Книга четырнадцатая

Скилла.—Пик—Ифис и Анаксарета.—Рожул н Герсилия. Уж бог бурнаго Эвбейскаго моря миновал наброшенную на Гвгайтов Этну, миновал в землю Еиклопов, незпавших употребдения бороны и идуга, никогда не обработывавших своих полей парами волов, оставид позади себя и Занклу, лежащий против нея Регий и тот опасный для мореходов узкий продив, который отделяет Авзонию от Сицалии. Рассеева своими сильными руками волны Тирренского моря, Главк вышел иотом на покрытый травою берег н направился к полному разных животных дворцу Кнрки, дочери Солнца. Когда Главк увидеа Кирку, то, обменявшись приветствиями, сказалъей: «богиня, молю тебя, сжальс я над богом — одна ты можешь исце.иить меня от моей любви, если только я не провинился пред тобою. Как сильны травы, никто не знает лучше меня, дочь титана, потому что онЬ изменили меня. Узнай же, в кого влюбился я:

на итадийсЕоы берегу, пи)Отца Мессаны, я увидел Скиллу... Стыдно мне рассказывать, как попусту рассыпался в обещаниях, мольбах и любезностях перед нею. Если твои заклииания, богиня, имеют хоть сколько-нибудь силы, произнеси их, если сильнее их травы,—пустивъдело сътрудом находимыя травы. Только меня, еделай милость, не трогай, не лечи моей раны: пусть пылает во мне любовь, но пусть страдает от нея и Скилла!» Едва ли был кто влюбчивее Кирки; такое сердце что ли было у ней, или это устроила Венера, оскорбленная доносом отца богини, только она отвечала Главку: «.лучше было бы, еслиб Скилла влюбилась в тебя до'бровольно, еслиб вы оба взаимно любили друг-друга. К тому же ты стоишь этого. К тебе, наверняка, станут заискиваться, и, если ты подашь надежду, то, верь мне, Скилла сама отдастся тебе.

Убедись же, что ты красив: даже я, богиня, дочь лучезарного Солнца, знающая страшные заклинания, знаюицаа могучую силу зелий, хочу назваться твоею!... Брось ту, которая равнодушна к тебе, полюби взаимно ту, которая любит тебя,—разом отомсти двум!»—«Скорее в море будут рости деревья, а на вершинах гор водоросли>, отвечал Главк на заискивания Кирки, «чем я перестану любить Скиллу, покуда она живаи» Оскорбилась богиня. Но, так как она не могла, да и не желала, как влюбленная, отомстить Главку, то всю свою злобу обратила на ту, которую он предпочел ей. Потерпев неудачу в прпзнапии в любви, Кирка тотчас же стала стирать в порошок, говоря при этом заклинание Гекаты, страшные яды, собранные ею с ядовитых растепий. Черное платье надела богиня н вышла из дому, пробираясь сквозь стаю ластившихся в ней зверей.

Кирка направилась к Регию, находившемуся цротпв скал Зануды, и пошла по пенистым волнам моря, пошла так же смело, как по земле, касаясь гребней (ЗО) водн своими сухими ногами. Была там небольшая бухта, имевшая вид дуги, любимое

место отдыха Скилле: туда уходила она от шума моря и дневного жара, когда высокое полуденное солнце уменьшало тени. Это место заранее заразила Кирка, обрызгала его иужасными ядами; сюда волшебница вылила сок, выжатый из корпя ядовитых раетений, и двадцать семь раз проговорила свои заклинания, состоявшия из загадочных, неионятных слов. Скилла пришла и легла на живот, но тут увидела, что её живот окружен страшными псами. Сперва дева не верила, чтобы это было её тело, — она побежала, с ужасом отгоняя от себя страшннх чудовиш,ъ, но, убегая, тащила их за собою. Стала Скилла искать частей своего тела — бедра, голени ног, но вместо них находила собачьи головы. Залаяли собаки,—нет у них ног, отвисла шея. Собаки обвились вокруг Скилы, и с тех пор она стала носить их на своем чреве.

Загоревалъв.июбленннй Главк, но не женился он наКир ве, такт, жестоко воспользовавшейся своим чародействои. € килла осталась на том же месте и, при первой возможности, из ненависти к Кирке сперва лишила Улпса его спутников, а иотом едва не потопила судов Тевкров, не будь превращена в скалу. И доныне выдается эта скала, и старается избежать её мореходец. Работая веслами, Троянцы благополучно проплыли мимо Скиллы и алчной Харибды. Уже близко от Авзонии были они, когда буря отнесла их к берегам Ливии. Там радушно приняла и влюбилась в Энея всем сердцем Сидонянка, которая не вынесла разлуки со свонм мужем-ФригийЦем: она ве.иела сложить костер, будто для того, чтобы <5жечь на нем жертву, но сама пала на нем на свой меч, — обманутая, обманула всех. Снова пустился Эней в путь, покинув город, возникавший в земле, обильной сыпучими Песками.

В Рпг прибыль он, увиделся с верным своим другом, Акестом, и принес жертву в честь праха своего ®тца. Потом ЭнеГи спустил в море свои корабли, которые

почти все сожгла у него дочь Юноны, Ирида, и проехал мимо царства сынаГиппота, земли, где кипела горючая сера/ и С2ад Сирен, дочерей Ахедоя. Тут Эней потерял корчаго и поплыл мимо Инаримы, Прохпты и бесплодных Пииекуз, названных но имени своих обитателей. Народ тои, Керкопы, сделались некогда ненавистны отцу богов за свое коварство, вероломство и ложь, и он превратил людей в безобразных животных, с одной стороны не похожих, с другой похожих на человека. Он уменьшил их тело, съузил фазетояние между лбом и вздернутым носом и избороздил лице старческими морщинами. Рыжею шерстью покрыт Юпитер тело Киркоров и поселить их в Пите'"Уах; прежде же всего он лишит нечестивцев дара слова и только гдухим ворчаньем дал им возможность роптать на свою судьбу.

Миновав это место, Эней нравее оставил Партенону, левее—могилу певца, сына Эола, достиг болотистых окрестностей Кум, вошед в пещеру старой сивиллы и стал бросить ее свести его в Аверн, к тени своего отца. Долго смотрела сивилла в землю, наконец подняла свою голову и, исполнившись божественнаго вдохновения, отвечала Энею: «многаго хочешь ты, герой, ты, чье мужество доказано подвигами, любовь к родным—ножаром Трои. Но не бойся,Троянец: твое желание будет исполнено. Я пойду с тобою, и ты увидишь Элизий, царство, находящееся па краю земли, увидишь и тень дорогого отца: для храбрых не существует преград!> Так говорила сивилла. Потом она указала (115j Энею на отливавшую золотом ветку дерева, находившегося роще авернской Юноны, и велела ему сломить ее. Повиновался Иней и увидел страшных обитателей Орка, узнал призраки своих предков и тень великодушного старца Анхиза.

Познакомился Эней и с местными законами, узнал такгке, какие неудачи придется ему вынести в будущих войнах. Потом утомленный Эней пошел обратно изъОр

ка и стал коротать свой путь разговорами с кумской сивиллой. В то время, иак они в густом мраке совершали свой опасный путь, Эней сталь говорить сивилле: <на самом ли деде ты богиня, или только любимица богов, я не знаю, но для меня ты вечно будешь богиней. Признаюсь, что, благодаря только тебе, посетил я жилище смерти и, увидав его, невредим вышел оттуда. В знак признательности за это я обещаюсь, когда выйду на свет, воздвигнуть тебе храм и воскурить пред тобою оимиам!» Взглянула предсказательница на Энея и глубоко вздохнула. «Я не богиня», сказала она ему, «а воскурять фимиам перед человеком грешно. Чтобы ты понял, в чем дело, знай, что влюбленный в меня Феб давал мне вечную жизнь с тем, чтобы я пожертвовала для пего своей девственностью.

Но, пока Феб не был уверен в своем успехе, то хотел соблазнить меня подарками, «Кумекая дева», сказал мне бог, «проси, чего хочешь,—я исполню твое желание!» Я схватила горсть пыли и, указывая на руку, стала с дуру просить себе столько лет жизни, сколько пылинок было в той горсти. Я забыла только попросить себе кстати и вечной молодости... Но Феб давал мне и вечную юность, если я отдамся ему. Я отвергла предложение бога и осталась девственницей. Уже миновала для меня пора молодости; дрожащим шагом приближается компе скучная старость; долгой покажется она сивилле.... Ты знаешь, я прожила семьсот лет, а чтобы моим годам сравняться с числом пылинок, мне нужно видеть еще триста жатв, налюбоваться на триста сборов винограда. Настанет время, когда дряхлая старость уменьшат мой высокий рост, поджарым сделает мое хилое тело.

Никто и не подумает, что я была когда-то любима, нравилась даже богу... Быть может, сам Феб не узнает меня плп откажется от предмета своей прежней любви! Я изменюсь до того, что никто не узнает меня, но удут слышать мой голос, голос оставит мне судьба».

Так говорила сивилла, идя с Энеем покатою дорогой. В эвбейском городе Троянец вышел из подземного царства. Принесши богам обычную жертву, он пустился в путь ипристаиък мысу, еще не носившему имя его кормилицы. В том месте жил спутник многострадального Улица, Нефрит Макарон: ему наскучили бесконечные скитания. Но вот среди Троянцев Макарий увидал Ахеменида, оставленного некогда средь скал Этны. Удивился он неожиданной встрече с тем, кого уж не считал в живых. «Бог или сличай спас тебя, Ахеменид, не зааю>, воси;ликнул Макарей, «с чего это Грек едет на корабле чужеземдев. Куда плывет ваш корабль?» —«Пусть уж лучше я во второй раз попадусь в руки Полифема с его обрызганной человеческой кровью пастию», отвечал на эти вопросы уже снявший свои усеянные колючками лохмотья, похожий на себя Ахеменид, «если моя родина и Итака милее для меня этого корабля, если я люблю Энея меньше, чем отца!

Что бы я ни сделки.иЬ, я никогда не буду в силах вполне расквитаться с ним! Моу ли я забыть, неблагодарный, что говорю и дышу, что витасу небо и солнце? Если меня не съел (17'5) Киклоп, то благодаря только Энею: когда я умру, то моя могила будет, но крайней мере, в земле, а не в чреве Полифема. Что должен был я чувствовать в душе, есдиб не обезумел от страха тогда, когда увидел, что вы поплыли по глубокому морю?... Я хотел было крикнуть, но побоялся, что выдам себя врагу, — крик Улиса итак едва не ногубилъвашего корабля: я впдел, как Полифем оторвал от скалы огромный камень и бросил его в море, видел, как словно метательная машина, иснолпн снова стал метать громадный скалы. Я стал бояться, как бы волны и камни не затопили корабля совсем, — забыл, что меня не было на нем. Когда же вы бегством спаслись от ужасной смерти, Киклоп, рыча от ярости, принялся бегать по всей Этне.

Ничего не видя, он пошел по

десу, ощупью искал дороги и натыкался на скалы. «Пусть только попадется мне в руки Улис или хоть один из его приятелей», кричал Полифем, проклиная Ахейцев щ протягивая к морю свои покрытыя запекшеюся кровью руки, <•—узнают они мой гнев: я вырву их сердце, живьем разорву их на мелкия части, упьюсь их кровью; задрыгают они, когда я стану жевать их своими зубами! Вполне расквитался бы я тогда, что лишился глаза!» Так говорило чудовище само с собою. Быть может, оно говорило еще больше: я похолодел от страха, видя все еще окровавленное лице Киклопа, его страшные руки, вытекшип глиз, его голову с покрытою запекшеюся человеческой кровью бородою. Смерть витала перед моими глазами, но это была еще небеда: вот-вот, думал я, Полифем схватит меня исъест.

У меня не выходила пз памяти картина, когда я видел, как Киклоп схватпл двух моих товарищей, тричетыре раза ударил их о-земь, потом набросился на них, словно косматый лев, и с жадностью стг:,;;, пожирать их трепетавшее тело вместе с внутренностями и белыми костями. Я страшно испугался, от ужаса стоял, словно неживой. Я видел, как Полифем жевал и извергал сырое мясо; потом его стало страшно рвать вином и тем, что он съел. Я думал, что и мне бедняге готовится такая же участь. Много дней скрывался я, дрожал при малейшем шуме, боялся смерти и в то же время страстно желал умереть. Я утолял свой голод желудями, травою и разными кореньями. Одинокий, беспомощный, лишенный всякой надежды, брошенный в жертву лютой смерти, я через долгое время увидал вблизи корабль. Я стал умолять жестами, чтобы мне пособили бежать, прибежал к берегу и тронул людей: троянский корабль взял Грека.

Разскажи же и ты, дорогой товаиийщ, что случилось с твоим вожде ии и Спутниками, которые вместе с тобою плыли по морю!> — «В Тусспом море>, стал разсказывать Макарей,

«есть царство внука Гиппота, Эола, который держит в сво; ей пещере ветры. Эол заключил их в воловью шкуру и дал царю Дулихии. Памятен был Улнсу этот подарок! Девять дней плыл он рри попутном ветре и увидел берега желанной родины. Но на десятый день товарищами Алпса овладела зависть и корыстолюбие: думая, что в шкуре золото, они развязали ее и выпустили ветры. Ветры помчали нас назад по тем же водам, но которым мы только что плыли. Корабль наш снова пристал к острову царя Эола. Потомъ», нродолжал Макареи, «мы прибыли в Ламу, древний город Лестригонов. Там царствовал Антифа. Меня послали к нему с двумя товарищами. Я едва успел убежать с одним товарищем,—другаго съел вероломный Лестригон. Антифа стал преследовать нас, беглецов, созывая своих подданных.

Они сбежались и стали метать в наши корабли камни и деревья, убивать людей, топить судаиУцелел лишь один корабль, на котором плыл Улисс и мы. Горько плакали мы, потеряв почти всех своих товарищей, и пристали к той земле, которая виднеется вдалеке отсюда. Верь мне, издали только можно посмотреть тебе на тот остров, на котором был я: честный Троянец, снн богини,—после окончания войны тебя нельзя считать врагом, Эней, — заклинаю тебя, не посещай острова Кирки! Мы пристали к нему, но отказались идти в незнакомое жилище: задал нам ходу Антифат и лютый Киклоп! Кинули жребий. По жребию пришлось идти в дои Кирп мне, верному Пилоту, Эврилоху, не любившему выпить Эльпенору да еще восьмнаддати товарищам. Едва подошли мы к дому Кирки и встали в дверях, как вдруг к нам подбежало множество волков,медведей и львов.

Мы испугались, но нам нечего было бояться их: звери не трогали нас, а даже ласково виляли хвостами, ластясь, шли за нами, поса мы не встретили прислужниц Кирки, которыя по выстлапннм мрамором вомнатам повели нас к своей госпоже.

В чудном чертоге, на высоком троне сидела Кирка. Одета она была в красивую мантию, поверх которой был накинуть затканный золотом плащ. Нереидами и нимфами была окружена богиня, но оне не пряли шерсти, не сучили ниток, ии разбир ЛИ 'г авы, клали но разиым корзинам лежавшие в и куче сорванные цветы и разных свойств злаки. Кирка сама показывала нам, что делать, сама она знала, на что годен каждый листок, какое снадобье выйдет из смеси, и внимательно следила, как весали травы. Когда увидела нас богиня, то обменялась приветствиями и улыбнулась: её желание исполнялось. Тотчас же велела Кирка сделать питье из поджаренного ячменя, меда с чистым вином и творога. В'ь эту смесь опа незаметно влила зелье, вкуса которого мы не чувствовали из-за сладости напитка.

Мы взяли стаканы из рук богини, но едва успели освежить свое пересохшее горло, как Кирка дотронулась до нашей головы своим волшебным жездом. Л стал — стыдно говорить— покрываться щетиной, уже не мог говорить, виесто слов издавал глухое хрюканье, уткнувшись в землю своею головой. Я чувствовал, что рот мой стал толще и превратился в кривую свиную морду, шея отвисла, руки, которыми я недавно держал стакан, обратились в ноги. Ту же участь испытали и мои товарищи — так было сильно зелье! Нас заперли в хлев. Мы видели, что одного только Эврилоха Кирка не успела превратить в свинью, один он не пил напитка. Не увернись Эврилох, и до сих нор мы были бы свиньями, не расскажу он Луису о нашем горе, не пришел бы тот мстителем к Кирке. Вестник мира, Киллений, дал Улису белый цветок. чМоли» зовут его боги; черен его корень. Безопасно вошел с ним Улисс въдом Кирки, помня совет бога.

Хитрая богиня подала Улису стакан. Но, когда она хотела было дотронуться до его головы своим жезлом, оттолкнул Корку Улисс и страшно испугалъее, бросившись па нее с обнаженяым мечем. Тогда они

помирились, поклялись в верности друг другу. Улисс женился на Кирке и вместо приданого потребовал, чтобы она возвратила ему его спутников. Кирка окропила нас соком неизвестной, но благодетельной для нас травы, ударила по голове другою стороною своего жезла и стада произносить заклинания, но не те, что говорила прежде. Чем долее причитала нх Кирка, тем больше мы выпрямлялись. Спала с нас щетина, исчезли раздвоенные копыта, снова явплпс. плечи, а вслед за нами и руки. С плачем обнимали мы своего рыдавшего вождя, висли на его шее. Первыя слова, которыя мы сказали, были слова благодарности. Целый год пробыли мы у Кирки. Много успел я увидеть сам за то долгое время, много и слышал, между прочим п то, что по секрету рассказала мне одна из четырех прислужпиц Кирки, которых она заставляла приносить жертвы.

В то время, как богиня замешкалась наедине с моим вождем, служанка показала мне статую юноши, сделанную из белоснежного мрамора. На голове статуи сидел дятел. В храме стояла статуя и была украшена множеством венков. «Что это был за человекъ", спросил я, «почему стоить он в храме, зачем на голове его сиднт птица». И на мой пытливый вопрос отвечала служанка; «слушай, Макарей, узнай из моего разсказа, как могуча моя госпожа. Слушай же внимательно, о чем я буду говорить тебе!» «Сын Сатурна, Ппк, царствовал в Авзонип.Страстно любил он объезжать копей, приучая их к шуму битвы. Наружность Пика была такова, какую ты видишь. Сам можешь заметить, что за красавец;ъ бнл он, глядя на статую, судить о его настоящей красоте. Сердце Пика соответствовало его наружности. Он не могъеще н четырех раз присутствовать на играх в греческой Элите, которые происходят через четыре года в пятый (3-25).

За красоту Пика влюблялись в него дриады Лоция, божества псточппков, наяды Албула, Нумика, Ания, короткого Альмана, быстротечнаго Нара, мут

наго Фарфора, нимфы лесов, посвященных скифской Диане, и соседних озер. Холоден ко всем им был Пик, одну нимфу полюбил он, дочь Венди и двуликого Яна, которую мать родила, говорят, на Палатинском холме. Лишь только дева достигла лет супружества, она отдала свою руку предпочтительно неред всеми царю Лаврента, Пику. Своей красотой слаЪилай жена Пика, но еще больше нением. Оттого-то и прозвали ее Певуньей. Нередко она своим голосом очаровывала деревья и скалы, украшала зверей; подолгу останавливались река в своем течении, долго отдыхали перелетныя птицы. Раз, когда Певунья заливалась своим нежным голоском, Пик вышел из дому и нашел в родные деса Лаврента на охоту за кабанами. На борзом Бане сидел он и держал в левой руке два копья; блестящая золотая пряжка застегивала его красный плащ. Случилось, что в тот же лес пришла и дочь Солнца, Кирка.

Чтобы набрать на густо поросших травою полях новых злаков, она покинула остров, в честь её получивший свое имя. В кустах притаилась богиня. Обомлела она, увидя юношу. Выпали из рук Кирки собранная ею травы, Е любовь мигом зажглась в её сердце. Но, когда богиня оправилась от страшного волнения, то она хотела было признаться Пику в своей любви. Однако Кирка не могла сделать этого: быстро мчался конь юноши, да кроме того его окружала толпа телохранителей. «Но не уйти тебе от меня», проговорила Кирка, «хотя бы тебя нес вихорь. Не я буду, если мои чары потеряют всякую силу, если будут бесполезны мои заклинания!> Так говорила Кирка и сделала бестелесный призрак кабана, который как бы промчался перед глазами царя и скрылся в густой чаще, куда нельзя было въехать на коне.

Ничего не подозревая, Ппк быстро помчался за призрачной добычей, потом ловко соскочил со взмыленной лошади и пешком попиел no дремучему лесу, льстя себя несбыточной

надеждой найти зверя. Тут Лярва стала шептать молитвы, произносить страшные заклинания. Молясь таинственным богам, таинственные молитвы читает она, от которых тускнеет светлая луна, темными тучами заволакивается лик отца КирЕИ. И вот от её заклинаний густыя тучи покрыли небо, из земли поднялся туман. В темноте спутники Пика сбились с дороги; царь остался без свиты. «Твоими очами, очаровавшими меня, твоею красотою, покорившею меня, богиню, заклинаю тебя», говорила, улучив время, Пику Кирка, «полюби мена!... Всевпдяш,ее Солнце будет твоим тестем, не презирай же жестоко Кирки, дочери титана!> Так говорила богиня, а Пик сурово отверг её мольбы. «Ктоб ни была ты>, скавал он Кирке, «я не буду принадлежать тебе. Другую люблю яи молю, чтобы пришлось любить ее всю мою жизнь!

Пока жива будет дочь Яна, моя Певунья, до тех пор не оскверню я брачнаго союза связью с другой женщиной!» Долго приставы-а к Пику дочь титана, но все напрасно. «Не пройдет это тебе даром, не видать тебе Певуньи», сказала Кирка. <Узнаешь ты, на что в таких случаях способна влюбленная и оскорбленная женщина, в особенностп, если та женщина Кирка!» После этого богиня дважды повернулась к востоку, дважды к западу, трижды прикоснулась к юноше своем жезлом, трижды проговорила над ним свои заклинания. Побежал Пик, дивясь тому, что бежит быстрее обыкновенного; видит он, что его тело покрывается перьями. Рассердился Пик, что ему вдруг пришлось превратиться в невиданную птицу, увеличить собою число пернатых в лесах Лация: стал он долбить своим крепким клювом етарыя деревья, клевать в сердцах пх длиннмя ветвп.

Перья Пика одного цвета с его красным плащом; золотая пряжка, застегивавшая его одежду, обратилась в пух. Золотистыми перьями окружена шея юноши, и от прежнего Пака осталось только имя.

Между тем свита царя поминутно звала его. Обыскали все поля, но напрасно: Пика нигде не находили. Наконец его спутники встретились с Киркою, которая уж успела очистить воздух, дала возможность рассеять туман ветру и солнду. Люди Пива стали осыпать богиню справедливыми укоризнами, приставать к ней с расспросами, где их царь; они грозили Кирке насилием и хотели пустить в дело гибельное оружие. Ядовитыми словами, страшным ядом брызгает Кврка на спутников Пика, призывает богиню и богов Ночи, богов Эреба и Хаоса, долго шепчет заклинания Гекаты. И диво!—задвигался лес, застонала земля, поблекли соседния деревья, каплями крови покрылась трава, как-то глухо саревеи камни, залаяли собаки, ядовитыя змеи заползали по земле, легкия души усопших запорхали по воздуху. Страшно испугалась свита Пика этого чуда, а Кирка коснулась головы удивленных и испуганных людей своим волшебным жезлом.

В разных зверей превратились юноши от его прикосновения, ни один из них не сохранил своего прежнего вида! Уж вад Тартессом бросало свои лучи заходившее солнце, а Певунья напрасно смотрела на дорогу, всем сердцем поджидала своего мужа. По всем лесам разошлись рабы и народ искать Пика с факелами в руках, чтобы посвятить ему но дороге. Мало того, что молодая жена Пика плачет, рвет на себе волосы, мало того, что все это делает она, опрометью выбегает она из комнаты и, словно безумная, бродит по полям Лация. Шесть дней и ночей не спалаинеела Певунья, а бродила, где ни попа.ио, по горам и долинам. Последним впде.га Тнбр убитую горем, утомленную длинной дорогой Певунью, видел, как она легла потом на его берегу. Горько заплакала тут Певунья и нежным голоском запела песшо. Так иногда моет свою предсмертную песнь умирающий лебедь.

Наконец Певунья распустилась от слез; перестало биться её нежное сердце, и супруга

Бака мало-по-малу исчезла в легком воздухе. Но молва дала мя тому месту: старые камины назвали его в честь молодой женщины Певуньей. «Много яслншал подобннх раз сказов за цедын год, многое успел я увндеть. Обленплнсь мы, от непривычки ходить стали неповоротливы. Вскоре нам пришлось снова выйти в море, снова распустить паруса. Дочь титана рассказала, какие невзгоды ждутънас на далеком пути, какие бури придется нам вынести на бурном море. Струсил я, признаться сказать, доплыл до этого места да тут и остался». Кончил Макарий. Энею пришлось похоронить на том месте свою кормилицу. На мраморной урне с её прахом вырезана была надпись стихами: Здесь Кайетуменяс хоронили мой нежностью славный питомец. Из пожара аргивскаго вынес меня и честным почти июгребеньем.

Обрезали Троянцы прикрепленные к поросшему травою берегу канаты, вдали оставили жилище известной своим коварством богини и прибыли к тем лесам, где впадает в море осененный ими Тибр, поднимая со своего дна желтый песок. Сын Фавна, Латпн, радушно принял Энея и отдал ему руку своей дочери, хотя дело не обошлось без войны. С храбрым народом пришлось вести войну Энею: разгневался Турн за то, что отбили у него невесту. Вся Тирания стала биться с Лацием, и долго тревожно смотрели народи, чья сторона победит в этой трудной борьбе. Обевоевавшия стороны старались увеличивать свои силы союзами с соседями. Много было их в войсках Рутулов, много и в рядах троянских. Не напрасно ходпдъЭнейк ъцарюЭванд ру, но-пусту Венул — в город скитальца Диомеда.

Диомед, правда, владел большим царством в земле Яиигов, которое досталось ему в приданое за дочерью их царя Давна, но, когда Венул передад поручение Турна и стал про

сить помощи у Диомеда. Эголиец стал извиняться, говоря, что у него нет войска. Диомед говорил, что он не хочет впутывать в войну народа своего тестя, а воинов-соплеменников у него нет. «Чтобы ты не подумад,что я лгу», говорат царь Венулу, «я постараюсь совладать с собою, разскажу о свопх бедствиях, хотя при одном воспоминания об них лютая боль снова начинает терзать мое сердце. Когда сгорел пышный Илиоп, своим пожаром напугавший Данайцев, когда дарья Нарина отторгъдеву от жертвенника богпниденственнпды, кара, которую заслужил одпп он, пала на всех нас. Разбросало наши суда. Противный ветер ногнал нх в море; ночью, в дождь с громом и молнией,—• гневалось на нас небо п море—плыли мы, Данайцы, нкъдо вершению бедствия потерпелп крушение у Кафарея. Чтобымае не Задерживать вас, рассказывая по-порядку о монах бедствиях, я скажу только, что пожалел бы тогда Греков даже Приам.

Хоть яп спасся, не погиб в волнах, благодаря помощи воинственной Минервы, но снова принужден был покинуть родину: жестоко мстила мне красавица-Венера за старую сною рану. Столько бед вынес я на глубоком море, столько в войнах посуше, что часто завидовал тем, которые утонули в страшную бурю у угрюмаго Кафарея, хотел бы разделить одну участь с ннмп! Все, что только мо;г,но. испытали мои спутники на войне и на море, наконец устали и стали просить себе отдыха. «Что еще остается вынести нам, товарищи, чтобы лопнуло шишетерпенье», стал говорить вспыльчивый Акмон, тогда ещеболееожесточенный несчастиямни еще может сделать нам Каферия, еелп-б она и захотЬла? Пока человек ждет для себя худшего, в его с(-ердце еще есть место для молитвы, но, когда его Несчастия достал своей высоты, тогда под ногистрах, ви почем ему сти ашное горе!..

Пусть, слышцт это богиня, пусть из-за Диомеда иеиавидит она всех нас,—что она и Делает! Но вси; мы на её гнев не обращаем никакого вниИИрфвраидфьия. 22

мания, велико что-ли длянас её хвастовство!» Такъговорил ъ Плевронец АЕМОНЪ, раздражая Венеру. Своими речами он вывел ее из терпения, и снова вспыхнул старый гнев богини. Немногим понравилась речь Акмона; большая часть товарищей стала порицать его. Когда Акмон хотел было возражать на это, тоньше сделался его голос и самое гордо, в перья превратились волосы, перьями покрылась новая шея, грудь и спина. Руки Акмона стали маховыми крыльями, «легка изогнувшись, как это бывает у птиц, ноги—длинными когтями. Затвердело и лице Амона, ивирос на нем острый клюв. Дивятся, что это сделалось с Акмоном, ЛикИдас, Ногтей, Рексенор, дивится и Бант, но вътоже время и они делаются тем-же, чем и Акмон. Большая часть моих товарищей взлетела на воздух и, хлопая крыльями, стала летатьнад веслами.

Если - б ты спросил меня, накаких птиц похожи эти новые пернатые, я сказал-бы тебе, что на белых лебедей, хотяи не вполне. Едва-едва поселился я на этом месте с остатком моих товарппи;еи; эта безплодная местность стада принадлежать мне, как зятю Давна, царя Яяиговъ». Смолк внук Энея. Венул покинул царство внука калидонского царя, покинул заливы Певкетии и Мессаиию. В ней впдел Венул пещеру, скрытую в густом десу. Теперь в пещере живет козлоногий Пан, наигрывающий на своей свирели веселые песни, а в былое время в ней обитали НИМФЫ. Раз вошел в ту пещеру пастух Апулиец. Разбежались нимфы, сперва испугались неожиданного посетителя, а потом успокоились и, не обращая внимания на его приставанья, стали водить хороводы, ударяя в такт ногами. Грубой деревенщине, пастуху, не понравилась пляска нимф: он стал прыгать, передразнивая пх, ругаться п говорить несаромныя предложения.

Не прежде замолчал пастух, нак его глотка покрылась древесной корою. Деревом стал человек. По его соку можно судить и о характере превращенного: герьвие ило

дн приносить дикая маслина, как признак злословия; за грубость человека поплатились её плоды. Когда вернулись домой после Турна, они принесли известие, что царь этолийский отказал ему в своей помощи. Рутулы стали вести войну без новых союзников. Много крови пролито было с обеих сторон. Но вот Турну удалось пробиться с горящими факелами ЕЪ кораблям Энея. Не пощадил огонь того, что пощадило море. Уж огонь охватил смолистые остовы кораблей, восковую замазку, все, что служит ему пищею, по высокой мачте добрался и до парусов; задымились скамьи гребцов изогнутаго корабля. Вспомнила тогда священная матерь богов, что эти корабли построены из сосен, срубленных на вершине Иди. Звоном кимвалов, резкими звуками флейт огласила воздух Кибела. В запряженной укрощенными львами колеснпце пронеслась она по воздуху п воскликнула: «Турп, напрасно зажег ты корабли своей святотатственной рукою.

Не попущу я, чтобы алчное пламя сожгло священныя, любимыя мною деревья: я потушу его!» Гром гремел, когда говорила богиня, и вслед за громом пошел проливной дождь с отскакивающим градом. Братья-ветры, дети Астрея, взволновали бурное море своими внезапными порывами, стали бороться друг с другом. Но один пз нпх нужен был благой б/гине, Оборвал ветер канаты, удержпвавпиие флот Фригий?{ев, опрокинул корабли, унес и потопил их в открытом море. Размягчилось корабельное дерево и превратилось в человеческое тело. Годовою стали кривые носы кораблей, в руки и способные к плаванию ноги обратились весла, бока остались боками; Киль корабля стал спиною, в ыягкие волосы превратились канаты, райпи стали руками. Теперь наяды плавают по морю, которого боялась, весело играют в нем. Оне темного Цвета, такого-:ке, как и корабли.

Па скалистых горах родина дев; но полюбили оне нежащия волны моря, забыли о Своей отчизне. Однако помнят нимфы, как много невзгод и,ъ вн

несла оне в бурном море п часто поддерживают своими руками Качающиеся корабли, только не ахейские: до сих иор не забыли нимфы гибели столицы Фригии, до сих иор ненавидят Пелазгов. Любо им было смотреть на обломки корабля царя Нирита, радовались оие, что в скалу превратился Корабль Алкиноя, что камень цокрыл его остов. Можно было надеяться, что "после превращения Флота Имея в морских нимф, царь Рутулов, устрашенный чудом, заключить мир. Но Турн упорствовал. Обе воюющие стороны имели ва своей стороне богов или героев, своими мужеством подобных бессмертным. Дело идет уж не о назначенном в приданое за Лавиниею царстве, не о царс<венном тесте и не о тебе, дева, а о иобеде—воюют из-за стыда положить оружие. Наконец Венера увидела, что сын её победил. ПалТурн, нала и Ардея, расцветшая под его властью.

Когда запылал город от огня иноземцев, когда в теплый пепел превратились его дома, из его пожарища вылетела невиданная птица. Замахала она крыльями, стряхивая с них пепел. Криком своим, худобою, иепельным цветом перьев, все птица как-бы тирит тризну по нашем городе. Она носит дая;е его имя: сама себя оплакивает Ардея, хлопая крыльями. Бсе бог, даже Вопроса, издавна гневавшаяся на Энея, перестали уж сердиться на героя из-за его доблести. Мудро устроил свое государство для иодроставшаго Юла сып Кчоерии; наступало время взять его на небо. Венера обошла безсмертннх, стараясь распололгнть их на свою сторону, повисла на шее своего отца и стала говорить ему: «всегда, отец. ты исполнял мои просьбы, исполни-лге п теперь. Сделай, всесильный, моего сына, Энея, который по мне приходятся тебе внуком, хоть второстепенным богом, но только богом.

С него довольно разу взглянуть на подземное царство, раз перейти реку Стикс!» Согласны были с Венерою и прочие боги; улыбнулась даже царственная супруга Юпитера н в

знак согласия ласково кивнула годового. «Оба вы достойны быть богами», сказал тогда Юпитер Венере, «ты, которая просишь, и тот, за котораго ты просишь. Так говорил он, и рада была Венера, и стала она благодарить своего отца. В легкой, запряженной голубями колеснице пронеслась богиня по воздуху и прибыла к лаврентскому берегу. Неподалеку от того места впадает в море извилистая, поросшая камышом река Нумиций. Там веледа Венера Энею смыть все смертное, а тихому Нумпцию унести это в море. Исполнил рогоносный бог приказание Венеры, смыт он своими водами все, что было в Инее смертного, очистил и оросил его своими струями, не тронул только лучшей части героя. Божественными благовониями умастила мать очищенное тело сына, подала ему амврозии и сладкого нектара п сделала Энея богом. Родным богом считает его народ Квирита и воздвигает в честь его храмы и алтари.

Сын Энея, двуименный Асканий, правил Альба-Лонгой и Лацием. Преемником Аскания был Сильвий. Идиотом царская власть досталась его сыну, старому Латину. Латину наследовать стон его, славный Эпит, последнему Капот и Копий, раньше Копий. После нпх царем сделался Тиберин, но он утонул в стране Трусов, в реке, названной его именем. У Таберна были дтп, Ремул и воинственный Акрот. Старший, Ромул, был убит ударомъмолнии, которые он задумал было делать. Крот, более умный, чем его брат, передал престол мужественному Авентину. Авентпп погребен на тои-же горе, на которой бнд владыкою, н посад тагора его имя. Уж над Палатинским холмом царствовал Прок. При этом царе жила Помона. Ни одна пз гамадриад Лация не любила так яблонь, пи одна не умела лучше её выращивать на них плодов. Оттого-то и дала деве такое имя. Не леса, не реки любила Помона,—она любила поля да яблони с отягченными плодами ветвямп.

Не дротик носила Помона в своей правой

руке, но кривой серп. Им она подрезала то пышно разросшуюся траву, то слишком далеко выдалииеся сучья, то рассекала гору, вставляла в нее дичек, и чужой питоиец начинал пить сок дерева. Не давала Помона дереву мучиться жаждой: под его жадно пьющий, крепкий корень лила она воду. Вот что было страстью Помоньг, вот чем занималась она. Дева вовсе не думала о любви, но, опасаясь насилия со стороны поселян, запирала изнутри свой сад. Помона не любила и избегала мужчин. А чего не делали ловкие плясуны, сатиры или обвивающий сосновым ВЕНЕОМЪ свою голову Бан, чего не делал вечно молодой старикашка, сильван или тот бог, который серпом и коломъгрозит воришка)'Ъ, чего не делали они, лишь-бы понравиться Поионе! Но, если кто и любил Помону сильнее других, так это Вертумн; однако и он не был счастливее своих соперников.

Сколько раз в грубой одежде жнеца носил Вертумн колосья в корзине, и тогда он был вылитый жнец. То он осыпал свою голову свежим сеном и казался настоящим концом, то брал в загорелую руку бич, п можно был поклясться, что Вертумн только что распрег устадых волов. Брал Вертумн в руки серп, и его можно было принять за садовника или виноградаря, вскидывал на плечи дестницу, его моашо было принять за сборщика яблоков, надевал меч—за воина, брал удочку—за рыбака. Словом Вертумн мог принимать много видов, чтобы войти к Помоне, вволю наглядеться на её красоту. Раз он обвязал голову пестрою метро, превратился в седую старуху и, опираясь на посох, вошел в чистенький садах Помоны. Стала старуха расхваливать яблони. «Но ты ош,е лучше ихъ», прибавила она и, хваля Помону, поцеловала ее так, как никогда не иоцеловала-бянастояицая старуха.

Села она на дерновую скамейку и стала смотреть па ветви деревьев, погнувшиеся к земле от тяжелых осенних плодов. Против старухи стоял красивый, обитый виноградом вяз. По

хвалила она дружбу вяза с красивою дозою и сказала Помоне: «что было-бы, еслиб вкруг ствола вяза не вились виноградныя лозы,—чеи был-бы красгив он, кроме своих листьев? Но и эта лоза, не обвейся она спокойно вкруг вязание найди в нем защиты, валялась-бы по земле. Ты неследуешь примеру этого дерева, бежишь брака, не хочешь выйти замуж! О, если - бъты захотела! Не больше было женихов уЕлены или у той царицы, за которую бились Ланиты; не больше у супруги труса-храбреца Улица, чем у тебя. Даже теперь, когда ты не хочешь п слышать о браке, отказываешь искателям своей руки, много мужчин любят тебя. Есть между ними полубоги и боги, есть и горня божества альбанских гор.

Но, если ты хочешь поступить разумно, хочешь найти себе хорошаго мужа, то послушайся меня, старухи, которая любит тебя более всего на свете, больше, чем ты думаешь,—не обраш,ай вниманияна простых женихов, а выбери себе в мужья Вертумна. За него я ручаюсь; он сам себя не знает так хорошо, какъя его. Вертумн не бродить там и сям, с места на место, но живет на людных местах. Он не влюбиться во всякую встречную, как большая часть женихов: ты будешь первою и последнею его любовью, тебе одной отдаст он свою жизнь. Не забудь, зто Вертумн молод и красив от природы, что он умеет ловко принимать всевозможные виды, превращаться в то, во что ему велят, только прикажи ему. Разве оба вы любите не одно и тоже? Разве не Вертумну достаются зачатки твоих нлодов, разве не любо ему держать в руке твоих прпношеыий?

Но онъуж пе хочет снятых с дерева плодов, не хочет спелых овощей—он хочет только обладать тобою. Сжалься над.июбленны.м, верь, моими устами умоляет он тебя, как будто сам присутствует здесь. Бойся богов - мстителей: страшно карает жестокосердных Идалия, злопамятна и Рамнузия. Чтобы тебе сильней бояться их, я раскажу тебе случай, нзвестный всему Кипру—много привелось мне.

узнать на старости лет—быть может, скорее смягчится твое сердце, СЕорее сжалится ты надо шною. Какой-то простолюдин, Ифпс, увидел одну девушку старинного рода, Анаксарету, в жилах которой текла благородная кровь Тевкра, увпдел н без ума влюбился в нее. Долго боролся Ифпс со своею страстью, но когда не мог совладать с нею, то пошел с поникшей головой к дому Анаксареты. Только её кормилице открылся несчастный Ифвс в своей любви и умолял ее не быть бессердечной к нему хоть ради своей питомицн. Ифис старался задобрить Еаждаго из многочисленной дворни, жарко проснл пх услуги, в нередЕО они носили к Анаксарете его любовныя записки; сам-же Ифис вешал на дверях я;илища девы венки, орошенные слезами, с грустью ложился на каменном пороге, осыпая бранью ненавистный запор.

Но Анаксарета была суровее моря, вздымающего свои волны при закате Козлов, тверже железа, которое плавят на Норике, недвпжней скалы, еще не тронутой с места. Не обращает дева внимания на Ипса, смеется над ним. Но, оскорбляя юношу дерзкими поступками, неумолимая Анаксарета гордо говорит с ним, лишает влюбленного всякой надежды. Не вынес Ифис невыразимых мучений, стал иред дверьми дома девы и сказал в иоследний раз: «ти победала, Анаксарета, я не буду более надоедать тебе. Веселись, призывай Пеана, лавровым венком увенчан свою красивую головку. Ты победила, и я умираю охотно. Радуйся-;ке, железное сердце! Конечно, ты должна будешь хоть за что нибудь похвалить меня: найдется, чем я был тебе приятель, признайсяже, что я угодил тебе... Но помни, что только со смертью перестану я любить тебя, что я разом лишусь двух жизней.

Неот другнх услышишь ты о моей смерти: я сам— не сомневайся—явлюсь к тебе, ти въявь увидишь меня, увилгу и я, как тыостановпгаь свои холодные взорн на моем труие. Боги, если только вы видите дела людей, то отомстите

за меня, сдедайте»,—больше ни о чем не мог молить Ифис— «чтобы долго помнили обо мне, пусть года моей угасшей жизни достанутся славе!» Так говорил юноша. Поднял он свои наполненные слезами глаза и бледные руки к той двери, которую так часто украшал венками, и сделал на косяке петлю. «Таишх венков захотела ты, безсердечпая, преступная дева?« говорпл несчастный, обернулся лицем к Анаксарете и повис в петле. От судорожных ударов двери издали какой-то жалобный, надрывающий душузвук. Наконец опе отворились и открыли в чем дело. Вскрикнули слуги Анаксарети, вынули Ифиса из иетлп, но ничто не помогло, и они принесли труи юноши в дом его матери— отец Ифиса умер раньше. Прижала мать к своей груди похолодевшее тело сына и горько заплакала по нем, как мать. Все обряды исполнила несчастная и в слезах понесла по городу погребальном одре посиневшее тело Офиса, чтобы сжечь его на костре.

Случилось так, что печальной процессии пришлось идти мимо дома Анаксареты. Услыхала дева горькия рыдания,— так уж устроил бог - мститель—тронулась ими и свазала: «разве иосмотреть на такия похороны». Анаксарета пошла в верхний этаж дома, где были раскрыты окна. Но, едва она увидела Ифпса, лежавшего на погребальном одре, глаза у ней застыли, похолодело тело, иобдеднедо лице. Дева хотела было идти назад, но ноги словно приросли у ней, хотела отвернуться от печального зрелища и не могла. Сперва сердце Апаксаретн обратилось в камень, а иотом мало-по малу и все тело. Не думай, что я лгу. в Саламине, в храме всевидящей Венеры, до спх иор еще стоит статуя Анаксареты. Вспомни-лие об этом, милая нимфа, полно тебе мучить влюб.иенпых, выходи-ка замуж.

Пусть весенпий мороз не иосредпт молоднм побегам твоиих яблоней, пусть буйный ветер не обобьет их цветов!» Но напрасно говорил это бог, прер.ргитпвшийся в старуху. Тогда он сбросил

сид с себя личину и снова стал юношей. Так прекрасен был он, как солнце, выглянувшее из застилавших его туч и засиявшее без помехи. Вертумн готовился употребить в дело насилие, но в этом не было нужды: пенилась нимфа красотою бога, взаимно влюбилась в него Помона. После Прока незаконно правпи Авзонией воинстленннй Амулий. Благодаря помощи внуков, отнятая царская власть досталась старому Нумитору. Во время праздника Паллий был основан Рим. Потом Ромулу пришлось вести войну с Тацием и другими вождями Сабпнян. Тарпея была заслуженно наказана за то, что провела поприятельа в крепость: она задохлась нод грудой набросанных на нее щитов. Потом граждане Кур молча, словно волки, бросились на сонных Римлян н устремилась к воротам. Ерепкн были их запоры, сделанные сыном Ильин. Однако самой дочери Сатурна удалось без шума отворить один из пях, сняв петли. Одна Венера слышала, как упали засовы.

Заперта-бн она ворота, если-б одному богу можно было уничтожить сделанное другим. Возле храма Яна струился холодный источник, посвященный авзонскиы наядам. Венера стала просить у них помощи. Не могли нимфы не исполнить справедливой просьбы богини: все воды их источника выступили из берегов. Но можно было еще пройти ЕЪ храму Яна с открытыми дверьми: иуп к нему еще не преграждала вода. Тогда нимфы наложили в источник множество желтой серии, дымящейся смолой наполнили его пустые жилы п зажгли их. Таким илп иным путем огонь проник в глубь источника, и его воды, которые холодом мог.ии-бы поспорить с ходом Альп, своей теплотой не уступплп даже огню. Обе двери храма Яна окружены были клубами пламени; то, чем надеялась овладеть суровые Сабиняне, в источнике нашло себе новую защиту. В это время войны Марса надевали на себя доспехи. Рому.и первый начал бой. Римская:№мля по

крылась рунами Сабинян и Римлян; в вровн зятя, в крови тестя обагрились мечи нечестивцев. Однако решено было кончить войну, не уничтожать в Конец друг друга. Таций стал править вместе с Ромулом. Убит бнд Таций, и ты, Ромул, стал мудро творить тогда суд п расправу над обоими народами. Снял Марс с головы своей шлем и стал говорить отцу богов и людей: «настало время, отец, наградить, как ты обещал мне, твоего достойнаго внука, воехатить его с земли и сделать богом: сильно, прочно римское государство, не нуждается оно в защитниках. Помню я, как некогда в совете богов ты лично говорил со мною, и я затаил в своем иамятлнвомъсердце твои иолния отеческой любви слова: «одного можно будет взять гебе на лазурное небо! Вспомни-же свои слова!> Кивнул головою Всемогущий, темными тучами скрыл он свод небесный, молниями устрашил мир.

ИИонял Градив, что это отец подает ему знак к обещанному похиидению Ромула: схватнл он свое копье, смело взошел на колесницу, дышло которой было обагрено кровью, ударом бича погнал коней и, высоко поднявшись на воздух, остановился на поросшей лесом вершине Палатинскаго холма. Марс похитил царственного сына Идти в то время, когда он творил суд над своими квиритами. В легком воздухе распустилось смертное тело Ромула, как плавится в нем свинцовая пуля, пущенная вз широкого отверстия пращи. Красивее стал Ромул; его статуя удостоена чести быть поставленною в красивых храмах. Такова она, каков бывает квинт, когда наденет он трабею. ЛИена Ромула оплакивала своего мужа, как умершего.

Тогда царственная Юнона велела Ириде сойти по радуге в жилище оспротелоии Герсплии и сказать ей: «не плачь, почтенная женщина, гордость латиискаго и сабинскаго племени: прежде ты била достойною супругою славнаго человека, теперь будешь женою Квпрпна. Если ты хочешь видеть своего мужа.