Книга четвёртая
Двери Мария. —Параи и Тизба,—Левкотоя.-Клития.—Сальмакида и Гермафродит,—Ино. —Кад«ън Гаржопия.—Персей.—Атлант.—Андромеда, Алкитоя, дочь Миния, пе только не думает принимать участия в празднествах в честь Вакха, но в безразеудстве своемь до сих пор не ыризнает этого бога сином Юяиера; одного сь нею мнения и нечеставыя её сестры.
приказывает справлять празднество: кончать свои работы рабыням а их госпожам, кожею прикрыть грудь, снять повязки с головы венками украсить волосы, в руки-же взять зеленеющие тирсы. «Сильно разгневается бог, если оскорбят его», говорили жрецы. Повинуются жены и девы: не окончив, бросают оие свою работу—тканье и пряжу, молятся Вакху, называя его Бромием, Лиеем, возродившимся нз огня, одннм, у котораго было две матери; к этим прозвпщам прибавляют идругия — Нвзей, юный Тионей, Ленев, насадитель веселящаго душу винограда, Никтелейский и Элелейскии отец, Якх, Эван; много и других имен ижеешь ты, Лнбер, у народов Греции. Вечно молод ты, вечно мальчик, красавцем взираешь на землю с высокого неба, девственно лице твое, когда ты оказываешься без рогов. До пределов знойной Индин, до истоков Ганга, подвластен тебе Восток.
Ты, досточтпмнй, наказываешь святотатцев Пентея и секироноснаго Ликурга, заставляешь Тирренцов броситься в море. Разукрашенными вожжаыи правишь ты двумя красивыми рысями, вакханки, сатиры еопровождают тебя и тот пьяный старик—Сиден, который, пошатываясь иилп опирается на палку, или же нетвердо сиднт на ленивом осле. Где бы ни шел ты, Вакх, везде раздаются крики юношей и жен, извлекаемые руками звуки тимпанов, звучат взрывы трубы н с длинными отверстиями флейты. «Будь добр и мплостпв к нам!> так взывают к Вакху Исмениды и, согласно повелению, украшаютъего свяш,енные алтари. Одни дочери Миния не справляют праздника: молча работают оне: прядут шерсть, усердно ткутънавере тенах, смотрят тканье рабынь, велят и им усерднее работать.
«Когда другиа женш,пны: бросают свои работы, во ыножестве стекаются исполнять глупые обряды, мы станем подражать благой богипе Палладе, облегчим разными разсказами нашу полезную работу; коротая время, будем поочередно что нпбудь разсказывать друг другу», говорпт одна пз до
чирей Мания, спуская нитку с красивого пальчика. Согласны сестры велят ей начать рассказывать первою. Размышляет царевна, о чем бы начать ей свой разеказ,—много их знала она. Не решается Алкитоя, о тебе ли новедать, Вавилон янка Деркета,над которою,говорят,сжалились боги озер Палестины, когда изменплся её образ, чешуею покрылось тело, или лучше о твоей дочери, которая превратилась в птицу и в белом дворце провела последние годы своей жизни; ила о том, как одна наяда свопм пением и силою волшебных трав обращала юношей в немыхърыб, пока сама Н0 подверглась той же участи; о том ли, как одно дерево, приносившее плоды белаго цвета, было обрызгано кровью и приносит теперь темные. 0 5 ъ этом хочет рассказать дочь Миния, такъкак рассказ тот не бил общеизвестен.
Суча шерстяныя нити, она начинает таким образом: «Говорят, что в сдавном городе Вавплоне, который Семирамида окружила кирпичного стеною, жили не подалеку друг от друга Пир ам и Тизба,—один прекраснейшии из юношей, другая же прелестнепшая из всех дев Востока. Соседство послужило первым шагом к их сближению; слетами увеличилась п их любовь. И вступили бы Пирам с Тпзбою в законный брак, но родители не позволили пм; одного не ииои'ди они запретить пм — взаимно любить друг друга. Когда никого не было, влюбленные переговаривались между собою илп Киванием го.иеговы, или знаками, п, чеи более таили они любовь свою, тем сильнее она разгоралась в них. Б стене, смежной обоим домам, была небольшая трещина, образовавшаяся еще при постройке.
Много лет никто пе замечал этой трещины, но чего не заметит любовь! вы первые, влюбленные, заметили ее и стали через нее переговариваться; часто ше потом говорили вы друг другу ласковыя речц. Много раз случалось Ппраму стоять с одной стороны стены, Тизбе с другой; тогда, поочередно переговариваясь,онп говорили: «ревнивая стена, зачем мешаешь ты влюбленпыи? что стоило бы
тебе позволить нам быть вместе; по крайней мере раскрылась бы ты хоть для поцелуев! Но мы благодарны[: признаться, тебе обязаны тем, что можем хоть дружески переговариваться между собою». Так говорили влюбленные со своих мест; к ночи простились они; каждый поделовал ( 8 0 ( свою сторону стены, но поцелуи не достигли другой стороны. Заря следующего дня разогнала звезды ночи, солнце высушило своими лучами покрытую росой траву, и Пирам и Тисба пришли на обычное свое место. Тихим шеиотом стали они сперва горько жаловаться на свою судьбу, нотом решились попытать счастья, обмануть страну и выйти тайком ночью, из городских ворот; выйдя же из дому, уйти за город, а чтобы не блуждать по широкому полю, сойтись у гробницы Нина и скрыться под тенью дерева, высокой, обильной белоснежными плодами и росшей вблизи прохладнаго источника шелковицы. На этом и порешили влюбленные.
Было поздно: солнце стало закатываться, погружаться в море; из его же вод поднялась и ночь. Ночью Изба осторожно отворила двери своего дома, вышла незаметно от родимых, прикрыла свое лицо, пришла к гробнице н по условию села под деревом: смелою сделала ее любовь. Но вот к этому месту подходит львица утолить жажду водою находившегося вблизи источника; дымится у ней пасть, обрызганная кровью только что убитых быков. Издали, при свете месяца, заметила зверя Вавилонянка Тисба ивъиспуге убежала в темную пещеру; на бегу у Избы свалилась со спины одежда. Когда свирепая львица вволю напилась воды, то пошла в лес. На пути она наткнулась на тонкия одежды Девушки и разорвала нх свое» окровавленною пастью. Позднее Избы вышел Пирам. Ясно увидел он наглубо ьом песке следы зверя и побледнел всем лицом.
Когда «е нашел он и окровавленную одежду девушкп, то воскликиул: <цусть же в одну ночь умрут двое вдюбленных, хотя Тязбе нужнее было бы жить, чем мне. На моей душе
грех: яшгубид тебя бедную, видел ночью придти в опасное место и не поспел туда первым. Львы, сколько вас ни обитает под тою скалою, все вы растерзайте мое тело, без сожаления пожрите мое преступное сердце! Но дожидаться смерти можех только трусъ»... ц Пирам подымает одежду Тпзбы, несет ее под тень дерева, на условленное место. Слезами и поцелуями покрыл юноша знакомую ему одежду и восклнкнул: « обагрись - же теперь ты и моей кровью!» п с этнмп словами он вонзпл себе в жпвот тот меч, которым он был опоясан, а умирая, быстро вырвал его вз дымившейся раны. Навзничь лежал Пирам; высоко хлынула его кровь. С такам же шумом бьет вверх из узкого отверстия, рассекая воздух, тонкая струя воды, когда лопается свинцовая труба водопровода. Забрызганы были кровью юноши свесившиеся плоды шелковицы н потемнели они; орошенный же кровью корень дерева окрасил их в пурпурный цвет.
Но вот, чтобы не обмануть милого, возвращается назад еще не успокоившаяся от страха Тизба; глазами и сердцем ищет она юношу, желая поведатьПпраыу, какой опасности избежала она. Хоть п знакома Тебе местность, знаком и вид дерева, однако не знает она, что за цвет его плодов, Сомневается девушка, то ли это дерево? В то время, как раздумывает об этом Изба, с ужасом замечает она, что чье-то тело бьется на окровавленной земле. Назад отскочила девушка; бледнее воска сталоея лице, задрожала она подобно морю, которое словно дрожит, когда легкий ветерок зарябит его поверхность. Но, лишь только узнала Тпзба предмет своей любви, то в сильной скорби ударила себя в незаслужиБШую того грудь, распустила на себе волосы п, обнав тело милаго, наполнила слезами его раны, слезы смешала с кровью, «ИИпрамъ», воскликнула она, крецкоцелуя холодеющее тело юноши, лчто отняло тебя у меня?!
Ответь, Пирам, тебя зовет твоя дорогая Тизба, услышь ее, открой
свои смежившияся очи!» И при имени Тисби с трудом открыл Пирам свои очи, уже сковываемые смертью, и снова закрыл их, увидя свою милую. Когда же узнала Тизба свою одежду н заметида, что в ножнах П ирама нет меча, то воскликнула: «несчастный, из за любви ко мне умер ты, сам на себя надожии ты руки, нону меня есть рука, твердая на одно, есть и любовь: придаст она мне мужества убить себя. Вслед за тобою, Пирам, умру и я, пусть скажут, что вз за меня бедной и со мною умер ты. Только смерть могла разлучить меня с тобою, но теперь она соединит нас. Вы же, несчастные родители, похороните в одной могиле тех, которых соединила верная любовь и смерть. А ты, дерево, своими ветвями осеняющее теперь одного несчастного, скоро осенпшь двух. Напоминай о нашей смерти: пусть плоды твои будут вечно печального, темного цвета, пусть напоминают они о смерти нас обоих!
С этими словами глубоко в грудь себе вонзила Тизба меч Пирама, меч, еще дымившийся его кровью. Тронули мольбы девушки и богов, и родителей: темнаго цвета бывает зрелый плод шелковицы н в одной урне с Пирамом покоится прах Тизбы». Кончила свой рассказ дочь Миния. Было около полудня, когда начала говорить Левкотоя. Её рассказ стали слушать. Однажды влюбился тот богъ», говорила Левкотоя, «который управляет движепием всех небесных светид: я разскажу, в кого влюбилось Солнце. Говорят, будто бог первый заметил преступную связь Венеры с Марсом: бог Солнце видит все раньше других. Не по сердцу пришлась ему эта проделка, и бог тайЕОм разсказал о ней мужу Венеры—Вулкану про её связь, показал даже и то место, где было дело. Упал тот духом; выпал у него из правой руки кузнечный молот. Тотчас стал Вулкан ковать из меди цепи, стен и петли до того тонкие, что нельзя было заметить пх глазами.
Никакие нити, спускающаяся с потолка паутина не могли быть сравнены по тонкости с этою
работою. Так сделал Вулкан сете, так дивно сработал их, что пх можно было поднять без малейшего усилия. Незаметно бог окружил сегямн свою постель. Лишь только легли вместе супруга Вулкана и её соблазнитель, сет крепко прижали обоих их среди жарких объятий. Вдруг лемносский бог растворил украшенный слонового костью двери спальни и впустил туда небожителей. В некрасивом положении лежали вместе Марсъи Венера, и никто из могучих богов не хотел подвергнуться такому позору. Рассмеялись небожители; долго любили все они толковать об этом на небе. Достойно наказала Киферия доносчика; в свою очередь заставила сильно страдать от любви того, кто открыл её тайную связь. Но что теперь тебе, сын Гипериона, твое красивое лицо, светлые очи?
— ведБ самого тебя, изсушивающаго всю землю своими лучами, изсушает горячая любовь; на весь ыир должен ты взирать своими очами, а смотришь на одну лишь девушку — Леввотою. То раньше времени восход ишь ты на востоке, то позже обнишовепнаго погружаешься в воды; любуясь Леакотой, более длиннымп делаешь ты зимние дни; иногда затмеваешьса ты,—страдания сердца влияют на твой свет,—и своими затмениями ужасаешь людсвия сердца. Не от того бледнеешь ты, что тебя закрыла луна, более близкая к земле, чем ты, от любви переменился цвет твоего лица. Одну Левкотою любишь ты. Солнце; и не обращаешь внимания нн на Родосянку Климену, ни на красавицу-мать эйской Кирки, ни на Клитию, презираешь и ее, хоть она и добивалась твоей любви, тяжко страдала от нея в это самое время. Многих заставила забыть Левкотоя, дочь Эвриномы, самой красивой женщины из производя;аго мало народа.
Когда выросла дочь, то "превзошла красотою свою известную красавицу мать. Отец Левкотои—Орхам блл седьмым царем ахемепийских городов и вел свой ди евний род от Беда. В Гесперия, не далеко от земной оси,
пасутся кони Солнца; амброзию едят они вместо травы, амврозиею питают п подкрепляют свое тело, уставшее от дневных работ. Покуда кони щипали траву на тучных пастбищах, день сменился ночью. В это время бог Солнца вошел в покои своей возлюбленной и принял вид Евриномы, матери Левкотои. Видит Солнце, что Левкотоя, окруженная двенадцатью рабынями, быстро прядетънрн огне. Нежнаямать поцеловала свою дорогую дочь и сказала ей: «у меня есть до тебя тайна,—выйдите, рабыни, дайте матери возможность переговорить с дочерью на-едине!» Рабыни повиновались. Бог остался в спальне одпн и стал говорить Левкотое: «я тот, кто делпт на части длинный год, кто все видит и кого видит вся земля, я очи мира. Верь мне—я люблю тебя!» Робеет девушка, от страха опустились у ней руки, выпала прялка и веретено. Но даже и выражение страха шло к Левкотое.
Не мог дольше удерживаться бог Солнца: принял он свой настоящий вид, стал обычным красавцем. Хоть и испугана была девушка, неожиданно увидя бога, но сдалась перед его красотою, безропотно покорилась василию. Позавидовала Левкотое Кдития, — и она страстно любила бога Солнца,—разозлилась на соперницу, разгласила о её преступной связи и обо всем разсказала отцу девушки. Ужаснулся Орхам, в гневе глубоко в землю зарыл он свою дочь, внсокийхолм из тяжелаго песку насыиал над нею, хоть и умоляла его Левкотоя, простирая рукп Е солнцу, п говорила: «против воли изнасилована я!> Разсыиад эгот холм свопмп лучами сын Гипериона, чтобы спасти тебя, зарытая дева, но уж не могла тн поднять своей головы,—раздавила ее тяжелая земля, мертва была ты. Говорят, будто ниразу после смерти Фаэтона не видел, чтоб так уныло светит.и правящий быстрыми конями бог Солнца.
Пробует бог, нельзя ли возвратить к жизни холодное тело с помощью своих лучей, но смерть противилась его напрасным усплиям. Тогда благовонным нектаром
ром умастило Солнце и тело Левкотои, нместо, где лежало оно, и в сильной скорби воскликнуло: «я все таки возьму тебя на небо, Левкотоя!» Быстро разложилось тело, умащенное божественным нектаром п оросило землю своим благоуханием; из земли-же мало-помалу поднялось своею вершиною лздоновое дерево, пробились его корни сквозь могильную насыпь. Не стал более посещать Клитий бог солнца: разлюбил он ее, хотя любовь могла-бы утешить его в скорби, заставить забыть про донос нимфы. И стала с того времени чахнуть девушка, так кав не отвечали на еа любовь. Опротивели Клитии еа подруги; днем и ночью обнаженною сидела она на земле, нод' открытым небом, с нечесанными и неубранными волосами. Девять дней не пила и не ела девушка, одною росою да слезами питалась она и не могла подняться с земли, а только смотрела на лик шедшаго по небу бога, на него вперяла свой взор.
Говорят, будто тело Клитии приросло к земле; бескровное, бледное от горести лице её обратилась в растение. Красный, о?ень нохожиа на фиалку, цветок сомкнул уста Клитии, но и превращенною девушка любит свое Солнце; к нему обращается она, хоть и удерживает ее корень». Кончила свой дивный рассказ дочь Миния, и все внимали ей. Одни не верят случившемуся, другие говорят, что это могут сделать истинные небожители, но не Вакх.
Когда смолкли сестры, оне стали просить разсказывать Алкптою.— «Не будуяразсказывать»,говорит она,просовывая челнок в нити натянутой основы, «-об нзвестных веем любовныхи) по.ождениах Дафнпса, пастуха на Иде, — как разсердилась на него за измену одна нимфа и обратила юношу в аамень,— так ревновали друг друга влюбленные, — ни о том, как, вопреки ирироде, изменялсяСптон то в мужчину, то в женщину; умолчу и о тебе, Кельма,—теперь алмаз ты, а когда-то была очень дружна с малюткою Юпитером; умолчу и
е Куретах, пропсшедших от ливня, о Крокусе вместе с Смилаком превращенных в маденьЕИй цветок,—прелестннм разсказом займу авас. «Как вы думаете, от чего это дурною славою лользуется источнпЕЪ Сальмакида, отчего не придают бодрости его води, а, если омить в них тело, разслабляют и обезсиливают его, — не всем известно из-за чего это, но все знают про свойство воды источника. У Меркурия и божественной Кнферии родился сын. В пещере горы Идывскор мили его наяды. По лицу мальчика можно было узнать, кто его отец и мать, по родителям-же получил он и свое имя. Лишь только Гермафродиту исполнилось пятнадцать лет, он покинул родня горы, ушел с нормилици Иды и стал бродить по глухим местам, радуясь нри виде неведомых рек, не чувствуя усталости из-за любознательности. Посети.и Гермафродит города Ликии и соседнюю с Ликиею Карию. В этой земле он увидел озеро с прозрачною до самого дна водою.
Не поросло оно болотным камышом, ни с пустой сердцевиной осокою, ни островерхим тростником;.чиста была его поверхность; словно живыи лугом, вечнозеленою травою окаймлены были его берега. В озере жила нимфа; не умела она охотиться, никогда не натягивала лука, не состязалась в беге,—одну ее из наяд не знала быстроногая Диана. Говорят, не раз говаривали нимфе её сестры: «Сальмакида, возьми либо копье, либо стрелы въкраси вом колчане,—развлекись на досуге хоть суровою охотою!» Но не брала нпмфа ни копья, ни врасиваго стрелоноснаго колчана,—не развлекалась ояанадосуге суровою охотою: то омывала нимфа в источнпке свое красивое тело, то чесала свои волосн гребнем, сделанным из киторскаго бука, то смотредась в воду, словно советуясь с нею, хороша-ли прическа, то, накинув па себя легкую одежду, ложилась на мягкую зелень, на нежпую траву и собирала цветы.
Раз, собирая цветы, нимфа увидела юного Гермафродита и влю
билась в него. Хоть и сильно хотела Салыиакнда подойти к юноше, но подошла не прежде, как оправилась, взглянула на свое платье; хороша была тогда плутовка.—«За бога готова я счесть тебя, красавиц-мальчпкъ», так начала потом Сальмакида свой разговор, «если ты бог, то наверное сам Купидон, если человеЕ, то счастливы твои родители, счастливь твой брат, вполне счастлива сестра, если только она есть у тебя, счастлива и питавшая тебя кормилица, но завпднее всех доля твоей супруги, если только ести. она у тебя, если осчастливил ты ее браком с тобою. Если женат ты, я буду любить тебя тайно, если пет, то выйду за тебя замужъ». С этими словами замолкла наяда. Стыдливо закраснелось лице юнаго Гермафродита, — не знал оя, в чем состоит любовь,—и шел к юноше стыдливый румянец.
Такого цвета было лице его, какой бывает у свесившихся с дерева яблоков, когда румянят пх лучи солнца; такою, вакою бывает крашеная слоновая кость или луна, когда ио-напрасну звучать помогаюш,ия при её затмении трубы. Не отстает Сальмакида: просить она хоть поцеловать ее, как сестру, п уже хочет обнять руками белую шею Гермафродита. «Отстань или я убегу, покину и тебя, и этоместо», говорить он. «Оставайся-же здесь если хочешь, прпшлец,> говорить, робея, нимфа. Притворилась она, будто ушла, а сама, оглядываясь, скрылась в глубине густого леса и пропала там на колени. Гермафродит, думая, что никто не подсматривает за нить на пустынном лугу, сталь сперва прохаживаться взад и вперед, потомь с плеском оиустил в воду следья своих ног. Понравилась юноше приятная прохлада воды, и он скоро снял со своего красивого тема тонкую одежду.
С удивлением смотрит теперь на Гермафродита Сальмакида: запылала в ней страсть при виде обпаженмаго тела. Сверкают глаза нимфы, как сверкает ииоставленвое против солнца зеркало, когда отражается в нем яркий круг небес
заго светла. С трудом сдерживается нимфа, через силу скрывает она свою радость, и то страстно желает обнять Гермафродита, то пытается подавить в себе безумную страсть, но напрасно. Ударил юноша по телу своими руками и быстро бросился в воду; черпая ее то одною, то другою красивою рукою, белеется он в чистой воде,"словно слоновой кости статуя, которую кто-лябо покрыл блестящею, подобно белоснежной лилип, краской. «Я победила, он мой!» восклицает наяда, далеко в сторону бросает свою одежду; кидается в глубину источника, держит борющагося Гермафродита и старается поцеловать его, обхватывая руками. Против воли юноши прижимается Салмакида к его груди и обнимает его то с одной стороны, то с другой. Наконец нимфа обвила Гермафродита,словно змея, которую держит в когтях и уносит в вышину царственная птица— орел.
На лету змея обвивает голову, хвост и широкие крылья птицы; точно так обхватывает высокие стволы деревьев плюпи,ъ, так схватывает в воде своего врага и полип: отовсюду выпускает он свои ш;упальцн. Непреклонен правнук Атланта: не хочет он доставить нимфе желанного удовольствия. А она жмется к юноше, жмется всем телои, словно хочет впиться в него.—«Как ты не борись, упрямецъ>, говорит Сальмакида, «а все-же не уйдешь от меня! О, боги, сделайте так, чтобы никогда не разлучалась ни я с Гермафродитом, ни он со мною>, И услышалп небожители её мольбу: слилось, соединилось тело нимфы с телом Гермафродита, и одно лице стало у нпх.
Если кому случалось видеть, как образуется кора у соединившихся п быстро растущ,пх вместе сучьев, то так же тесно слились БЪ объятии хела Гермафродита и нимфы; двойное лице стало у одного человека: нельзя назвать его нп женским, ни мужским, — и на то, и на другое похоже оно. Итак, когда увидел Гермафродит,что, войдя в чистый ИСТОЧНИК мужчиною, он вышел из него мужчиною только
на-половину, что ослабело его тело, то простер он руки к небу пвосЕликнул ъ, но уж не мужским голосом: «отец п мать, исполните просьбу своего двуименнаго сына: пусть всякий, вошедший в этот источяик мужчиною, выйдет из него полумужчиною, пусть внезапно ослабнет он, выкупавшись в его воде!> Тронуты были родители юноши, одобрили они речь своего двоевиднаго сына и дали источнику чудодейственную силу». Кончен рассказ, но все еще продолжают работать дочери Миния, с презрением относятся оне к богу Вакху, не чтут его празднествами.
Вдруг раздались глухие звуки невидимых тимианов, зазвучали флейты и изогнутыя, звучныя медныя трубы, разлилось благоухание мирры и шафрана, и — трудно поверить—стала зеленеть пряжа, в ветви зеленаго цлюш,а превратилась одежда девушек, часть её сделалась виноградными лозами; побегами стали недавния нити; ииетви винограда показываются из основы, и багрянец придает блеск его красивим гроздам. Был уже конец дня, наступало время, которое нельзя назвать ни днем, ни НОЧЬЮ: то сумерки, среднее время между днем и ночью. Вдруг затрясся дом Миния; казалось, будто в егокомнатах вспыхнули пропитанные маслом факелы и все осветили своим красноватым огнем. С воем ворвались в жилище призраки диких зверей. Стараясь укрыться от ослепительного блеска факелов, в ужасе заметались тогда сестры в наполненных дымом комнатах, избегая ослепигельнаго блеска факелов.
В то время, как дочери Миния ищут темнаго уголка, — перепонка растянула пх маленькие пальцы, небольшия крылья выросли у ннх на руках, а девушки не мсгуг заметить в темноте, как это лишились оне своего прежняго вида. Не приносят пользы крылья превращенном девам, хоть и просятся оне по чистому воздуху. Пытаясь говорить, слабые, сравнительно с величиною тела, звуки издают оне, словно жалуются на судьбу своим тихим шипе
нием; в жилых зданиях, не в лесах, обитают оне, ненавидят дневной свет: ночью летают оне и имя свое получили от позднего вечера. Все Фиванща стали тогда чтить бога Вакха. Ино, тетка ему по матери, повсюду начала рассказывать о необычайном могуществе юного бога. Изо всех дочерей Кадма одна Ино не испытывала еще до сих пор неприятностей ни от кого, кроме сестер. Заметила Юнона, что гордится дочь Кадма своими детьми от брака с Атамантом и тем, что она вскормила Вакха, Не стериела богиня.—<Мог-же сын моей соперницы превратить в рыб Меонийских корабельщиков, заставить их броситься в море-», разсуждает Юнона сама с собою, <мог-же родиться сын из растерзаннаго чрева матери, мог он недавно дать крылья трем дочерям Миния, а Юноне ничего нельзя делать, кроме того, что оплакивать свои неотмщенный обиды. Мне-ли не быть довольной, когда в одном этом и состоит военное могущество!..
Сам Вакх учит, что мне делать. Не грешно кой-чему научиться и от врага: ясно показал мне недавно бог смертью Пентея, до чего можно дойти в безумии, — отчего же и мне нельзя привести в изступление Ино. Пусть и с нею случится то же, что и с её родными!» Есть одна покатая дорога; угрюмый тис осеняет ее, по безмолвным местам ведет она к жилищу Смерти. Туманы поднимаются там из стоячих вод Стикса; постоянно нпсходят туда тени погребенных мертвецов. Холодного ужаса полно то беспредельное дикое место, и не знают тени новых умерших, где дорога, ведущая к городу смерти с мрачными чертогами страшнаго Дия. Тысячи ворот имеет обширный город, и отперты все они. Как море иринимает в себя реки всей земли, такъи то место—все души людей. Сколько-бы ни было в Аиде жителей,—никогда не будет оп тесен. Незаметно даже, как прибывает его население. Блуждают там безкровныя, без тела и костей, Превращения. 7
тени: одни из них занимаются торговлею, другие служат при дворе подземного царя, некоторыяС445) занимаются какими-нибудь ремеслами, подражая своей прежней жизни. И в такое-то место решается идти Юнона, дочь Сатурна: так сильна её ненависть, так разгневана богиня на Ино! Вышла Юнона из своих небесных чертогов и вошла в жилиш;е Смерти. Заскрипели его двери, когда подошло к ним божество; поднял Кербер свою тройную голову и трижды залаял. Зовет Юнона сестер, дочерей Ночи, суровых, неумолимых богинь. Перед дверьми крепко-запираемого подземелья сидели оне и вычесывали из своих волос ядовитых змей. Узнали Юнону Эвмениды даже среди непроницаемого мрака и встали. Тартаром зовется жилище богинь. Там Третий поставляет на терзание своё чрево, занимая своим телом девять десятин; там ты, Тантал, никон не можешь напиться воды; убегает и нависшее над тобою дерево.
Там учишься и ты, Сизиф: то вкатываешь ты в гору камень, то снова вниз катится он у тебя. Вертится там и ИЕСИЙ,—себя прееледует он и от себя же бежит. Без отдыху, черпают там понапрасну воду внучки Белла: она выливается у них. В наказание за убийство своих двоюродных братьев терпят оне эту казнь. Грозно взглянула дочь Сатурна на всех преступников. Сперва посмотрела она на ИЕСИЯ, ПОТОМЪ на Спзпфа. — «Почему из всех братьев один Сизнф осужден на вечное мучение», говорпт богиня, «между тем как гордец Атамант пышно живет в своем дворце, а не Атамант-ли всегда не чтид меня за-одно со своею супругою?» И Юнона объяснила Эвмеишдам, за что непавндпт она Атаманта, зачем пришла п в чем состоит её желание: жа;кдет богиня гпбелп всего рода Кадма, хочег она, чтобы Эвмениды заставили Атаманта совершитг, убийство, — в этом состояло желание Юаони.
Власть спою, обеицапия и п])осьби, все вместе, употребляет в дело богиня, подстрекая сестер. В ответ
на эту речь Тизифона закачала своими вечно всклокоченными, седыми волосами п откинула с лвца мешавших ей змей.—"Не говори много лишняго,—будет исполнена твоя просьба. Уйди из ненавистнаго для тебя царства теней, возвратись лучше на светлое небо», так говорить богине Эвменида. Веселую ушла Юнона. При входе богини в небесные свои чертоги, росою омыла ее Ирида, дочь Тавманта. Быстро схватила неумолимая Тнзвфона дымящийся кровью факел, надела плащ, красный от сочившейся сквозь него крови, опоясалась извивающейся змеею и вышла из своего жилища. Следом за нею идут Печаль, Страх, Трепет н наводящее ужас своим лицом Безумие. У дверей дворца Атамана Эвменида остановилась. Говорят, будто потряслось жилище Эолова сына; словно от испарений Овернского озера потемнел его двери. Солнце ушло с того места. Испугана была этими знамениями супруга Атамана, оробел и сам ои.
Хотят они бежать пз своего дворца, но не пустила их приносящее горе Эриния: села она у дверей и, протягивая свои обвития извивающимися змеяин руки, потрясала CBOQMH волосами. Зашевелились потревоженные змеи: одни из них расползлись по плечам, другие с шипением обвилась вокруг груди Тизифоны. Ядовитая слюна текла у змей, и оне вращали своим я:алом. Потом Тизифона вырвала из своих волос двух змей и кинула их своею гибельною рукою. Ползают змеи по груди Ино и Атаманта и навевают страшные мысли. Не кусают змеи тела, но чует сердце их ужасное соседство. И страшный жидкий яд взяла с собою Эвменида, пену из пасти Кербера, яд Ехидны; взяла и шаткое Сомпеиие, Забывчивость ослепленнаго ума, Порок и Слезы, Ярость и Кровожадность. Все это богиня истолкла вместе, развела свежею кровью и стала варить в котле, мешая зеленым стволом цикуты.
В то время, как Ипо пакам цепенеют от страха, Тиизпфона выливает на грудь
их страшный яд, и глубоко в сердце проникает оп. Тогда, стоя на одном месте, быстро замахала богиня своим факелом и скоро достигла того, что привела жертвы в бешенство сплою своего яда. Итог, исполнив приказание Юноны, победоносно возвратилась Эвменида в мрачное царство могучего Дия и сняла с себя взятую змею. Скоро сын Эола стал буйствовать среди своих иридворных.—«Эй друзья», кричпт Атамант, «разставляйте сети в этом лееу: здесь видел я львицу с двумя детенышами»! Ивъбезуыии, вак ( 5 и 5 ) дикии зверь, бежит онъза своею супругою, отрывает от материнской груди улыбающагося и протягивающаго свои рученки Леарха, два-трн раза, словно нращею, круяшт им но воздуху и без сострадания разбивает голову малютки о холодный камень. От моря-лн, пли от начинавшего действовать яда пришла в исступление п мать Леарха: завопила она в бездушии и побежала, распустив свои волосы.
Одною рукою несет Ино тебя, малютка Мелпкерт, и воскдицает: «эвое, Вакх!» Засмеялась Юнона при имени Вакха и воскликнула: «пусть-же поможет теперь тебе твой нитоиец!» Нависла над морем одна скала; в подошву её бьют волны; в том месте не дает она дождю вливаться в море. Вверх подымается вершина скалы п вдается далеко в открытое море. Сюда вбежала Ино—безумие придало ей силы—и без страха, вместе с сыном, бросилась в волны. Вспенилась вода от удара. Сжалилась Венера над незаслуженными страданиями своей внучки ц, ласкаясь к дяде, стала говорить ему: оНептун, властитель над морями-, ты, которому досталось второе царство носле неба,—хоть и многаго прошу яу тебя, но сжалься над моими родными,— видишь, они бросились в необъятное Ионийское море,—причисли их к подвластным тебе божествам.
Ведь хоть сколько-нибудь любят меня морские боги, если я некогда вышла из густой иены глубокого, величественного моря, от чего и дали
мне особое имя Греки!» Согласился Нептун исполнить просьбу Венеры: беземертннми сделал он Ино и её сына, дал им величавую наружность. Изменив наружность, бог даль им и новое имя: богом Палемоном назвад Нептун сына, Левкотоею—мать. Фиванки,спутник,цИно, первый гаметидя анне следы нот её на скале и шли по ним, насколько было можно. Не имея ни малепшаго сомнения в смерти Ино, оне, ломая руки, стали оплакивать судьбу семейства Кадма, рвали на себе волосы и, мало того, стали говорить, будто Юнона была через чур жестока в ненависти ЕЪ своей сонернице. Не вынесла богиня такой клеветы и воскликнула: «поступок мой с вами еапомнит о моей суровости (5о0)>. Сдержала свое слово богиня. аИ я брошусь в море вслед за царицею», говорить самая верная подруга Ино и хочет кинуться туда, но никуда не в состоянии она двинуться и крепко нриростает к скале.
Другая, желая бить себя в грудь, почувствовала, что неподвижны стали её вытянутые вперед руки. Одна, вак протянула ЕЪ водам моря свои руки, так и обратилась в камень. Даже и в таком виде протягивает она к морю свои руки. Можно было видеть, как у другой женщины, схватившийся за голову и рвавший на себе волосы, пальцы внезапно затвердел в волосах. В каком те лодвижении застигнута была каждая пз снутниц Ино, в таноы и превратилась в камень, но часть их превратилась въптиц,—даже до этот поры превращенныя Исмениды концем своих крыльев задевают морскую пучину. Не подозревает сын Агенора, что дочь его н малюткавнук стали морскими божествами. Убитый горем из-за ряда бедствий и чудесных явлений, которых случалось ему впдеть так много, основатель города Фив удалился из роднаго города, словно его преследоваи рок, тяготевший над этою землею, а не над ним самим.
Изнуренный долговременными скитанием, Кадм пришел со своею бездомною су
иругою в пределы Иллурии. Уже состарившись от бедствий и готов, Кадм с супругою начинает вспоминать о первых своих семейных несчастиях п говорить о своих подвигах. «Не был-лп кому-либо посвящен убитый моим копьем дракон, зубы котораго, зачаткп новых людей, я посеяд в землю по приезде своем из Сидона? Если боги ясно мстят в своем гневе за своего любимца, то молю их, пустьисам я обращусь в огромнаго дракона!» С этими словами Кадм стал извиваться, словно огромный драишн и чувствовать, что нарастает у него чешуя на загрубелой коже, а загорелое тело начинает пестреть лазуревыми пятнами. Ничком на грудь упал Кадм. Ноги его свело вместе, и оне стали постепенно удлиняться в кругловатый хвост.
Одне лишь руки остаются у Кадма.—«Подойди ко мне, жена, подойди, несчастная, и, пока можно, поцелуй меня, возьми мою руку, пока она еще рука, иона не весь я обратился в дракона», говорил Кадм, протягивая свои рупи, и слезы текли по его, еще человеческому, лицу. Хочет оп сказать еще что-нибудь, но внезапно раздваивается его язык, и неможет говорить сып Агенора. Сколько раз ни пытался он жаловаться на свою судьбу, все шипел: такой голос дан ему природой. Бьет рукою свою обнаженную грудь супруга Кадма и восклицает: «не изменяйся, Кадм, не принимай, весчаетБый, такого страшнаго вида! Кадм, в кого обратился ты? Где твои ноги, где плечи и руки, где красивая наружность, иде все это, говорю я? Зачем, небожители, не обратите вы и меня в дракона?» Так говорю.та она, а Кадм лпзал лице супруги, прижимался к милой ему груди, словно узнавал ее, обвивался вкруг нея и ласкался к знакомой гаее.
В ужас приходят все спутники Кадма, а супруга его гладит слизкую гаею увенчанного гребнем дракона. Вдруг пх является двое. Извиваясь, поползли драконы вместе, пока не скрылись в густой ближней рощице. И теперь не избегают они человека и не кусаются: помпят драиюпн, что прежде они были кроткими существами.
Но превращенный Кадм и его супруга, оба они, радовались, глядя на великого своего внука, которого чтила побежденная им Индия, славила в воздвпгнутых в честь его храмах Ахаия. Один лишь Акрисий, сын Абанта, происходивший от одного рода с Вакхом, не чтит его, не пускает в стены столицы Арголиды, употребляет против бога силу и не нризнает его сыном Юпитера. ДумаетъАкризий, что и Персей, которого Даная зачала от золотого дождя, тоже не сын Юпитера. Но скоро Акризию приходится распаиваться и в том, что оскорбил он бога, и в том, что не узнал своего внука,—так сильна справедливость. Один внук Акрисия принят в сонм богов, другой, рассекая чистый воздух своими шумящими крыльями, уносил страшный знак своей нобеды надъзмееволосым чудовищем. Когда Персей победителем пролетал над песчаною Ливийсвою пустыню, с головы Горгоны упало несколько капель крови.
Земля впитала ее в себя и превратила в пестрых змей. Оттого-то и кпшат Лпвия ядовитыми гадами. Из Ливии то туда, то сюда носится по неизмеримому пространству гонимый разными ветрами Персей. Подобно дождевой туче несется он и с высокого неба взирает на едва заметную землю, летит над всем миром. Трижды пришлось Персею увндеть созвездия северной Медведицн, трижды—клешни созвездия Скорпиона; то на запад уносит его, то на воеток. Уж прошел день, и Персей, боясь пускаться в путь ночью, остановился в Гесперии, царстве Атланта. Не много отдохнул Персей,—пока Люцифер не сменил блеска Авроры, а Аврора, в свою очередь, — дня. В Гесперии царствовал Атлант, сын Япета, превосходившим всех людей своим громадным ростом. Край земли находился под властью Атланта и то море, в воды которого уходят усталые кони Солнца; в это море упирается и вечернее небо.
Тысяча овец и столько же крупного скота паслось на лугах Атланта. Конца не было его владениям. Было у Атланта
одно дерево. Золотом блестели его молодые листья, золотня бнлн ветви, золотыя же и яблоки свешивались с них. — «•Другъ», говорить Персей Атланту, «если ты (G40) обращаешь Бнпмание на знатное происхождение, то знай, — я сын Юпитера; если дивишся подвпгам, то удивится моему, Я прошу у тебя гостеприимства и отдыха!> Вспомнил царь древнее дредсказание, данное ему парнасского Фемидов: «Атлант, придет время, когда отнимут у тебя золотое дерево. Этим подвигом прославит себя сын Юпитера!» Из боязни Атлант окружил свой плодовый сад Ерепкимп стенами и поручил охранять его свирепому дракону, не пускавшему в царство ни одного чужеземца. — «Ступай прочь'», говорить Атлант Персею, «а то нпсколько не помогут тебе твои вымышленные подвигп, ни отец твой Юпитер!» К угрозам Атлант присоединил и насилие: хочет оп выбросить Персея, который медлил п говорил то ласково, то грозно.
Слабее силою был Персей,—кто бы мог сравниться силою с Атлантом? «Так как ты ни во что не ставишь дружбу,00 мною, то получи за это награду», говорит Персей Атланту, сам оборачиваясь назад, а левою рукою показывая царю страшную голову Медузы. Как ни был велик Атлант, всетаки обратился оп в гору. Лесом стала его борода и волосы, в горный хребет превратились плечи и руки, прежняя голова стала горною вершиною, кости обратились в скалы. Тогда во все стороны разрослась гора и поднялась высоко в верх, — так постановили в н, боги, — и все небо со множеством звезд стало покоиться на плечах Атланта. Запер внук Гиппота ветры в их постоянное жнлйпие; высоко на небе взошел вестнпк дня Люцифер. Отдохнувший Персей привязал крылья к обеим своим ногам, опоясался кривым мечом и стал рассекать своими санда.идеями чистый воздух.
Оставил Персей назади бесчисленные племена и народы Эфиопии и прибыл в царство
Кефея. Здесь Амион велел невинной Андромеде пострадать за гордые речи её матери. Правнук Абанта увидел, что руки Андромеды прикованы к крепкой свале. Любовь незаметно овладела его сердцем. Остановился Персей, пораженный дивной красотою Анжромедкг, почти забил махать по воздуху своими крыльями. Если бы легкий ветерок не шевелил волосами девы и из глаз не текли-бы горячие слезы, ее можно было-бы принять за мраморную статую. Когда остановился Персей, то сказал: «пе такнх уз достойна ты, но тех, которыми соединяются между собою любдщие. Ответь на мой вопрос, как зовут тебя и твою родину и за что скована ты?» Сперва Андромеда молчала, нескела-заговорить с мужчиною. Стыдливо закрыла-би руками она свое лице, еслиб не была прикована. Лишь обильныя слезы могла проливать Андромеда.
Спльнеестал настаивать Персей, и Андромеда сказала ему, как зовут ее, её родину и как гордилась мать паревяы своею красотою. Не успела еще всего рассказать дева, как зашумели волны, из необъятного моря вышло чудовище и поплыла, рассекая грудью широкую пучину. Вскрикнула дева. К ней подошел убитый горем отец и мать. Оба несчастны они, но более заслужили несчастье, чем их дочь. Не помощь принесли родители Андромеды, но идущий к делу плач и рыдания. Родители прильнули к скованной дочери. — «Много времени останется вам для плача, мало—для подания помощи», вдруг говорить чужеземец. «Если буду просить руки Андромеды я, Персей, сын Юпитера а той заключенной, которая стала беременной от Юиитера, принявшаго вид драгоценяаго золота, Персей, убивший змееволосую Горгону, дерзнувший на быстрых крыльях лететь высоко по воздуху,—то, конечно, меня пред всеми предпочтете вы имегь своим зятем.
К столь большим подвигам я попытаюсь прибавить и услугу. Я прошу руки вапгей дочери в награду за свое мужество, если только будут благосклонны ко мне боги!»
Соглашаются на предложение Персея родители Андромеды—да и ВТО стал бы медлить в этом случае?—умоляют его спасти дочь, сверх того в приданое обещают дать и свое царство. Но вот, словно быстрый корабль, бороздяш,ий воду своим острым носом и приводимый в движение руками вспотевшнх гребцов,—так разсевает чудовище волны папором своей груди. На такое расстояние было оно от скалы, сколько может пролететь по воздуху нуля, пущенная из балеарской пращи. Вдруг юноша поднялся высоко на воздух. Яростно бросилось чудовище, увидя на поверхности моря тень человека. Как орел, птица Юпитера, увидя на поле змею, греющуюся насолнце свою синеватую спину, налетает на нее сзади, чтобы пресмыкающееся не повернуло своей страшной головы: так же быстро пролетел по воздуху и Персей. Сдавил он спину чудовища, до кривой рукоятки вонзил внук Инаха свой меч в правое плечо разъяренного зверя.
Тяжело раненое чудовище то взлетает высоко на воздух, то скрывается под водою, то бросается в сторону, словно дикий вепрь, котораго пугает своим лаем свора собак. С помощью своих быстрых крыльев Персей спасается от настойчивых нападений. Во всякое незащищенное место поражает он чудовище своим кривым мечом: то в спину, покрытую пустыми раковинами, то в бок, в ребра, то в то место, где оканчивается ТОНЕИЙ хвост, похожии на рыбий. Воду вместе с красною кровью изрыгает чудовище из своей пасти. Смоклп крылья Персея, отяжелели от брызгов. Не смеет герой более надеяться на пропитанный водою сандалии. Вдруг он увидел скалу, которая при тихой погоде выдавалась из воды своею верхушкою, а в бурю покрывалась водою, и стал на нее. Придерживаясь левою рукою за верхушку скалы, три или четыре раза снова вонзил Персей свой меч во внутренности чудовища.
Крпк одобрения огласил берег п высокие чертоги небожителей. Ликуют Кассиопа п отец Андромеды,
Кефей. Приветствуют они своего зятя, называя его защитником их семейства, спасителем дочери. Освобождена от оков дева, уходит она, награда и виновница подвига. Зачерпнул Персеи воды п умыл свои победоносные руки. Чтобы на твердом ПЕСКЕ не повредилась змееносная голова Медузы, ОБЪ устлал землю листьями, набросал наних морских водорослей и иоложил голову дочери Форкина. Молодая водоросли, еще не завядшие, благодаря наполненной водою сердцевине, получили от прикосновения с чудовищем новое свойство: затвердели оне, необычайно тверды стали их ВЕТЕИ и листья. На многих ветках испытывают морские нимфы то чудное свойство; забавляясь, окраинивают оае траву и спешат разбросать по воде её сЬмена. И до сих пор тем же свойство от природы обладают кораллы: твердеют от прикосновения с воздухом. В камень обращается над водою то, что в ней было травою.
Трем небожителям столько же и жертвенников из дерна воздвиг Персей. Левый посвятил ов Меркурию, правый тебе, воинственная дева,среднип —Юпитеру. Корову припес Персей в жертву Миаерве, тельца—крылатому Меркурию, быка—тебе, могущественнейипий из богов. Вскоре без приданого женился Персей на Андромеде, награде за свой славный подвиг. Брачными светнльникамп потрясают Гименей и Амур; щедро подбрасывают в огонь благовония; венЕИ свешиваются с потолка, и то раздаются звуки лиры и флейты, то звуки несни,—ясные знаки шумнаго весе.ииья. Растворяются все двери, и открываются блистающие золотом чертоги; красивыми рядами выходят на богатый царский пир кефенские вельможи. Когда кончился пир и развеселились сердца от дара щедрого Вакха, Липкий стал рассказывать об образе яшзнп н местных обычаях, о нравах н храбрости жителей.
Кончил он и свазал: «теперь я прошу тебя, отважный Персей, разсказать о том, как отважно и ловко съумел ты достать голову змееволосои Горгоны.
Потомок Агенора стал рассказывать, что вблизи холодного Океана есть одно место, недоступное благодаря своей огромной и крепкой ограде. Внутри этой ограды жили родные сестры, дочери Фокина, имевшие лишьодин глаз. Когда сестры передавали его другу другу, Персей ЛОВКО, незаметно схитрил: поставил и взял его в руку. По очень глухим местностям и поросшим частно лесом Крутым утесам достиг, Персей жилища Горгоны. Всюду по полям и дорогам видел он людей и зверей, превратившихся в камень нри воде Медузы. Однако сам Персей впдел лице страшной Медузы: отражалось оно в медном щите, который он носил на левой руке. Когда глубоко заснула змееволосая Медуза, Персей отрубил от туловища голову чудовища. Из крови матери родилась быстрокрылый Пегас и брат его Хризаор.
Рассказал Персей и о действительных своих опасностях во время долгого путешествия, рассказал потом, какие моря и земли впдел он с вышины, какия созвездия задевал своими быстрыми крыльями. Вдруг, сверх ожидания, Персей умолк. Один из вельмож начинает спрашивать героя, отчего это Медуза, одна из всех сестер, имеет волоса со змеями? «Ты спрашиваешь о том, о чем стоит разеказать», говорнт гость, «то слушай-же. Красавица Медуза была завидным предметом надежды для многих искателей её руки. Всего же Красивее была у ней волосы. Говорят, будто властитель моря обезчестпл Медузу в храме Минервы. Отвернулась дочь Юпитера, эгидою закрыла свое непорочное лице и в наказание превратила волосы Горгоны в отвратительных змей. И до сих пор богиня носить на груди сотворенных ею змей, чтобы разсеевать объятых ужасом враговъ».