Книга третья

Кадгь,—Актеоп,—Сеаела,—Тщиезий,—Нардисс щики—ПентеА. и Эхо,—Вакх н Уже бог, спяв с себя впд мнимаго быка, открылся, кто он, и был на дпктейскпхъравнинах, когда отец Евро

пы, ничего не зная отом, приказал Кадму отыскивать свою похищенную дочь. Еели-бы Кадм не нажел Европы, Агенор велед ему в наказание не возвращаться на родину,—в одном и том же случае отец н нежен, и суров. Исходнв весь земной шар,—ведь ЕТО может разгадать проделки Юпитера — изгнанный сын Агенора старался быть дальше от родины,—страшися ои ощовскаго гяева. С мольбою вопрошает Кадму оракул Феба, в какой земле ему можно было бы поселиться? И получает он ответ: «норова попадется тебе на безлюдном поле», И-оворит Феб, «никогда не носившая ярма, не бывавшая въкривом плуге: иди, куда нойдет она, а где ляжет на траву, там построй город, страну-же ту назови Беотией»! Едва успел выйти Кадм из кастальской пещеры, как увидел медленно, без пастуха идущую корову; никаких следов ярма не было у ней на шее. Быстро падет Кадм за коровою и тихо молится путеводителю-Фебу.

Уж перешел Кадм в бродъКефис плуга Панамы, как корова остановилась, подняла к небу свою красивую с большими рогами голову, замычала, посмотрела на следовавших за нею людей и легла на мягкую траву. Поблагодарил Кадм Феба, иоцеловал чуждую для него землю, приветствовал неведомые горы и поля. Желая принести жертву Юпитеру, он велел своим спутникам идти п зачерпнуть воды из журчащего источника. Возвышался там дремучий, девственный лес; в глубине его была пещера, обросииая густою травою п кустарником. От скатывавшихся в одно место камней в пещере образовался низкий свод; там бид обильный водою ключ. В пещере жил дракон Марса, украшенный золотистым гребнем; огнем блестели его глаза, ядом пропитано было все тело; три языка высовывались у дракона, тропным рядом торчали его зубы. Когда вошли в тот (З 'О лес несчастные фпнпкияне, когда раздался диск от опущенных в воду

кувшипов,—черный дракон высунул свою голову из глубины пещеры п страшно зашипел. Выпали кувшины пз руЕЪ Фиеикилн, побледнел онц, внезапный страх оковывает ях испуганные члены. Быстро изгибает дракон в круге свою чешуйчатую спину, подпрыгивая, извивается в громадную дугу; легко приподнявшись на воздух более, чем на половину, ои осматрпвает весь лес. Если принять во внимание все тело дракона, то оно заняло-бы то пространство, которое отделяет друг от друга две Медведпцн. Быстро бросилсл дракон на Финикиян; — а они то хот ят заш;пщаться бывшим при них оружием, то бежать, но от страха не могли сделать ни того, ни другаго — и одних умертвил он своии жалом, других задушил, третьих — умертвил своим смертоносным, ядовитым дыханьем. Уж высоко стояло на тебе солнце, короче стали тени. Удивился сын Агенора, отчего это иейдут его спутники, и пошел искать их.

Прикрылся Кадм львиною шкурою, захватил и свое оружие—копье с блестящим железиым накопечником и дротик, но мужество Кадма было надежнее всякаго оружия. Когда Кадм вошел в лес, увидел безлсизпенныя тела сдутников, а над ними иобедителя, врага огромной величины, облизывавшаго окровавленным языком ужасг.ия раны, тосказал: «иди отомии,уяза вашу смерть, верные друзья, или последую за вами!» С этими словами поднял Кадм правою рукою огромный камень и бросил его с большим усилием в дракона. Бысокиа стены с грозными башнямп ииотряслпсь-бы от этого удара, а дракон остался невредиим, лишь чешуя да крепЕая черная кожа защитили его, словно броня,—кожею отразил он сильный удпр. Но не сладила та же твердость с коиьем,—вонзившись в средиFiy медленно изгибавшейся спины, оно остановилось: всеострие его вошло во внутреиности. Рассвирепел дракон от боли, поворотил он назад свою голову и, уви

дев рану, начал кусать крепкое копье. Раскачивая его с большими усилиями во все стороны, дракон едва вырвал его из спины, но наконечник остался во внутренностях. Когда обычный гнев дракона увеличился от новой раны, то вздулась у него шея, наполнившись ядом, беловатою неною покрылась ядовитая пасть; царапая землю, шумит дракон своею чешуею, а смертоносным свониуи дыханием, выходящим из страшной пасти, заражает и без того испорченный воздух. Извиваясь, свертывается дракон то в огромный клубоЕ, то поднимается прямее длиняаго бревна, теперь Я!е со страшною яростью, как вздувшиися от дождей поток, бросается он на Кадма, грудью своею валит мешающия ему деревья. Сын Агенора уклоняется немного в сторону, львиною шкурою прокрывается от нападения и, выставив вперед копье, сдерлшвает сильную пасть чудовища. Бесится дракон, понапрасну наносит он удары крепкому копью, на острие его ломает зубы.

Уж начала течь кровь пз ядовитой пасти и своими брызгами оросила зелёную траву, но легка была рана дракона, такъкак он успел уклониться от удара, откидывад назад свою раненую шею. Подаваясь же назад дракон не давал себя поранить и не позволял больше нападать до тех пор, пока сып Агенора не вонзал ему в горло копья. Кадм продолжил погружать его; уйти дракону номелиал дуб, п вместе с дубом пронзил син Агенора горло дракону. Погнулось дерево от тяжел аготела дракона и затрещало, когда он начал пзо всейсплы бить его концом своего хвоста.

В то время, как победптедь смотрел на огроынаго убптаго врага, внезапно раздался голос; нельзя было ясно разобрать, откуда был он, но Кадм услышал: «сын Агенора, что ты смотришь на убптаго дракона?—И ты превратишься в дракона!» Долго в ужасе стоял Кадм; растерявшись в мыслях, он вместе с тем переменился (ИОО)ив лице; дыбом встали его волосы от холоднаго ужаса.

Во'г предстала покровительница героя — Паллада. Спустившись с неба на землю, она велела Кадму зарыть в спаханную землю зубы дракона. Повинуется Кадм:проводит он плугом глубокую борозду и, согласно повелению, сеет по земле зубы, семена смертных. Тогда, трудно поверить, задвигались глыбы земли, из борозд показались сперва острия копий, потом шлемы, кивавшие красивою своею верхушкою, далее стали видны плечи, грудь и вооруженныя копьями руки; увеличивается толпа щптоносных мужей. Так в театре, при представлениях во время праздников, когда поднимают занавесь, обыЕНовенно показываются фигуры; сперва становятся видны их лица, мало-по-маду и остальное; тпхо поднявшись, оне делаются видны все и становятся в глубине сцены. Испугался Кадм новых врагов хотел взяться за оружие.

«Не берпсь за оружиф и не вмегапвайся в междоусобную войну», восклицает один из земдерожденпых мужей и с этими словами он поражает холодным мечем одного пз стоявш их вблизи братьёв, но и сам падает от брошеннаго издала дротика. Не дольше живет и его убийца — и он пспустил дыханье, которое только что принял. Следуя примеру одного, неистовствует и вся толпа; без чьей-либо помощи убиваютъдру г друга внезапно явившиеся и,з земли братья. Уже воины, которым судьба назначила короткую жизнь, бились окровавленною грудью о холодную землю. Пятеро из иих осталась в живых; один назывался Эхионом. Он, по совету Трптопип, бросил на землю свое оружие, предложил братьям заключить мпр исан помирился с нами. Пришелец из Сидона пользовался дружеской помощью братьёв в своей работе, когда (ИЗО) основал он город согласно приЕазанию оракула Феба.

Уже построены бы.ш Фиивы, Казалось, Кадм, что счаетливц емъбылътыпв ъ изгвапие,—тестем тебе приходился Марс, тещею—Венера. ИИрцбавь сюда детей от такой славной своей супруги, столько сыновей и дочерей, столько внуков, уже Превращен!!!, У

молодых людей, дорогих доказательств потомства. Но, конечно, человеку всегда нужно ждать смерти, а раньше смерти и похорон никого не следует называть счастливым. Среди такого счастия опечалила тебя, Кадм, прежде всего злосчастная судьба твоего внука—незаслуженно выросли у него на лбу рога, п вы, псы, насытились хозяйскою кровью. Но, если разобрать хорошенько, то можно найти в поступке Актеона не преступление, а вину судьбы; чем виноват внук Кадма, если он заблудился? Была гора, упитанная кровью диких зверей. Выл уже полдень—уменьшались тени, отбрасываемыя предметами, посреди неба стояло солнце, когда молодой Гиаатиец стал ласково сзывать своих товарищей, бродивших по уединенным местам. «Товариш;и>, говорить он, «сети наши и оружие в крови звереи: довольно счастливь быд день. Когда Аврора, выехав на своей шафранной колеснице, начнет новый день, мы примемся за то, что хотели делать.

Теперь солнце стоит посередине паба и сушит землю. Кончайте скорее работу п спрайте узловатыя сети>! Спутники Актеона исполняют его приказание, бросают свои занятия.. Была долина, поросшая соснами и колючие кипарисом; называлась она Гаргафией и была посвя],ена охотнице Диане. В глубине до.иины, в уединенном, скрытом десом уголке, находилась пещера, не сдЬланная ни чьпмги руками Природа своею нзобретательностью как-бн подражала искусству, так как свод пещеры быль, словно нарочно, выведен из необделаннаго ноздреватаго камня п легкаго туфа. Справа отъииеш,еры журчал чистый, неглубокий ручей; далеко извивался ои, п трава окаймляла его берега. Здесь обыкновенно омывала чистою водою свое девственное тело богиня лесов, утомясь от охоты.

Когда пришла на то место Диана, то одной пз пнмф, своей оруженоспце, отдала она дротнк, г.олчаи и спущенный лук, другой — снятое платье; две нпмфы сняли с ног богини сандалии, а более умелая, чем

прочия,—КрОЕала, нимфаИсмена, запледаи косу разсыпавипиеся по шее волосы Дианы, хоть у самой нимфы волосы были ра спущены. Нефела, Гиала, Ранида, Псекада и Фиала попробовали воду и, наполнив ею ёмкие кувшины, стали обливать богиню. В то время, как внучка титана мылась по прнвичке, внук Еадма, ОЕОНЧив охоту, ничего не подозревая, бродил по незнакомой чаще и вдруг вопиел в рощу—злой рок привел его туда. Лишь только. вошел Актион в источавшую воду пещеру, как нимфы, увидя мужчину, ударили себя в грудь и внезапно огласили весь лес своими криками, потомучто оне были гола. Своими обнаженными телами стараются нимфы прикрыть Диану; однако выше их богиня целою головою, выдается она над всем. Как заходящее солнце румянит обыкновенно своими лучами облака, как пурпуром рдеет утренняя заря: так зарделась и Диана, когда увиделн её наготу.

Хоть богиня и была окружена толпою своих спутниц, однако склонилась она на бц ьи закинула назад голову. Как хотела бы Диана иметь при себе быстрые стрелы! Зачерпнув воды, сколько было возможно, она брызнула ею в лице Актеону. Омочив его волосы мстящею водою, Диана произнесла следующия слова, предвещавшия юноше беду в будущем:-«теперь разсказивай, что ты видел меня обнаженною, если только тысъумеешь разсказать!» Не сказав более ни одной угрозы, богиня дала окропленной голове Актеона рога долговечнаго оленя, удлиннила его шею, заострила кончики ушей, изменила ноги и руки, длинныя голени п плеча, пестрою шерстью покрыла тело Актеона и сделаиа его робкпм. Бежит сыа Автояои и сам дивится быстроте своего бога. А когда увидел Актеонъв воде свое лице и рога, то хотел восклнкауть: «о, я песчатный!> но не сказал ничего изастонал — то был его голос.

Текут у юноша слезы, но не по человеческому лицу; только ум по прежнему остался у него. Что Актиону делать? Воротиться домой, в царские чехтги — стыдно, скрыться вь

лесу—страшно. Когда думал об этом Актеон, заметили его пен. Первыя подадп знак свонм лаем Меламп и чуткий Инхобат; Ипхобат— собака нз Гноза, Меламп — лакедемонской породы. Бнстрее легкаго ветра летят на то место БамФлаг, Доркей и Орпбаз,—все аркадские пен—сильный Неброфон, свирепый Терон п Лелап, быстроногий Птерел и чуткая Агра, Гилей и зачатая от волка, злая и недавно раненая, вепрем Напа, овчарка Пемеинда, Гарпия с парой щенят, Ладон из Сикиона, борзая собака, Дром, Канака, Стнкта, Тпгр а Алка, белый Левкон, черный Асбол, силач Лакон, быстроногая Аэлла, Той, проворная Киприя вместе с братом Ликиском, Гарпал, заметный по белому пятну на черном лбу, Меланей, косматая Лахна, Лабр и Агриод,—отец их был пз Ерпта, мать—из ЛаЕонип,—Гилактор, собака со звонкпы лаем и другия, — долго было бы перечислять их.

И несется эта стая, желая поймать добычу, по скалам, утесам, и неприступным ущелья, несется там, где затруднителен путь и где его вовсе нет. Бежать Актеон потом места, где нередко охотился, увы, бежит сам от своих-же слуг! <Я Актеон, узнайте своего господина», хотел закричать он, но не мог выразить словами своего желапия, и воези огласпл воздух. Меланхет первый укусил Актера в сдпу, потом п Трендам, а Орезитроф лишался в ногу; эти собаки позже других заводили Актеина, но забежали кратчайшею дорогою чрез горы п загородплп ему путь. Пока трипса удерживали своего хозяина, сбе;карась и остальная стая и впилась зубами в тело Актеона. Уж весь изранен он, стонет и стонет хоть и не как человек, но н не так, как о.иепь, жалобным все оглашает знакомые ему горы.

ГИал Актеон ШИКОЛЕЕГГ!, будто умоляя о пощаде; то и ту, то в другую сторону обраи!,ает ои, словно рука, своп немые взоры. А спутники юпоипц, ничего не подозревая, как п всегда, нан раииляют раз.черную стаю, глазами ищут Актеона; на пе

рерыв зовут они его, как будто его тут не было, жалеют спутники, что ушел Актион и долго не хочет посмотреть на попавшуюся добычу. Актеонъже приподнял на зов голову и хотел-бы конечно, чтоб его небыдо тут и на самом деле, хотел бы он видеть, но не испытывать на себе дикую удаль своих собак. Со всех сторон окружали Актеона псы и, вонзив зубы в его тело, растерзали своего превращенного в оленя хозяина. Различно толковали об ЭТОИИЪ происшествии: одна находили, что богиня поступила слишком несправедливо, другие-же хвалили Диану, говоря, что она достойным образом съумела защитить свою строгую девственность; с обеих сторон приводили доказательства своего мнения. Одна лишь супруга Юпитера не сказала, осуждает-ли она Диаиу или хва лить,—она только радовалась несчастию дома Агенора и злобу, накипевшую в ней к сопернице из Тира, обратила на её родных.

К прежним неприятностям кстати прибавилась и новая: досадно Юноне, что Семела беременна от могучего Юпитера. Богиня начинает браниться. «Что за польза в том что я так бранюсь», говорить она, «мне нужно провести Семелу, и она погибла, если только справедливо называют меня великою ЮЕОНОЙ, если я держу в своей деснице драгоценный скипетр, если царица я, сестра и супруга Юаитера, ПО крайней мере, хоть сестра. Я думаю, что Сумела тайком подсмеивается надо мной и за ничто считает обиду нанесенную моим семейным отношениям. Беременна она — этого еще не доставало.

Вина Сеиелы ясна — у нея вздулся живот; подобно мне она готовится быть матерью от Юпитера, что едва мпе выпало на долю—так гордится Семела своею красотою, Уж лишу а ее красоты; не будь я дочерью Сатурна, если Юпитер не погубить своей Семелы и не ввергнет ее в воды Стикса!' С этими словами Юнона сошла с престола и, прикрывшись золотистым облаком. вошла в дом Семелы, Неиреж

• 70 де разогнала Юнона облако, как приняла вид старухи: седые волосы спадают у ней на виски, кожа изрыта морщинами. Согнувшись и трясясь, идет богиня; даже голос её сделался старческим,—вид Берои, уроженки Эпидавра, кормилицы Семели, приняла Юнона. Долго разговаривала она с Семелою, когда же разговоръза шелъоб Юпитере, Юнона вздохнула. оХотела бия», говорить она, «чтобы это и на самом деле бш Юнитер, по, много у меня причин боятся, что это не он: много людей под именем богов обезчесчивали деломудренных девушев. Недостаточно того, что он назывался Юпитером,—пусть даст доказательство того, что он любит тебя, если только он бог на самом деле. Проси, чтоб Юпитер обнял тебя, взяв с собою знаки своего достоинства, чтобы явился он к тебе в том виде, в каком принимает его могучая Юнона (285>. Такими речами Юнона настраивала Семелу.

Семела стала просить у Юпитера подарка, не говоря, в чем он состоит. «Выбирай» говорит ей бог, «ни в чем не откажу я тебе; чтобы меньше сомневалась ТЕГ, пусть будут свидетелями моей клятвы боги рекн Стикса,—боятся небожители не исполнить обещания, ловлявшись теми богами». Радуется своей-же беде надменная Семела—погубит ее услужливость любовника. — «Явись во мне в таиюм виде», сказала она, «в каком обыкновенно обнимает тебя дочь Сатурна, когда вы вступаете в брачный союз!» Хотел бы Юпитер зажать уста Семелы, но она уж успела—высказать свое желание. Застонал бог, нельзя было ему отклонить Семелу от её желания, как самому нельзя не исполнить своей клятвы. И вот в сильной скорби поднимается он на высокое небо, одним взором своим собрал тучи, дожди с ветром и молниею, гром и недающия промаха стрелы молнип.

Однако Юпитер пытается убавить у себя силы, на сколько это можно,—теперь не тою молниею вооружен он, которую метнул в сторукаго Тифоя,— слпптком уж много было-бы в том суровости. Есть

у Юпитера другая молния, полегче она, меньше сили и огня, меньше ужаса придала ей десница Киклопов; «второю молниею» называют ее небожители. Эту-то и берет Юпитер и входит в жилище семейства Агенора. Не вынесла смертная небесного грома и молния, и сгорела Семела от брачного подарка. Еще недоношенное инежное дитя исторгли из материнского чрева и, если можно только верить этому, вложили в бедро его отца, где дитя было доношено будто матерью. В детстве Вакха тайно от Юноны воспитывала Ино, тетка ему по матери, потом отдали его нимфам Низы; те скрыли Вакха в своих пеш;ерах и вскормили его молоком.

В то время, как это делалось на земле по закону судьбы, когда сохранена была жизнь дважды рожденнаго Вакха,— в то время, говорят, Юпитер, напившись нектара, отложил тяжкия заботы и стал слишком вольно шутить с досужей Юноной. <Сладострастие наверно ириятнее для вас женщин, чем для нас мущинъ«, говорит он. Юнона не согласна. Решились богп спросить, как думает об этом мудрый Тирезий,—он знал любовное наслаждение и мущинн, и женщины. Однажды Тпрезий ударил палкою по спине двух больших склещившихся в зеленом лесу змей, и чудо!—из мущины сделался женщиной. Семь осеней был Терезии женщиной, на восьмую снова увидел он тех-же змей. «Если удар по вас имеет такую силу, что от него изменяется и пол того, кто его наноситъ> сказал Тирезии, «то я теперь ударю вас еще раз!> Когда Тирезий вторично ударил змей, у него стала прежняя наружность и природный пол.

Выбранный судьею решить шутливый спор, Тирезий, конечно, подтвердил слова Юпитера. Говорят, что сильно, но несправедливо рассердилась на мудреца дочь Сатурна и в наказание лишила своего судью зрения: вечная ночь у него в глазах. Всемогущий-же отец дал сдепому Тпрезию дар знать тайны будущаго,—так как нп

одному из богов нельзя уничтожить сделанного другим, почестью смягчит Юпитер наказание Тирезию. Многие приходили ЕЪ славному Терезию, и верные предсказания давал он вопрошавшему его народу по городамъЭонии.Прежде всего исполнилось пророческое предсказание, данное мудрецом голубоглазой Лириопе. Ее неногда обезчестил бог рекн Кефиса,—понес оп ее в своем извилистом течении п не пустид выйдти из воды. Красавица родила доношенного ребенка и назвала его Нарциссом. Еще мальчиком влюблялись в него нимфы. Когда вещаго старца вопросили, доживет ли Нарцис до глубокой старости, он ответил: «доживет, если не увидит себя!» Долго не верили предсказанию прорицателя, но в конце-концов род смерти Нарцисса оправдал пророчество Тиресия и его необычайный дар прозорливости. Уж шестнадцать лет исполнилось сыну Кефиса, и его можно было счесть и за мальчика, и за юношу.

Много молодых людей и девушек влюблялась в Нарцисса, но под красивою наружностью у него скрывалось жестокое сердце: ни одному юноше, ни одной девушке не ответил он любовью. Увидела одна болтливая нимфа—Эхо, как Нарцисс загонял в тенета робких оленей. Не могла эта отзывчивая нимфа молчать, когда кто-либо начинал говорить, не могла и начинать первою разговора. В то время Эхо была живым существом, анезвуком; болтушка и тогда говорила так-же, какъи теперь, хотя могла говорить только последнею. Так наказала нимфу Юаона за то, что не раз могла-бы она застать в горах нпмф, лежавших с её Юпитером, но хитрая Эхо задерживала богиню длинными азговорами, а нимфы в это время убегали. Когда-же дочь Сатурна заметила эту проделку, то сказала: <уменьшу я твой длинный нзык, который иировел меня,—поменьше будешь ты говорить!'» И Юнона осуществила свою угрозу на деле: только

тз ЕО последнею откликается Эхо на слова, последвия слова в разговоре повторяет она. И так, когда Эхо увидела, бродящего по уединенным местам Нарцисса, то влюбилась она в юношу и тайком пошла за ним. И, чем дальше идет нимфа, темъсильнее пылает в ней любовь, с такою же силою, с какою огонь, приложенный к брачным светильниЕам, охватнвает пх пропитанные ярко-горящею серою концы. 0, сколько раз пыталась Эхо подойти к Нарциссу, сказать ему ласковое слово, обратиться с нежною мольбою, — природа не хотела исполнить её желания, не давала пимфе первою начинать разговора, позволяла ей лишь отвечать, когда заговорят другие. Однажды Нарцисс отделился от обш;ества свопх верных сверстников.— «Есть-ли кто здесь?> заЕричал он.—«Здесь» откликнулось Эхо. Дивится Нарцисс, счотрит он вокруг и громко кричит:«иди сюда!»—Эхо зовет его со своей стороны. Осмотрелся юноша и увидЬ-л, что никого нет.

—<иЧтобежпшьтыотъменя?> говорить Нарцисс п те-же слова получает в ответ. Введенный в заблуждение переменным отголоском, Нарцисс продолжает перекликаться. «Сюда!» воскликнул он. «Сюда», доносит и Эхо; пи на одну речь не откликалась нпмфа охотнее. Испугалась Эхо своих-же слов, вгатла опа из лесу, чтобы обнять руками милую для нея шею. Но Нарцисс побежал от нимфы. «Не обнимай меня своими руками», говорить он ей, убегая, «скорее умру я, чем подружусь с тобою!> «Подружусь с тобою» только и донесла Эхо. Исчезла в лесу пристыженная нимфа и от стыда скрыла лицо свое в зеленеющей.листве; с тех пор в уедпнеипых пещерах таится она. Но не перестала Эхо любить Нарцисса, усилилась её любовь от оказываемого ей презрения. Иссушила педаш,ая покою страсти тело бедной нимфы, от худобы стянуло у пей кожу, иссохло все тело, остались в Эхо только голос да костп.

Потом остался лишь голос, тело-же, иоворяг, обратилось в камень.

С тех пор таится Эхов лесах, но в горах её не видно; опн голос уцелел в ней, и слышать тот голос все люди. Как раньше презирал Нарцисс любовь к нему уужчин, так был он равнодушен к Эхо п ЕЪ другим речным н горным нимфам. Тогда один пз презираемых воскликнул, поднимая руки к небу, <пусть же полюбит и Нарцисс, пусть же и он не найдет в любви утепиения!> И вняла Рамнузия его справедливой мольбе. Был один чистый (безтинный), сверЕавший своими светлыми водами, источникт.Бе приходили к нему ни пастухи,ни пасшияся в горах козочки, ни какой-либо другой скот; ни одна птиц а, ни один зверь, ни один уиавипий с дерева сук не мутили его вод. Вокруг источника росла трава; соседний, непроницаемый для солнца лес не давали земле нагреваться и влагою поддерживал растительность. Туда-то и пришел Нарцисс, утомившись от любимой им охоты и от зноя.

Заглянул юноша в источник.В то время, как страстно хочет Нарцисс утолить свою жажду, в нем растет другая жажда—любви. Когда стал юноша пить, то влюбился в то лицо, которое увидел он в воде. Безнадежно влюбляется Нарцисст, думая, что его отражение живое существо, самому себе дивится он; как статуя из паросскаго мрамора, недвижно впивается юноша в свое же лнио; распростершись по земле, сыотрит он па свой двойнпк, на свои глаза, блестевшие словно звезды, на волосы, не уступавшие по красоте волосам Вакха илп Аполлона, иа щеки, ие иокрывшияся еще пухом, на белую свою шею, на красивый ротик и румянец лица, смешаннып с белвзною,—всему дивится Нарцпсс, дивится самому же себе. В самого себя влюбился неразумный юноша, самим собою восхищается тот, кем восхищались другие, самим собою увлекается он.

В одно время и сердится Нарцисс, и пылаег любовью—ведь сколько раз пояапрасву целовал он лукавый источипк, сколько раз про

втягивал он ии воде свои руки, чтобы обнять шею, которую он там видел, и, конечно, не мог схватить самого себя! Недоумевает Нарцисс, на что он смотрит, и иссушает его то, на что он смотрит, даже глаза юноши не могут заметить обмана. ЛегЕоверный, зачем понапрасну увлекаешься ты переменчивым свопм ДВОЙНИЕОМЪ,—никогда не добьешея ты того, чего хочешь, отойди,—погубить тебя то, во что ты Блюблен! То, на что смотришь ты, отражение твоего же лица, ничего особеннаго в том нет, с тобою приходит оно, с тобою и остается, оно и ушло бы с тобою, есдиб ты мог только уйдти. Не может Нарцисс оторвать своего взора от источника, не хочет он есть, не хочет и отдохнуть; лежит юноша на густой траве игибнет чрез самого себя. Немного приподнялся Нарцисс и протянул руки к окружавшему его лесу.

«О лесъ>, говорпт юноша, «страдад лп кто пз-за любви так жестоко, как я, — ведь тебе известио хоть что-нибудь об этом,—много людей находили в тебе удобное убежпш,е. Припомни же, кто так страдал из-за. любви на твоем веку, как я,—ведь тебе так много лет. Любуюсь яи смотрю на того, кто мне нравится, но хотя и вижу его, и люблю, однако не могу узнать, кто он, так сильно обманываюсь я, влюбленный! Тем сильнее мое горе, что не безпредельноеморе, ни дальний путь, ни горы, ни стены с запертыми воротами отделяют нас друг-отъдруга,—мелководная струя недает нам сблизиться. Отрокх, С£МЪ ты хочешь, чтобы нленялвсь тобою, — вЕдБ всякий раз, как я наклоняюсь к воде своими устами, и ты также ирпЕасаешься ко мне свопм горделивым лицем! Подумаешь, что нам молшо прикоснуться друг к другу—так мало препятстБИе, которое мешает сдедать это влюбленным! Выходи сюда, кто бы ты пи был!

Зачем проводишь ты меня, безподобнып отрок, зачем желанный, удаляешься от меня,— ведь лице мое п года не такие, чтобы от них можно было убежать, в меня влюблялись даже нимфы! Не знаю я, но на

деюсь, что, судя по твоему лицу, тн мне друг; когда я пропростпраю к тебе руки, итн со своей стороны открываешь мне свои объятия, когда улыбаюсь я, улибаешься и ты, даже часто, когда я плачу, и ты иролпваешь слезы; дружески отвечаешь ты п на мою речь, и ты произносишь слова, когда я говорю сизоим красивым рогпкоы, но не доходят они до моего слуха. Чувствую я, что прельщаюсь самим собою, не обманываюсь в своем образе, от любви к себе гибну я, сильною страстью к себе пылаю я. Что мне деиать? Своей-ли любви буду добиваться я, или буду просить, чтоб полюбили меня. Да и к чему наконец буду я добиваться этого,—со мною предмет моей любвп, но обладапие-то им и сделало меня несчастным. О, еслиб могъя выйти из своего тела! Желал бы я, чтобы предмет моей любва находился вдали от меня,—иеобыкновенио такое желание во влюблен ном.

У;к истощаются от горя мои силы, недолго остается мне жить, в цвете лет }умираю я. И не тяжело мне смерть: печаль моя прекратится с нею. Тот, кого люблю я, хотел бы, чтоб я был долговечнее: теперь мы двое, как жили душа в душу, так и умрем вместе!> Так говорил Нарцисс п снова вернулся он, неразумный, и;ъ своему образу; проливая слезы,смутит юноша воду, от влияния отра. жение его лица сделалось не ясным. Когда же увидел Нарцисс, что оно пропадает, то закрпчал: «зачем бЬжпшь ты от меня? Останься, безжалостный, не покидай влюбленнаго, дай хоть посмотреть на тебя, дай ппщу несчастной страсти, если нельзя ирпкосиуться к тебе!» Скорбпт Парцпсс: спустил он с плеч свою одежду и стал бить голую грудь своими белыми руками.

Слегка зарделась поражаемая грудь, подобно тому, как обыкновенно ифаснеет яблоко,—одна половина его бела, другая красновата, или как покрываются багрянцем, внся на миожестве веток, еиде недозрелые грозды винограда. Когда снова взглянул Нарцисс в чистый всточаиЕЪ, ю не вынесла больше его душа. Как от легкого

жара тает желтый воск, как обыкновенно исчезает при солнечных лучах утренняя роса: такътаетъот ъ любви обессиленный Нарцисс, постепенно изнуряет его безумная страсть. Пропал на лице у юноши румянец и белизна, нет в неы бодрости и силы, нет той красоты, которую недавно так восхищалась и за которую его некогда полюбила Эхо. Когда увидела нимфа Нарцисса, то заскорбела и она, хотя гневалась на него, помня про свой позор. Как воскликнет бедныи отрок: «горе мне!», так вслед за ним те-же слова повторить п Эхо. Когда в грудь ударял себя Нарцисс, тоже самое, рыжая, делала и Эхо. «Горе ыне, напрасно любимый отрок!»—таковы были последниа слова гдядевпиаго в воду Нарцисса, те-же слова повторила и Эхо. «Прощай,-» говорит юиоша, «прощай,» повторяет и Эхо. Опустил Нарцисс на зеленую траву свою усталую голову, и смерть смешала его очи, удивдявшияся красоте их обладателя.

Когда в область Аида вошел Нарцисс, то дажеитам смотрелся он в воды Стикса. Оплакали юношу сестры его Наядыи положили на тело брата свои обрезанные волосы; плакали над пим Дриады, стонам их вторила и Эхо. Уже хотели складывать костер, зажигать погребальные светильники и приготовлять носилки для умершего, по нигде не могли найти тела Нарцисса: вместо его нашли -желтоватый цпеток с белымп лепестками в середпне.. По всем городам Ахаии разнеслась заслуженная молва о пропитании Тпрезия;славпыии стало имя предсказателя. Один Петей, сып Эхиона, не читавший богов, не верит случившемуся; смеется он яад ирорацанием и укоряет вещего, старца в том, что в наказание лишее он зрения. Покачал Тврезий своею седою головою и скавал: «как был бы ты счастлииии, еслпб и тебя лишили зрения, чтобы не видеть тебе обрядов в честь Вакха.

Наступить время, и я предчувствую, что б.узко оно, когда придет в твое царство юный.Либер, сын Семен. Если ты не прочтешь его

жертвоприношениями в храмах, то на тысячу кусков растерзают тебя; леса, мать свою и теток обагришь ты своею кровью. И это случится, так как ты не почтишь бога, но раскаешься в том, что не поверид мне слепку!» Прогнал Тирезия за подобныя речи сын Эхиона. Но оправдались слова слепца, исполнилось его предсказание: пришел Либер. Дрожвт земля от радостных кликоз, толпою идут муя!ья вместе с женами и с молодыми девушками, чернь со знатью—бегут смотреть на неведомые обряди. «Что забезумие поразило ваши умы, потомки Марса, дети дракона,» ВОСЕЛИ цает Пентей, «неужели звонкие кимвалы, изогнутыя трубы и чары имеют такую силу, что с теми, которым не были страшны вопнский меч, ни труба, пп ряды врагов с обнаженными мечами, совладали вопли изстуиленных пьаных женщин, толпа развратных Вакханок и ничтожные звуки тимпанов?

И на вас глядя, дивлюсь я, старцы,—долго плыли вы по морю, назвали это место Тиром, здесь поселились вы, а теперь без боя позволяете распоряжаться собою! Дивлюсь яи на вас, воины: по годая вы смелее других и ровесники мне, — не прилпчнее-ли вам держать в руках оружие, а не тирсы, голову покрыть шлемами, а не венками? Умоляю, вас, вспомните, какого вы происхождения; будьте смелы, как тот дракон, который эдип убил многих; в бою за источники и озеро он погиб, вы же победпте в борьбе за свою славу. Сильных предал дракон смерти, вы победите слабых и вновь напомните о славе своих отцов. Если роком не суждено долго существовать Фявам, то пусть бы осадныяорудия и воины разрушплп пх стены, пусть бы звучали мечи и трещ,ал огонь, а то без бедствия несчастны мы; не скрывать свое положение сдедовало бы тогда нам, а ондакипать его, не стыдно было бн в то врема проливать слезы.

Теперь же Фивы берете) безоружного мальчика, который не любит ни войны, ни оружия, ни езды на конях: порою умащепы его волосы н украшены венком из

мягкого плюша, золотом вышиты его пестрые пурпурные одежды. Но я сейчас заставлю мальчишку признаться, что джет он, кто у него отец, что сам придумал он служение в свою честь, — только не приносите ему жертв. Не умно-ли иоступил Акризий, — с презрением отнесся он к вымышленному богу, а когда последний подошел к воротам Аргоса, царь велел их запереть; неужели же испугаются пришлеца Пентей и его Фивы? Идите скорей», приказывает Пентей своим рабам, «идите и притапи;ите сюда связанным предводителя Вакханок, жпвей исииолнайте мое приказание!» Напрасно порицали намерение Пентел дед его Кадм, Атамант и множество других родственников, напрасно старались они уговорить его: еще сильнее разгневался Пентей от их советов; сердится он, что удерживают его, растет неистовство царя, сами увещания вредят ему.

Случаюсь мне видеть поток: пока ничто не мешало ему течь, тихо и с небольшим шумом сбегал он вниз, но, где струиться ему мешали деревья и нависшия по сторонам скалы, пенился поток и волновался, делался яростным от преград. Но вот возвращаются обрызганные кровью рабы Пеняете на вопрос их господина, где Вакх, они отвечают, что пе нашли его. «Но мы схватили одного из его спутЕИЕОв, присдуживавшаго при священнодеиствиах,» говорят рабы и отдают Пентею некоего Тирренца со связанными на спине руками, — этот человек участвовал в таинствах в честь Вакха.

Сердито взглянул Пентей на Тирренца, с трудом отсрочил он его казнь. '•Осужденный на смерть в нример другим, скажи мне, как зовут тебя и твоих родителей, откуда ты родом н зачем принимал участие в неввданных, привлекающих много народу, таинствах?» говорить Пентей.—«Зовут меня Акетомъ», без страха отвечает Тирренец, родом я из Меониии; родители мои и.з простаго зиания. Отец не оставил мне в наследство ни выносливых

волов для обработывания земли, нп руноносных овец, никакого другато скота—беден быд он. Сетью и удочкой любил отец ловить, а Епишевым шестом вытаскивать сеть с прыгающею рыбою. Искусство это составляло его имущество, и, обучая меня этому искусству, отец говорилъ(59 j ): «иреемнпк и насдедиик мои, прпин от меня, что я в состоянии дать тебе,» и, умирая, ничего не оставил мне, кроме моря; одно море, можно сказать, иолучпл я в наследство от отца. Чтоб не держаться мне постоянно у однех скал, я вскоре иосле его смерти научился править рудем, — научился различать глазами дожденосиое созвездие Оленийскои козы, Тайгеты, Гиад и созвездие Медведццы, стал я знать и места, где дуют ветрн и где есть удобныя для судов гавани. Однажды, нлнвя в Делос, я пристал к берегу острова Хиоса; правя вёслами в правую сторону, я причалил судно к берегу, быстро выскочнл из лодки и пошел по мокрому песку.

В то время ночь была на исходе. Лпшь только начала краснеть заря, явстал, товарищам своим ведел запастись свежею водою и показал пм ведущую к реке дорогу, а сам стал смотреть в даль с высокаго холма, чтобы узнать, какова будет погода. Потом я созываю своих товарищей и иду обратно к ЛОДКЕ. « ВОТЪи мы!» первым из спугников откликается 0()[;ельть. Он вел по берег;.' женоподобного ма.иьчпка; последние, по мнению корабельщика, был как бы добычею, которую нашли они на нустынноы поле. МадьчпЕ шатался, подобно опьяневшему или сонному, п поспевал с трудом. Я стал смотреть на на его оде;кду,лицо и походку и не заметит.и ничего, по чему можно было бы принять мальчика за смертного. Удостоверившись в том, я сказал товарищам: Лгакое большинство облачено в это тело, л не знаю, но верно то, что в нем скрывается божество.

Кто бы ты ни был, будь мплостпв к пал, дай успех в нашем предприатип, прости и монх товарищей!»—«Не трудись просить за иас.» говорит Ди!:тий(С)15);

никто кроме его не мог быстрее взбираться на верхупиЕи раины и спускаться вниз по канату. Одобрили слова Диктия и Либий, и белокурый кормчий Медант, и Алкимедонт и Эноней,—возбуждавшик рвение гребцов, а криком своим дававший веслам отдых и мерное движение,—и все другие: так ослепило зх желание добычи! — «Не позволю я, чтоб корабль насильно взял на себя бога, — распоряжаться здесь могу только я!» С этими словами я стал, чтобы не допустить корабельщиков взойти на корабль.Рассвирепел Ликаб,самый дерзкий из всех; изгнан он бал нз одного этрусскаго города, ссылкою наказан за страшное убийство. Когда я продолжал не пускать Ликаба, то он сильно ударилъменя кулаком по шее, сбил сног и выбросил бы в море, еслиб я, хоть п вне себя от страха, не удержался за капать. Хвалится своим поступком толпа негодяев.

Тогда наконед Вакх —то был он — как бы проснулся от крика и иришел в чувство, словно выппл вина. «Что вы делаете? Что зашумъу вас?» говорить он, « какънопалъя сюда, скажите мне, корабельщики, куда хотите вы везти меня?»—«Не бойся», отвечает Вакху Прорей, «скажи только, к какой гаванп же.иаешь ты пристать, и мы высадам тебя на ту землю, на какую хочешь». «К Наксу плывите вы, Накс мое отечество, радушно будете вы приняты на этом острове,» говорить Вакх. Морем и всеми богами клянутся лжецы, что желание бога будет исполнено, и велят мне поднять паруса на расписанном корабле. Накс лежал вправо, на-право ноплыл и я, распустпв паруса.—(Что делаешь ты, безумец, помешался что ли ты?»говорпт ыне Офельт,«повороти влево!> Одни говорить про себя, чего хотят они, большая часть показывает знаками, другие-же корабль;иЕи шепчут мне наухо.

Изумившись, я сказал: «пусть'же кто другой правпт кораблемъ», п ушел, чтобы, как кормчему, не содействовать преступлению своим искусством. Все корабельш;ики начинают ругать меня и роптать. «Конечно, в одном тебе все Пгевращенис. в

наше спасеяиеии сказал один из них — Этеадн, я заетувид мое место, сам стал исправлять мою должность, но попднл в сторону противоположную Наксу. Тогда Вакх притворился, будто теперь только заметил обман, и, смотря вдаль на море с кривой кормы, как бы плача, сказал: «корабелыциЕИ, это не та земля, на которую вы обещали высадить меня, это не та земля, о которой я просил вас. За что вн наказываете меня? Честь лп для вас, если вы обманете меня; ви—молодежь, я — мальчик, вас много, я — одинъ». Заплакал я при этом, а мятежная толпа стала смеяться над моими слезами. Еще быстрее понеслась по морю судно, когда корабельщики налегли на весла. Самим Вакхом клянусь тебе теперь; нет бога могущественнее его: я разскзз:у тебе столь же истинное, сколь кажется оно не вероятным: среди моря остановился корабль, словно он находился на твердой земле, в гавани.

Удивленные корабельщики продолжают грести веслами, поднимают паруса, пытаясь плыть с удвоенною силою, но ветви плюща опутывают весла, извиваясь, тянутся вверх и украшзют царуса своими тяжелыми кистями. Бог-же облекает свое чело венцом из виноградных гроздей, берет обвитый виноградного листвою тирс, и вокруг Вакха появляются призрачные тигры, рыси и кровожадныя пестрыя пантеры. От безумия-ли, или от страха корабельщики повскакали с своих мест. Первым начал чернеть Медонт; искривилось его тело, изогнулась спина. «В какое чудовище обратился ты!» говорит Медонту Ликаб, а когда он говорпл, у самого загнулся нос и обратился в шпрокий зев; чегоуею покрылась его затвердевшая кожа.

Когда хотел ЛибиГи грести не повпновавшимися ему веслами, то скоро заметил, что руки его сталп короче; не то руками можно было назвать их, не то плавниками; другой ииорабельщпк, желая ухватиться руками за витые канаты, заметпд,что рукъ(б80)у него нет; без рук, изгибаясь, прЫ' гнул он в воду; раздвоился конец его хвоста в внде ро

гов луны. Со ''сех сторон бросаются в море превращенные в дельфииов корабельщики, сильно брызгаются они н то ныряют в глубь моря, то снова выплывают на поверхность; стадаып играют дельфинн, резвятся они, подпрыгивая; вбирая воду своими широкими ноздрями, опять вннускают ее на воздух. Изх двадцати человек—столько ехало на нашем корабле — остался только я один. Испуганный задрожал я вне себя от страха, но бог ободрид меня,—«не бойся », сказал он, «правь ЕЪ ДИП!> Прибывъна этот остров,я принес Вакху обильную жертву. «Долго слушал я твои разсказы>, говорит Акету Певтей, «ты для того разсказнвал мне, чтобы постепенно утих мой гн;6в. Рабы, сейчас-же схватите вы этого человека, жестокими пытками истерзайте ему тело, к теням Стикса пошлите его!» Немедленно схватывают Тпрренца Ракета п заппрагот его в хорошо охраняемое жилище.

Но в то время когда готовят, согласно приказанию Пентея, ужасння орудия нытЕи—жедезо и огонь,—в то время, говорят, сами собою отворилась дверп темницы, сами собою спали оковы с рук Акета, нпкто не снимал их. Сын Эхиона не верит и этому. Никого не посылает он, а сам идет туда, где дрожал от криков и громкого нения Вакханок избранный для таинства Вакха' Киферон. Как ржёт и рвётся па бой ретивый конь, когда на войне трубач дает зак звучною трубой: таки ИИентеи оглашает воздух СВОИМ ДОЛГПМЪ БрИЕОМЪ, СЛЫШИТЪ ВОСЕЛИЦанИЯ и снова начинает гневаться. Края Киферона окаймлял лес; почта ВЪ глубине его находилась безлесная, отовсюду открытая долина. Мать Пентея первою замечает, что непосвященный в таинства сын её смотрит на нпх с того места. Первою пришла она в исступление и подбежала к Питью, первою поразила своего сына, бросив в него тирсои.

«Сюда, помогите мне, обе сестры», кричит она, «этот вепрь самый огромный из тех, которые водятся в нашей земле,