, пусть брат поцелует меня хотя мертвую! Но на то, что я замыслила, нужно согласие обоих нас. Положим, что яи люблю Кавна; а что, если он сочтет это за преступление?... Но ведь сыновья Эола не испугались брака со своими сестрами. Да к чему я приплела их сюда, зачем беру с них пример? Куда стремлюсь а? Прочь удались от меня, преступная любовь, я стану любить брата так, как следует сестре, ио, еслпб сам Квн первый влюбился в меня, я, пожалуй, и не устояла бы против его страсти. Так значит мне следует самой обратиться Е Казну с просьбою, чтобы не получать отказа? Но сможешь ли ты сказать ему об этом, сможешь ли признаться? Буду в состоянин, если заставить любовь, если же не посмею сказать того Кавну от стыда, то признаюсь в тайной любви к нему в роковом письме...» На том и порешила Библида, эта мысль овладела её колебавшимся сердцем.

На бок повернулась дева на своей постели, оперлась на левую руку и сказала: «пусть прочтет Еавн мое иризнание в безумной любви к нему! Горе мне, ва что решаюсь я, что за страсть овладела моим сердцем!» И дрожа;ею рукою Библида стала писать задуманное письмо. В правой она держит грифель, в левой—чистую вопи;анку. Стала дева писать и задумалась. И то напиши она письмо, то сотрет его, снова напишет н опять сотрет, то переделает его, то неприличным покажется ей оно, то понравится. То возьмет Библида вош,нкп, то положат их, положит и снова возьмет, не зная, чего хочет, то не понравится ей её прежнее репгение. Репипиость п стыд видны на лице Библиды.

«Сестра» написала было она, по решилась стереть слово «сестра» п после подобнаго рода исправлениЕи наппсала Кавну тавого рода ппсьмо: «это письмо посылаег тебе та влюбленная в тебя, которая будет счастлива лишь е тобою, но открыть свое пмя ей стыдно. И, если ты спросишь, чего хочу я, я скажу тебе, что желала бы, чтобы ты исполнил

нил мое желание и не зная моего имени, узнал бы, что оно «Библида» не прежде, как наверно суждено будет исполниться моему жеианию. Неужели тебе не говорили о страданиях моего сердца цвет и худоба моего лица, почти всегда заплаканные глаза, вздохи, вырывавшиеся безо всякой причннн, мои несчетныя объятия, ноцелуи, которые — тебе, быть может, случалось заметить это—вовсе не походили на сестрины. Но, хоть и сильно страдала я сама своим сердцем, хоть нылала в нем любовь—боги свидетели, я сделала все, чтобы хоть сколько-нибудь излечиться от этой болезнп, долго пыталась я избежать опасных стрел Еупядона и вынесла ужасных страданий больше, чем может их вынести, с чем и ты согласится, девушка.

Но я должна сознаться, что побеждена, — должна робко просить тебя исполнить мое желание; один ты можешь спасти и погубить влюбленную в тебя,—выбирай одно ив двух, об этом просит тебя не враг твой, но та, которая и без того близкая к тебе, желает быть еще ближе, соединиться с тобой еще. бодее крепкими узами. Пусть старые люди читают законы, пусть они знают но ним, что позволено делать, что свято и что преступно, пусть они п блюдут их постановления: наши годы—пора безразсудной любви; не знаем ми еще, что нам можно делать, идумаем, чтоможновсе, следуя при этом примеру всемогущих богов. Не посмотрим мы ни на сурового отца, нина уважение к доброму имени, ни на страх. Но, если бы нам нужно было бояться, то тайны наши любовные проделки мы прикроем братскою любовью: ведь мне можно свободно говорить с тобою наедине, обнимать и целоваться с тобою при людях. Чего недостает нам?

Сжалься над моим признанием в любви к тебе и знай, что я не прпзналась бы в ней, еслиб не побуждало к тому её жгучее пламя; не будь причиной того, что-б на Моей гробниде написадп, что виновникои моей смерти—ты...» Больше писать было нечего, и Библида перестала писать на

исписанной вощанке; последния слова уместились у ней с боку. Тотчас запечатала дева свое преступное письмо перстнем, омочив его сдезамп: пересохло у ней во рту. Потом, раскрасневшись от стыда, Библпда позвала одного нз своих рабов. Когда последний оробел, дева ласково сказала ему: «верный слуга, снеси это письмо к моему....» и, спустя долгое время, добавила «брату!' Вгапало письмо из рук Библидьг, когда она отдавала его рабу. Смутилась дева от худой приметы, но письмо всетаки послала. Улучив удобное время, раб подошел ЕЪ своему господину и ловко передал ему содержавшее тайну письмо. Внезапно вспыхну л гневом внук Меандра, бросил полу прочтенную рукопись и, с трудом удерживаясь, чтобы не ударить испуганнаго раба, сказал ему: «беги, пока можно, ппзкиГи нособннк преступной любви.

Убпл бы я тебя, есдибь не опозорила меня твоя смерть!» В страхе убежал рабъи передал своей госпоже суровые речи Кавна. Побледнела Библида, получивши отказ; от страха ледяная дрожь пробежала по её телу. Но, когда воротилась к деве память, то воротилась вместе стем и злоба. «И по-делом мне», так через силу говорила Библпда, «зачем я безразсудно призналась Кавну в своей любви, зачем поторопилась написать в письме те слова, которыя не сдедовало бы и говорить — мне наиеред нужно било бы испытать сердце брата двусмысленным намеком; чтобы: он, как корабль, шел за мною, я должна бы раньше узнать, глядя на парус, с какой стороны дует ветер, и безопасно нуеваться в море, а теперь я понеслась на всех парусах, не узнав, откуда дует ветер. И вот налечу я на скалы, потону в безбрежном океане, не имея возможности повернуть своих нарусов.

Даже предзнаменования ясно запрещали мне признаваться в любви: так, когда я велела отнести письмо, оно выпало у меня из рук, обмануло мои надежды. Тот ли день не задался мне, или мне следовало бы оставить свое наме

рение?... Но не лучше ли би переменить день? — Ведь сам бог предостерегал меня, давал ясння знамения, если уж я сама была безумна. Я должна была поговорить с Кевином сама, не писать ему письма, а признаться в своей страсти лично. Иван видел бы мои слезы, ВИДЕЛ бы лице любящей его, и я могла бн высказать более, чем можно было передать в письме. И протпв воли брата могла бы я обвиться руками вкруг его шеи; а еслиб он оттолкнул меня, я притворилась бы умираюш;ей, обняла бы его ноги и, припав к ним, стала бы умолять Кавна не губить мена, — словом я сделала бы то, что, взятое порознь, не могло бн смягчить черстваго сердца, но смягчило бы взятое вместе. Быть может, в чем-нибудь виноват тут и посланный мною раб,—он, пожалуй, поступпл неловко, подошел не во время, не выждал удобнаго случая, когда Кавн не бнл ничем не занять.

Это-то и повредило мне—ведь разве Кавн снн тигрицы, разве его сердце пз твердаго камня или крепкаго железа, пли пз стали, разве он сосал молоко львицы? Будет он мой, снова примусь я за него и уж не отстану от своего намерения до тех пор, пока буду жива Еслиб можно было мне загладить свой поступок!... Первнм моим делом было бы ничего не предпринимать, вторым — покончить с тем, что уж начато. Но, хоть Кавнъи не в силах сделать, чтобы я отстала от своего желания, он всетакп всегда будет помнить о моих дерзких пред.иожениях. Но пз того, что я ото всего отстану, легко можно думать, что я плп пспытывала его, и.ии строила ему козни, а то так наверно лодумает, что я отдалась во власть не того бога, который всего бо.иее жег н жжет мое сердце, но похоти.

Наконец я пе могу смыть своего позора: я писала к Кавну, добивалась его любви,—позорны мои желания; хоть и ничего необыкновепнаго не сделала я, но уж не могу назваться невинаою. Что остается мне сделать, то много помогает моему желаниио, мало умепьшает мою вину». Такого

ворпла (бЗО)Библада. Сожалея о своей пре.ииеа попытке, она решается снова попытать счастья,—гак разстроенн были её переменчпвыя мысли — но на своп безчисленння приставанья хочет, бедная, получать лишь постоянные отказы. Не видя конца приставаньям, Кавн бежал из родины и от греха и на чужбине основал новый город. Говорить, послетого убитая горем дочь Милета номешалаеь, разорвала свою одежду, зарыдала и в исступлении стала бить руками свою грудь. Уж ясным становится безумие Бпблпды: она сознается, что надеялась жить с братом в преступной связи, но получила от него отказ. Покинула дева родину, опротивевший ей дом и пошла разыскивать сбежавшего брата. Всякий раз, как исмарския вакханки, возбуждаемый тобою, сын Семелы, с тирсами в руках справляли повторяю,ияс через три года твои празднества, бубасския жены слышали, как голосила Библида по широким полям.

Потом она ушла оттуда и стала бродить по области Каринцев н воинственных Лелегов и по Ликии. Уже Библида прошла Краг, Лпиииру и воды Ксанфа, ирошла и извергавшую из груди пламя Химеру, грудь и пасть у которой были львиныя, хвост—как у змеи. Нигде не было тени, и ты, Библида, утомившись от поисков, в изнеможении легла головою на жесткую землю. Лежишь ты, скрыв свое лице в опавшей листве. Мало ли пытались поднять тебя свопмп НЕЯИНЫМИ руками лелегския нимфы, мало ли советовали оне тебе умерить твою страсть, старались утешигь твое глухое к мольбам сердце: безмолвно лежит Библида; в зеленой траве спрятала она свои ноги, ручьем текут по лугу твои слезы. Говорят, наяди собрали эти слезы в источник, который никогда не мог бы изсякнуть, — да и чем же больше могли оне помочь Библпде?

Как падают капли смолы из прорубленной коры дерева, как брызжет из недр земли тягучая нефть, как от дуновения яежащаго зефира тает на солнце дед: так же быстро превращается в источник

и обессилевшая от слез внучка Феба, Библида; из-под темного дуба, в долине, вытекает он и еще доныне сохраняет имя своей госпожи. Быть может, говор об этом чуде и разнесся-би по стоградному Криту, если-б не случилось чрез НЕСЕОЛЬКО времени другаго дива, более близкаго Криту, — превращения Ифиса. В соседнем с кносским фестийсЕОМ царстве родился некогда Лигд, человек незнатного рода, но свободный. Состоянием своем, как п происхождением, он не мог похвалиться, но зато жил честно н безупречно. Раз, когда беременной жене Лагда прпшло уже время родить, он сказал ей: «у меня два желания: чтобы ты менее мучилась родами и чтобы родила сына,—дочь содержать дороже, а к тому-же судьба не дала мне богатства.

По этому, если случится,—от чего да спасут меня бога — что ты родишь девочку, то забудь всякую жалость и—• противно и стыдно мне говорить тебе это — убей ее!» Так говорил Линд и при этом горько заплакал и он, и та, которая говорила с ним. Хоть до последней минуты умоляла Телетуза своего мужа не приводить ее в отчаяние, но напрасно: Лиг упорно стоял на своем. Уже с трудом ходила Телетуза,— донашивала она свой плод—как в полночь, в сновидении пред её ложем стала — на самом деле было это или так показалось жене Лпгда, неизвестно — окруженная своею свитой дочь Инаха. Чело её украшали рога в виде луны со звездами, игравшими яркими золотистыми лучами, и царская корона.

Бместе с Изидой пришел и пес Ануб, праведная Бубаста, пестрый апис и тот, кто утишает говор, водворяет молчание своим пальцем; были там и систры, и Озирис, котораго ищут, но найти всего никогда не могут, и чужеземная змея, полная снотворнаго яда. Когда Телетуза как-бы очнулась, она на-яву услыхала, что богиня сказала ей: «забудь про свои тяжфлыя думы, любимпца моя, Телетуза: когда ты родишь при помощи Луцины, то принимай Ииревращеаия. 15

смелее, кто-б у тебя нв родился, — я богиня-помощница. Ты молилась мне, и я помогу тебе, не раскаешся ты, что чтила неблагодарное божество!» Так говорила Изида и ушла из спальни Телетузы. Радостно вскочила Критянка с постели и, простирая с мольбой свои руки к ярким звездам, просила, чтобы исполнился её сон. Когда боли Телепузы усилились, илод сам собою вышел на свет. Жена Линда родила девочку, но скрыла это от ничего не подозревавшего мужа и велела воспитывать ее как мальчика. Все поверили такой лжи, так как сообщницей в этом деле была одна кормилица. Отец уплатил Еормилице по условию за сына, которому он дал имя деда, а последнего звали Ефимом. Рада была мать, что сыну.дали такое имя, потому что оно было общее—и мужское, и женское, так что в этом отношении обмана не было, не было и подлога, заглаженнаго безгрешною ложью.

Одевалась Офис как мальчик, лицом-же она походила и на девочку, и на мальчика, недурна была для того и для другого. Между тем ребенку пошел тринадцатый год, и отец сосватал за тебя, Офис, белокурую Манту, дочь ДиктеАца Те лета, от рождения самую красивую из девушек Теста. И годами, и красотою равна была тебе Ианта, да и первым житейским правилам, зачаткам воспитания, учили вас те же учителя, оттого то любовь и закралась в сердца той и другой; обе оне страдали ею, но их надежды были различны. Ианта ждет лишь того часа, когда наступпт её решенная свадьба,—за мущину считает она Ифиса, думает, что он будет её мужем. Офис же в отчаянии, что не может любить той, с которою мог-бы жить счастливо; теи самым увеличивает он свою любовь и, будучи сам девицею, любит девицу.

«Какой исход остается мне», чуть не плача восклпцает Ифис, «если я узнал мучения подобной чудовищной, необычайной, нпкем не испытанной любвп? Если уж боги не хотят сжалиться надо мною, то пусть-бы они погубили меня; если-же не хотят моей

смерти, то избрал-бы, по крайней мере, обыкновенный, простой род наказания! Разве корова ухаживает за коровою, лошадь за лошадью,—баран любит овцу, за оленем ходит его самка. Тоже происходить и среди птиц; словом между всеми животными нет ни одной самки, которая любила-бы тоже самку. Лучше-бы уж не родиться мне на свет!.. Хоть и не все чудовища родились в Крите, однако на нем дочь Солнца полюбила быка. Но ведь она была женщина, а тот самец?... Моя-же любовь, если сказать правду, чудовищнее той... Пазифая всетаки надеялась насладиться и, благодаря хитрости, под видом коровы вступила в связь с быком,—там был обольститель, хотя и обманутый, здесь же, пусть соберутся мудрецы хоть со всего света, пусть прилетпт на восковых своихъкрыльях хоть сам Дедал,—что ноделают они? Разве могут они даже и наукою превратить меня из девочки в мальчика, разве могут изменить и тебя, Ианта?

Итак крепись, не робей, Офис, погаси в своем сердце безнадежную, безумную любовь! Подумай, кем родилась ты, и не обманывай себя, желай возможного, люби то, что должна любить женщина. Надежда зарождает любовь, надежда и нитает ее,—у тебя нет этой надежды, благодаря твоему полу. Ни присмотр, нп ревность мужа, ни суровость отца не мешают тебе обнять «милую»: сама Ианта не откажет мне в моей просьбе. Пусть употребляют все усилия, пусть помогают тебе боги н люди,—тебе всетаки нельзя обладать Иантою, ты не можешь быть счастливой. Вге мои желания исполнились по настоящее время, все, что можно было, дали мне благие боги; и, чего желала я, хочет мой отец, хочет сама Ианта,хочет и мой будуиций тесть, не хочет лишь природа, более могучая, чем все они; одна она вредит мне.

Вот наступит желанный день, зажгутся брачные свегильнпки, уж моею станет Ианта, но мне не достанется обладать ею: в воде будеи мы жаждать. Зачем придут на тот обряд богиня брака, Юнона, и Гименей? — Не будет тут того, кто женплся-би,

так Еак мы обе идем за-муж!® Смолкла Ифис. Не менее её волнуется и другая девушка, но она молит о том, чтобы скорее наступала её свадьба. Цо, чего хочет Ианта, того боится Телетуза: то старается она выиграть время, ссылаясь на мнимую болезнь дочери, то на предзнаменования п видения. Когда-же занос выдумок Телепузы весь истощился, то после отсрочек назначена была свадьба. Один день оставался до нея. Сняла жена Лигда повязку со своей головы и дочери, распустила волосы и, обхватнв жертвенник Изидн, восклицала: «молю тебя, помоги мне, Изида, успокой меня ты, чтимая в Паретоиии, Мареоте, Фаросе и семиисточном Ниле! Я видела тебя прежде, ввдела твоп украшения-, все знаю я—и звуки труб твоей свиты, звувн систров; памятливым сердцем своим исполнила я твою волю.

Ведь по твоей воле и милости видит свет моя дочь, по твоей милости меня не мучат угрызения совести,—сжалься-же над обепми нами, помоги!> Так говорила Телетуза и рыдала. Вдруг ей почудилось, будто жертвенник богини закачался,—он закачался и на самом деле—будто заскрипели двери храма, как у луны, засияли рога Изиды, зазвучал её звонкий систр. Ушла мать из храма; она, правда, не успокоилась вполне, но всетаки обрадовалась благоприятному предзнаменованию. Следом за матерью шла и Офис, но шаги её были больше обыкновенного; пропала у девушки прежняя белизна в лице, увеличились её силы, суровее стало выражение лица, короче непричесанные волосы. Больше силы стадо у Ифиса, чем бы вает у женщины,—словом, прежняя женщина, ты стала мущиною. Несите-же в храмы дары и ликуйте без боязни в сердце!

И принесли они в храмы дары, и сделали на них надпись; надиисью-же был короткий сгих: Мужем дары те прцнес, в которых обет дал, но лсенщиной Ифис, Когда на сдедующий день солнце осветило своими лучами пространную землг>, на брачный нир вместе с Юно